Столкновение

«Бытовуха убивает любовь» – примерно такая формулировка считается уже народной мудростью. Она проверена годами парами, у которых романтический флер рассеивается под общей крышей. Зарождающиеся чувства так и остаются розовым напылением на сердце и мозге, не дойдя до следующей стадии – трансформации в плотную оболочку. Там уже любовь не что-то инородное и поверхностное, а стойкая часть сердца и сознания.   Но «трудно было и мои вещи погладить?», «я же просила хлеб после работы купить!» и т.д., и т.п. фразой за фразой забивают гвозди на крышке гроба счастливой совместной жизни.   Кто смог всё-таки выстроить в доме гармонию, мирно усадить на долгие годы за обеденный стол каждое из «освободи уже ванну» и «не клади вещи на мою полку» – цитат не слагают. Просто любят друг к друга, и быт для них становится инструментом, который помогает, а не разрушает. Нужное количество сахара в чай, неожиданное блюдо на ужин или подарочки, оставленные на столе, – как способ молча сказать «я тебя люблю» даже спустя много лет отношений.   Лена с Олей выбиваются из этой классификации. Сейчас, спустя уже несколько месяцев совместной жизни, быт для них – это не монстр, не инструмент, а роскошь. Последнее время студия усерднее тянет на себя одеяло, претендуя на звание уже не «второго дома», а главного.   Максим Фадеев в вопросах продюсирования – гончая собака, всегда ею был. Его чуйка и нюх с точностью определяют, где больше «добычи» – внимания публики. И сейчас, нащупав авторский стиль группы, он начинает двигать «Серебро» к мировой сцене. Его телефон все чаще нагревается от количества рабочих звонков, сухость в глазах из-за усталости раздражает и заставляет их периодически потирать, пока машина везет на очередную встречу с партнерами и другими важными людьми, которых Макс уже не может сосчитать за последнее время.   Все ради якоря, брошенного на мировую сцену. Чтобы зацепится там покрепче. Это требует колоссальной отдачи от коллектива – и девушки отдают. Добровольно жертвуют покоем, однако баланс нагрузки сбился, и чаша весов теперь сильнее давит на плечи Оли. Изменение динамики началось 3 месяца назад, когда Макс непринужденно, по телефону, задал ей внезапный вопрос: «Как тебе идея написать в соавторстве текст нового трека? На английском, будем выходит на другой уровень».   В тот момент у Оли глаза шире стали, удивление смешалось с взрывом дофамина. Ее встречный вопрос – «а почему я?» – прозвучал тогда очень радостно, поэтому ещё не произнесенное согласие девушки стало для Макса уже очевидным. Оля не видела его сдержанной улыбки по другую сторону трубки – он был рад, что сделал правильный выбор. А выбор оказался не случайным: Фадеев, как и вся команда, знал про страсть Оли к поэзии и хороший уровень иностранного .   Неожиданное предложение стало для Серябкиной знаком, что она все делает правильно, её труды не зря. Многолетние труды. Ещё в детстве она брала песни Майкла Джексона и других артистов и писала свой вариант текста на русском языке. Время шло, Оля задувала всё больше свечек на фирменном домашнем торте мамы – традиция их семьи на дни рождения. Вместе с цифрой на открытке менялись и увлечения Серябкиной: постепенно Майкл Джексон отходил на задний план, уступая авторской поэзии Оли.   В средних классах появилась красная тетрадка в клетку, где вместо чисел Оля складывала буквы в рифму. Тогда маленькая поэтесса ещё по-детски, робко, не рассказывала о своем хобби, тетрадку убирала подальше, между учебниками.   Ближе к старшим классам фирменным подарком Оли стали уже окрепшие стихи. Девушка аккуратным почерком вырисовывала их внутри открыток и вручала только самым близким людям. Позже бумагу заменили соцсети, и её стихи стали дополнять фотографии на странице.   Мама с детства привила Оле любовь к литературе, и ранняя встреча с книгами повлияла на девушку – всю осознанную жизнь слова для нее очень многое значат. У них сила огромная. Поэтому, получив предложение от Максима, Оля практически сразу дала ответ.   Она повзрослела, уже не школьница, трепетно пишущая стихи только для избранных. У нее есть жизненный опыт, уверенность и невероятно удачные условия, чтобы ее авторское творчество вышло за рамки тетрадей, открыток и постов. В тот день Оля сказала, что даст точный ответ Максиму на следующий день – взяла время, чтобы трезво оценить, сможет ли сделать все в лучшем виде. Именно в лучшем, потому что ответственность растет, её текст услышит страна и даже заграница.    И с того момента, как согласилась, она находится в плену собственного желания творить. Конечно, обстоятельства строят вокруг нее рамки – Максим дал курс на английский текст, ложащийся на динамичную и драйвовую музыку. Акцент на энергию, веселье, которое Оля будет дарить людям своим сочинением, а всё трио солисток – харизматичными исполнением.   Вдохновение все же приходит без предупреждения, и в сумке теперь всегда лежит маленький блокнот с рукой, чтобы успеть всё зафиксировать, если заметок в телефоне нет под рукой. И Серябкиной нравится это состояние наполненности. Её и так врожденное любопытство будто немного подкрутили, и моторчик сейчас работает в два раза быстрее. Правда, спустя месяц, помимо основной работы в группе, поток идейных исканий иногда сбивает с ног, накрывает волной повышенной усталости. Потому что Оля ответственная.  Потому что «Серебро» для нее не просто группа и работа – это еще и Лена рядом. Дома в кровати, за кухонным столом, который Темникова всегда сразу же начисто протирает и ворчит, если Оля опять оставила там крошки. Это волнующаяся Лена на соседнем кресле в самолете, уверенная и собранная голубоглазка на сцене – и Оля хочет, чтобы эти глаза, эту харизму, эту жизнь в Лене увидела публика всего мира. «Серебро» для Оли – это не только место для самореализации как автора, хотя и это, конечно, тоже.   Серябкина начала работать теперь и дома – если перечитку черновиков в сотый раз и новый звук зачеркивания ручкой можно назвать работой, а не жгучим желанием «лучше-лучше-лучше».  Глаза уже слипаются и щурятся от яркой лампы,бросающей свет на исписаный лист на столе. В правом углу жирными линиями обведено «Mama Lover» – один из лучших вариантов названия песни. Оля не теряет времени зря и, пока Лена принимает ванну, перечитывает наброски текста. Фоновый шум воды, ночная Москва за окном медитативно влияют на сознание, помогает абстрагироваться – только рифма никак не лезет в голову, что начинает уже раздражать:   – Don't wanna stopping the track…, – губы еле шевелятся, повторяя строчку, как мантру. – …the track. Back? Black? Причем тут black вообще, – устало на выдохе шепчет Серябкина, отворачиваясь к окну, в сторону кровати. Голова на автомате опирается на руку, а глаза гипнотически смотрят куда-то сквозь стекло, на смольное небо над уличными фонарями. И чем дольше Оля вглядывается в разные оттенки черного, которые подкрашивает желтоватое свечение на столбах – тем сильнее в ее голове затихает музыкальная мантра из одной строчки. От перенапряжения картинка в глазах начинает мутнеть и расплываться. Вода уже не шумит. Лена на косяк облокачивается и улыбается, когда видит уснувшую за столом Олю. Подушку ей заменила собственная рука, лежащая под головой. Вокруг Серябкиной в комнате темнота, и только лампа подсвечивает её силуэт – она как трудолюбивый мотылек, который светит даже когда спит. Темникова ведет взглядом по волосам, что так красиво сейчас блестят под лампой, россыпью растекаются по спине и приподнимаются так спокойно, в такт дыханию. С такого ракурса Лена не видит лица, но её мозг сам картину в голове дорисовывает – потому что наизусть уже знает.  Лучи лампы немного долетают до кровати, и в полутьме Лена замечает, что у Оли не хватило сил расправить постель для сна. А спать хочется. Темникова с умиленной ухмылкой едва цокает и аккуратно подходит со спины к спящей красавице. Подушечками пальцев мягко ведет по макушке, вырисовывает плавные линии – как скульптор при работе с хрупким творением. Но её Венера Милосская по прежнему спит, не реагируя на касания. Только передвигает руку, чтобы удобнее подложить её под голову, и случайно обнажает черновик на столе.  Лена действительно хочет спать и делать это не в одиночестве, поэтому рука начинает более ощутимо массажировать голову Оли. Визави движениям она чуть наклоняется к девушке, чтобы увидеть любимое сонно-непонимающее лицо, и взгляд цепляется за исписанный лист на столе. Серябкину будто несет откуда-то из глубины сознания обратно, и она плавно возвращается в реальность, ощущая приятные прикосновения. Оля еле открывает глаза, и её взгляд врезается в аккуратный профиль Лены, устремленный в сторону стола. И Оля спросонья замирает – чтобы движения до приятных мурашек не прервать, дольше задержаться на таком милом и сосредоточенном выражении Темниковой. Та брови немного сводит, увлеченно что-то с усилием изучает и не замечает долгожданного пробуждения.  – Подглядываешь? – с ехидной улыбкой хрипло отзывается Оля. Лена поворачивается к девушке, и игривые искорки в сонных глазах сразу же овладевают Темниковой. Она подхватывает это настроение и наклоняет голову параллельно полу – пародирует Олю, что так же сейчас лежит на столе: – А тебе одеяло сюда дать или все-таки на кровать пойдешь? – с озорной улыбкой она прерывает массаж головы, ясно давая понять, что вопрос риторический. – Ну мышь…, – Оля знает, какое ласковое обращение может обезоружить Лену. - Верни обратно, – с сонной хрипотой просьба звучит скорее как приказ, на что Лена хмыкает, выпрямляясь около стула Серябкиной: – Чтобы ты тут уснула? – возмущается, но массаж возобновляет. Оля снова попала в цель. И, сама того не понимая, закидывает мишень новыми стрелами с афродизиаком: у нее глаза закрываются, как у кошки, когда ту гладят. Уголки губы довольно чуть растягиваются. Оля ластиться, голова инстинктивно подстраивается под направление руки Лены, и от удовольствия каждый сантиметр расслабляется, голос в бархат окутывает: – Если ты будешь так делать, то готова хоть тут спать, – и от такого звучания внутри Темниковой приятные покалывания проходятся волной в районе живота. Уверенность пошатывается: – Милая, – обращение получается с предыханием, и на Лену сразу же с искоркой смотрят два чуть приоткрытых глаза, – вставай уже. Спать ужасно хочется и желательно с тобой рядом всё-таки. Она не успевает сделать шаг в сторону, как Оля выпрямляется на стуле, и её ладони сразу оказываются на щеках девушки. Серябкина чуть наклоняет Лену к себе, чтобы коснуться губами её язвительных, до одури милых и родных губ. Поцелуй не обжигает, не кусается возбужденным пламенем. Он плавный, ласковый, их губы, как шелковая ткань, скользят друг по другу, разделяют усталость, накопленную в течении дня. Лена одну руку мягко на шею Оли кладет, подушечками кожу согревает, а другой ладонью касается затылка девушки, чтобы возобновить массаж. Серябкина практически мурчит в губы от таких касаний, нежность не помещается внутри нее, хочется через тело выплеснуть ее, сжать сильно.  Оля не отказывает своим желаниях – прерывает поцелуй, чтобы встать со стула и обнять Лену. Талию окольцевать, прижаться, удар сердца своим сердцем ощущать. Лена вжимается в ответ, глаза закрывает, вдыхая аромат шелковистых волос и остатков парфюма. Психологи говорят, что рядом с любимым человеком хочется спать. Обычно Лена не очень им доверяет, но не сейчас, когда её тело за минуту обмякает в нежных руках, расслабляя и мозг.   Лена маленькими шагами начинает отходить к кровати, не выпуская Олю, вдыхая её уже совсем слабые нотки парфюма, окутывающие волосы и кожу. Вдруг Темникова чувствует сопротивление.  – Оль, – с нечитаемой в полутьме эмоцией она поворачивается к лицу девушки, что пытается отсрочить их сон. – Все, скоро ляжем! Я ещё 5 минут попишу и спать, – в глазах сверкает детский энтузиазм, когда Оля парирует на опережение. Но в следующую секунду Лена наваливается на нее, и они обе падают на кровать.  – Лен! – Серябкина чуть толкает девушку, устроившуюся на ней, – Могла бы и словами сказать, а не кидаться! И хоть Оля и ворчит, но аккуратно заправляет Темниковой за ухо выбившуюся прядь, падающую на лицо. Подушечки пальцев случайно проводят по чувствительной коже на ухе.  – Пыталась. Ты не слушаешь, – свет от лампы почти не долетает, и кровать погружена в темноту. Нежность в глазах Лены немного омрачается хмурыми бровями, но это остается незамеченным. – Завтра обеим вставать рано, а ты по ночам даже работаешь, Оль. И Лене хочется достучаться, ласковый голос берет другой тон, прорезается твердость, на которую Оля лишь устало улыбается: – Не будь злюкой, – палец невесомо поглаживает скулу напротив. – Это не работа, а…ну, пусть будет писательское вдохновение. Оно приходит когда хочет, понимаешь? – Я не спорю, писатель, – Лена со вздохом аккуратно перемещается, ложась с боку от Оли лицом к ней. – Но надо разграничивать время, блин…Хотя бы иногда находить место и для обычной домашней жизни. У Лены в интонации прорывается слом, хоть девушка и пытается сохранить внешнюю непоколебимость. Не для Оли, в сумраке она её не видит, а для себя, чтобы под контролем держать свое спокойствие.  – Это временно, мышь, – Оля чувствует легкое напряжение, и ей хочется в темноту вглядеться, чтобы эмоции в голубых глазах увидеть, но тщетно. – Я хочу сделать для нас достойную работу, чтобы все-все-все узнали, – она пододвигается ближе к Лене, говоря почти в губы, – какие мы крутые. Для этого надо мне немного больше поработать.  Но поцелуй в ледяную корочку обёрнут, длится пару секунд, и Лена первая разрывает контакт. В её касании чувствуется скованность, на что Оля с настороженностью начинает хмурится. Темнота лишила её главного языка общения с Леной – взглядов.  Лена с замиранием в сторону лица Серябкиной смотрит. Слова Оли запустили внутри странную реакцию: будто кожу на секунду оттянули и неприятно скрутили. А потом сразу же отпустили. И сейчас вроде никто не трогает, а место ноет, горит. Лена не понимает, чем Оля вызвала такую реакцию, но ощущает это где-то очень глубоко в груди. И уже не в первый раз такое.  По прохладной простыни скользит рука, добирается до ладони Лены и теплым касанием заземляет девушку. Темникова на автомате опускает взгляд вниз, сквозь мрак словно видит, как пальцы Оли хаотично рисуют на её ладони. Они несколько раз проводят по маленькому шраму на указательном пальце, который не видно, но Оля знает про него. Пальцы так плавно двигаются, будто хотят растворить след пореза, нежностью убрать его с кожи.  В ту же секунду Лене становится неловко за свои негативные чувства, природу которых она не понимает. На сердце появляется неприятный скрежет, и хочется грудную клетку почесать, чтобы убрать его.  – Знаешь, я горжусь, что ты работаешь над текстом. Правда, – Лена решает первой прервать затянувшуюся паузу. Говорит честно и ласково, чтобы не портить Оле настроение – но в глубине что-то гложущее сидит, и слова звучат приглушено. Лена переворачивает ладонь, соединяя их руки в обоюдные поглаживания. – И мне приятно видеть, что тебе настолько нравится писать. – Но? – Серябкина улавливает подвешенное состояние в словах, и с толикой грусти в голосе ждёт продолжения. Лена на нее смотрит, колеблется. Разговор принимает новые обороты искренности. Она чувствует себя оголенным проводом, который при неправильном касании опасен для других. – Может…  Стоит больше отдыхать? Я бы не хотела тебя потом откачивать, зная твою настойчивость, – и Лена сама слышит, что слова звучат искусственно. Хочется не это сказать, но то «другое» в буквы не формулируется. «Другое» неприятно, поэтому оно из недр психики не вылезает, от Лены прячется. Сознание не впускает и не считывает «другое», и оно просто чувствуется. Раздражает, а четко сформулировать не получается, и Темникова неосознанно хмурится.  У Оли есть проблема – она эмпат до глубины души, быстро считывает настроение вокруг. И полые слова Лены режут ей ухо.  Они этой эмпатией похожи, хотя публика любит временами оклеветать Лену. «Развратная», «наглая», «самовлюбленная» Темникова, а иногда и Серябкина вместе с ней, получает волну негатива от завистливых личностей. Они не видят ту чуткую Лену, с которой живет Оля.  Только чаще всего так получается, что чувствительность Серябкиной перерабатывается в аккуратное внимание к другим, а у Темниковой – выстреливает в нее же саму. Обе думают и о других, и о себе. Только Оля чаще с собой в гармонии находится, буйства внутренние переживает легче, стержень внутренний поддерживает. Эмоциональность идет на пользу и не разрушает ее.  У Лены иногда всё чуть сложнее – лабиринт внутри более запутанный. Чувствительность к своему вихрю накладывается на чуткость к другим, и тогда Темникова до краев переполняется, слишком многое ощущает, что её придавливает. Лене не хочется впутывать Олю в неразбериху внутреннюю, пока сама все не наладит. Только у Оли есть проблема – она эмпат до глубины души. И сейчас темнота вокруг только обостряет её чувствительность. Между ними снова виснет небольшая пауза, которую Оля прерывает со скептицизмом в голосе: – Получается, если я буду больше отдыхать, то тебе будет лучше?  Лена теряется на мгновение от такого странного вопроса, чувствуя подвох: – Ну…Обеим будет лучше уж точно, – пальцы Темниковой перестают поглаживать чужую ладонь, и движения сменяются на постукивания. Нервный жест не утаивается от внимания Оли.  – Уверена? – чуть тише переспрашивает Серябкина, вернее, её паттерн. Она ненавидит недосказанность и иногда с завидной упертостью настаивает на честном диалоге. Военная выправка заботливого отца, не приемлющего лукавства, и очень искренняя мама воспитали в ней привычку говорить о всем прямо, даже о самом трудном – о чувствах.  Лена хмурится: – Ну да, – отвечает с подозрением, потому что начинает чувствовать себя, как на допросе. – Никому ещё не было плохо от отдыха. – Серьезно? – Оля снова аккуратно давит, играет на нервах, но все только ради того, чтобы добраться до сути. Чувствует, что та что-то утаивает. Лена же вообще перестает понимать суть их разговора и с негодованием всматривается в лицо, скрытое в мраке: –  Ты прикалываешься? – Нет. Дело реально только в том, что ты переживаешь за мой отдых? – вопрос риторический. – Я не понимаю, ты сегодня какая-то странная, Оль… – голос опускается ниже. – Конечно, я переживаю.  Раздается скрип кровати, и Темникова внезапно чувствует чужой вес на своих бедрах. Сидя на ней, Оля в сумраке смотрит на девушку сверху вниз, и её черты слабо подчеркивает свечение из окна. – Нет, Лен! Это ты странная какая-то сейчас, – неравное положение играет Оле на руку, добавляя кареглазой убедительности. Она руками опирается в тело Лены, вытрясти правду хочется. – Где ты летаешь? Из груди Темниковой вырывается выдох: –  Нигде я не летаю. Выключай паранойю, Серябкина, – взгляд Лены бегает по лицу девушки в надежде на проблеск смирения. – Это не паранойя, Темникова,– с нажимом делает ответный акцент. – Я тебя целую, а ты как статуя. Прошу ещё 5 минут, и вместо ответа ты меня кидаешь на кровать. Что с настроением произошло? Ты в душ уходила – нормальная была. Лена приподнимается на руках и ровняется с лицом Оли, которая наконец-то хотя бы немного видит глаза Темниковой. Её раздражает, что она сама до конца не понимает, но чувствует, что Оля права. – Не знаю, – выпаливает резко. Она не выдерживает прожигающего взгляда перед собой и отворачивается к окну. На самом деле, в отдаленно уголке мозга, Темникова все знает, и по мере напора Серябкиной подсознание начинает выталкивать ответ: – Просто…, – она мнется, смотрит сквозь стекло куда-то вдаль, пока ощущения в буквы формируются. Следующие её слова звучат тише, и Оля максимально сосредоточена. – Когда я уходила в душ, то думала, что выйду и проведу остаток времени с тобой. – Так вот, я с тобой, – Оля безобидно хмыкает, медленно приобнимая девушку за талию. Серябкина чуть расслабляется, когда узнает, как ей кажется, не такую страшную причину плохого настроения Лены. Но та в ответ поворачивается, и её погрустневшие глаза рушат убеждение Оли: – В том и проблема, что нет. Ты сейчас со мной на кровати, потому что это я тебя сюда затащила, – Лене становится труднее говорить, когда Серябкина так неотрывно на нее смотрит, но одновременно это и добавляет силы. Обида начинает сочиться каплей за каплей, как бы Лена не пыталась рану закрывать. Громкость нарастает,хоть девушка сдерживает свои пляшущие нервы: – А так ты бы и дальше сидела за столом до полуночи. Оля, ты последнее время только и делаешь, что пишешь, причем и в перерывах, и дома.  Брови Серябкиной удивленно ползут вверх, и девушка быстро перехватывает инициативу:  – Так я объяснила, что именно так и работает творческий процесс, да и пишу я понемногу и урывкам, – внутри начинает заводиться моторчик противодействия. – И обычно идеи приходят в любую секунду. Лена по привычке раздраженно поджимает губы, пока Оля говорит. Темникова улавливает смену настроения в комнате, и пытается уравновесить тон, получается, правда, не очень: – Оль, я не хочу ругаться, – выпаливает она,  и в доказательство отрывает руку от кровати, чтобы аккуратно сжать Олину, попробовать зайти через язык тела, если обычный подводит. Но физический контакт только сильнее нагружает атмосферу вокруг. Лена старается говорить аккуратно, знает ведь, что обе воспламеняются быстрее бензина, однако резкость все равно пробивается. – Но неужели ты не можешь иногда контролировать это вдохновение и уделять время другим вещам?! – Я не понимаю, почему ты так завелась из-за этого, – Оля не обращает внимание на прикосновение к своей руке, ее терпение начинает заканчиваться. – Я же не ухожу в астрал, пока пишу, и вообще пишу не так часто, как ты говоришь. Почему в твоей версии я будто специально всех избегаю, а не стараюсь создать для нас что-то стоящее?! Капля обиды пробирается из раны, попадая в голос Оли. Почему Лена такое говорит, почему она не рада, какой прорыв ждёт их впереди? К чему эти палки в колеса? Разочарованное непонимание отражается в Олиных карих глазах.  – Только не надо выставлять меня виноватой, ладно? – Лена язвительно и резко шипами обрастает, не потому что хочет – а потому что изнутри иголкой тычет «то», в чем не хочется сознаться Оле. Неудобно и даже стыдно.  – А тут есть в чем-то моя вина? – Серябкина  едко выпаливает, отвечая на огонь в глазах напротив встречным огнем.  – Думаешь нет?! – нервы натянуты сильнее самой звонкой струны, которая вот-вот порвется и выстрелит в лицо.  – Несешь бред ты, а виновата я, круто! – Бред, что я не хочу дома соперничать с листком бумаги за твое внимание?! – фраза внезапно вылетает изо рта, разрезает рану обиды до конца, запуская поток. – Что ты отдалилась от меня, когда у нас все стало как-то налаживаться?  На Олю смотрят два глаза с прищуром, в которых пульсирует обида. Детская обида, как та, когда мама на застолье не обращает на тебя внимания или когда твой рисунок украшает мусорный пакет под раковиной – вот что чувствует Лена.  Она ощущает себя сейчас ужасно уязвимой, потому что цепляется за то, что есть у них двоих, как за якорь. Стабильный якорь в их удаленном от всех мирке, к которому Темникова стала привыкать. Она стала смелее и на публике, все чаще засматривается на Олю в интервью и на сцене. Чаще её касается, шутит с журналистами про их с Серябкиной роман – потому что все равно подумают, что они шутят, родственники уж точно. Для последних всегда она придумала вариант спихнуть на такой своеобразный сценический образ, подобно t.А.T.u. И когда Оля стала меньше уделять ей внимания, жертвовать их бытом, который для Лены на вес золота – Темникова начала тревожиться.  Оля в ступоре смотрит в лицо напротив. Она добилась правды, как и хотела, но внезапная искренность оказалась не такой, какой Серябкина её предполагала. Более масштабной. И Лена перед ней сейчас похожа на загнанного в угол олененка, который агрессирует, топает, а взгляд потерянный. Лена вглядывается в бесконечно глубокие карие глаза и ждёт реакции. От тишины ей становится неуютно и неловко, и одновременно она раздражает, злит. Глаза напряженно широко открыты, как и душа Темниковой, которая теперь оголена – потому что наружу вышло «другое», «то», что зудело несколько недель глубоко и  подъедало ее изнутри. Оно боролось с разумом Лены, который запрещал сыпать обвинения на Олю.  Когда Темникова узнала, что той выпал шанс наконец-то реализовать себя как автора, исполнить детскую мечту – она искренне обрадовалась. Но по мере вовлечения в творческий процесс чаша весов немного пошатнулась в отрицательную сторону для Лены. Глобально внимания к ней убавилось не так много, но почему-то Темникова ощущает это в три раза сильнее и больнее. И ей не хочется лишать Олю её мечты, но иногда, когда та предпочитает потратить немного времени на лист бумаги, а не на их уже совместную вечернюю рутину – Лена чувствует раздражение. А головой запрещает себе его чувствовать – потому что нечестно, эгоистично по отношению к Оле. И этот разумный стыд смешивается с внутренней эмоциональной злостью и раздражением и порождает неприятное существо – аутоагрессию. С момента её неожиданной исповеди идет десятая секунда, но для Лены эта пауза длится мучительно долго. Она всматривается в глаза Оли, ей обидно и стыдно после признания, и Лена не выдерживает: – Ну скажи уже что-нибудь…, – она прорывается через тишину, и замечает изменения в лице Оли. Оно становится более..виноватым? – Я не думала, что ты так переживаешь, – девушка практически шепчет, что сильнее бьет в сердце Лены. Темникова видит такое живое, искреннее переживание в глазах напротив, и укол сожаления жалит ещё раз.   Этого то она и хотела избежать –   чтобы Оля самокопанием не занималась.  У Лены грудная клетка постепенно замедляется, и когда ровное дыхание остудило накаленные нервы, ей хочется снизить градус собственной же драмы. – Знаешь…, – она успокаивающе кладет руку на бедро все ещё сидящей сверху Оли. – Я просто очень устала сегодня и как-то перегнула палку. Не все так плохо на самом деле, и… очень сложно все получилось. Лена натягивает легкую улыбку, но глаза по-прежнему потерянно смотрят на Олю: – Вернее, я сказала правду, но она странно прозвучала, да? Меня сегодня весь день все почему-то бесит, и сейчас я на нервах каких-то, это… Ей не дают договорить две мягкие ладони, что касаются щек, и чье тепло через клетки просачивается внутрь, проходит сквозь ткани вен и вместе с кровью до мозга доходит, чтобы замедлить мысли. Оля смотрит с серьезной нежностью: – Прекрати, – и Лена покорно замолкает. – Мы обе дуры, наорали друг на друга Лицо в Олиных руках украшается уставшей ухмылкой. Лена молчит и от навалившейся на нее нежности веки под приятной тяжестью чуть опускаются – на Серябкину смотрит тем самым расслабленным взглядом, который гипнотизирует и опьяняет Олю. – Мирись-мирись-мирись и больше не дерись? – Лена поднимает руку с выставленным мизинцем, и Серябкина усмехается, но отпускает лицо девушки и поднимает свою руку, которую пока держит на расстоянии. – Но сначала подведем итог, чтобы потом опять не «драться», – внутренности Темниковой вновь немного напрягаются, но она терпеливо принимает правила Олиной игры и слабо кивает. – Получается, тебе не нравится, когда я пишу дома? Если в общих чертах. Лена неосознанно хмурится от того, как странно это звучит вслух. Как звучит правда, которую она не хотела замечать, но та ныла внутри. – Вслух это звучит ещё хуже, – она смущенно закрывает глаза рукой. – Я будто маньяк, который тебе ультиматумы ставит, но я же не хочу тебе кислород перекрывать, Оль.  А та посмеивается и убирает руку Лены, чтобы та обратила внимание на Серябкину, в чьих глазах под светом из окна поблескивает забота и решительность: – Не маньяк. Но я начну себя чувствовать его жертвой, если ты будешь ругаться на меня за мое творчество, – загадка человечества, как Оле удается так аккуратно, но четко отстаивать свои границы. – Понимаешь? Лицо Лены становится серьезнее, но не из-за злобы, как несколько минут назад: – Да. Честно говоря, ты вообще не должна была этого знать. Ну…того, что я тут сказала. Потому что я как раз понимаю, о чем ты сейчас говоришь, только объяснить нормально не могу, потому что это все запутанно. Поэтому и впутывать тебя не хотела, пока сама– ай! – чужие пальцы резко вжимаются в ребра. – Ты сдурела? – А потому что нечего скрывать все, – она знает слабые места на теле Лены и с радостью использует это против нее. – Сказала бы сразу, сейчас бы не лаяли друг на друга.  Оля уже не злиться на Лену так, как несколько минут назад: – Но я рада, что хотя бы сейчас мы поговорили об этом. Хоть и так, – последние слова звучать чуть тише, потому что Оля понимает – это и её косяк, что обе лаяли. Снова надавила на Темникову, однако ты прогнуть оказывается нелегко: – Мне кажется мы не созданы для длительного спокойного общения, – обе устало ухмыляются, и в следующую секунду лицо Лены принимает более сосредоточенный вид: – Если серьезно, то я поработаю над своей реакцией на твое…творчество, – она кладет одну руку на бедро Оли, которой спокойнее становится от прикосновения. – Но у меня есть встречая просьба.  Серябкина приподнимает брови на серьезный тон: – Какая? – и Темникова вновь поднимает вторую руку с оттопыренным мизинцем: – Постарайся всё-таки по максимуму оставить работу за порогом дома. У нас с тобой не так много времени в сутках на обычную жизнь. И мне не хватает его, –  Лене её не хватает. Внимания, прежних касаний, идиотских шуток, и Темникова с этим чувством недостаточности ничего сделать не может.  Оля косится на руку Лены, но это лишь предлог отвести взгляд. Ей хочется безоговорочно согласиться с Темниковой, однако лгать не в её натуре. Серябкина, при всей нежности, локомотив собственных убеждений. Она не привыкла отказывать своим желаниям, особенно если они тянутся с детства. – Я не могу тебе обещать совсем перестать, но постараюсь, – Лену не удивляет этот ответ, хоть он и укалывает детскую обиду, что кто-то не хочет делать так, как надо ей. Только вместо протеста, как в юности, её губ касается легкая улыбка. «Но постараюсь» вселяет в Лену надежду, и для спокойствия ей сейчас этого достаточно: – А я буду стараться не ворчать, если ты всё-таки немного будешь писать дома, – их взгляды встречаются друг с другом, и у каждой в нём облегчение, схожее с эйфорией после хорошей концовки ссоры. Они открыто, не без кусаний, конечно, сели и поговорили о проблеме. И обе ушли с выигрышем: Лена с надежой, а Оля с восторгом. Серябкину практически до детского счастья радует их разговор. Он искренний, Лена искренняя, они редко настолько прямо оголяют свои неприятные, конфликтные мысли. В сердце Оли поселяется уверенность, что они движутся в правильном направлении – к стабильности. Лена молча протягивает мизинчик, и Оля отвечает на этот жест:  – Договорились, – и они скрепляют свою сделку самым надёжным способом – мизинчиками. 

***

С момента их честного ночного разговора прошел месяц, и на удивление обеих он протекал куда спокойнее, чем раньше, по крайней мере без открытых конфликтов. Иногда дома Оля всё-таки делает записи в черновик, что теперь происходить реже, как и договаривались, и когда Лена проходит мимо нее, они молча встречаются взглядами. Серябкина смотрит с лаской, аккуратно – не извиняется за то, что пишет, нет. Просто дает понять, что помнит их договор. Лена тоже сдерживает свое обещание: подмигивает или чуть улыбается в ответ, прежде чем оставить ненадолго Олю одну. Внутри, правда, все равно свербит, но Темникова молчит, работает над собой, как и обещала – месяца только оказалось недостаточно, чтобы привыкнуть. Она успокаивает себя тем, что это временно: Оля закончит писать трек и снова все придет в равновесие.  А пока обе учатся общаться на третей стадии. Известные в научных кругах супруги Джон и Джули Готтманы, почётный профессор психологии Вашингтонского университета и лауреатка премии штата Вашингтон по психологии, вывели концепцию гармоничных отношений из пяти стадий: Влюблённость – фаза, когда партнёр кажется идеальным, границы между «я» и «мы» стираются. Когда Лена и Оля первый раз поцеловались, почувствовали что-то непривычное, что по отдельности уже не смогут. Впереди – жизнь в группе, бесконечные гастроли, концерты рука к руке и касания-касания-касания; Осознание различий – в этот период замечаешь, что партнёр не идеален, появляются раздражение и первые недовольства. Когда эйфория немного развеялась, тревожность внутри Лены посадила свое зерно и столкнулась с искренностью, открытостью Оли. Громкие ссоры на студии, перед эфиром, в машине, обиды и все равно притяжение, вновь касания-касания-касания;  Кризис власти – партнёры учатся договариваться, ставить границы, распределять ответственность и роли. Сейчас, когда под одной крышей Оле с Леной надо разговаривать честно, уже не просто язвить и ругаться, а если и ругаться, то потом говорить. Потому что обе с хищным, волевым характером в одной клетке; Стабилизация — партнёры принимают различия, учатся вести диалог без оскорблений, начинают слышать друг друга. В будущем Оли и Лены. Серябкина с юности мечтала о человеке, с которым сможет разговаривать ночами, минимизировать конфликты, потому что в её семье так было не принято. Мама с папой ссорились редко, а если и делали это, то не у них с братом на глазах, потому что проблемы взрослых не проблемы детей.   Лене иногда не везло, и они с сестрой становились свидетелями громких недопониманий между родителями – как часто происходит в семьях. Глубокая привязанность – стадия эмоциональной доступности, когда партнёры чувствуют себя в безопасности, могут открыто говорить о своих страхах, желаниях и потребностях без осуждения. В будущем Лены и Оли. Душа Темниковой грезит о том времени, когда они с Серябкиной достигнут долгожданной безопасности, тараканы в голове разбегутся.  И Лена приятно удивляется, что сейчас, на третей стадии, работает ради счастливой пятой. В мире шоу-бизнеса, куда Темникова попала резко и сразу круто, чего только стоит «Фабрика звезд», пришлось стать немного наглее, серьезнее в общении с некоторыми окружающими. Лене по натуре довольно стеснительная, но если уж она выбрала медийную карьеру, то и тихой быть не вариант – понимала, что таким тут удержаться трудно. А удержаться хочется, музыкальную карьеру построить, продолжить нереализованную мечту мамы и реализовать свою. И Лена стала громче. Те самые некоторые окружающие иногда отмечали её, как они говорили, упертый и взрывной характер, хотя делали это и в шутливой форме, но прикрывающей пассивную агрессию. Лена их не слушала, потому что знала, что не такая. Местами упертая, стоящая на своем, да, но не грубая. Но все же чужие слова оставляли осадок внутри, настойчиво пытались убедить сознание Лены в их правдивости.  А тут в её жизни появилась Оля и напомнила Лене, какой заботливой она может быть, если дорожит человеком. И Темникова сдерживает недовольство, что Оля всё-таки иногда сочиняет трек дома. Взрывные, упертые вспышки, которые внутри все же клокочут по привычке в таких случаях, Лена старается перерабатывать в нежность, глушить их бытовыми мелочами вроде той, что произошла два дня назад, когда у Оли что-то не клеилось с вдохновением. Правда, вышло всё не так гладко, о чем теперь Серябкина любит подшутить. – Вооот, ещё чуть-чуть, – Лена, как жираф, вытягивает шею, выглядывая из-за плеча Оли, которой закрыла глаза. Темникова слишком внимательно следит за тем, чтобы девушка не врезалась в стену или косяк, и не замечает, как сильно наступает ей на пятку. Серябкина спотыкается и инстинктивно впивается ногтями в руку, закрывающей ей обзор: – Лен! – в ответ ее слуха касается чуть виноватое «прости», и от такой интонации Оле становится неудобно за собственную резкость. Она тон более мягким делает. – Даже подсказку не дашь?  Лена сама еле держала рот на замке, когда готовила этот подарок, поэтому на нетерпение Оли отвечает ухмылкой: – Обойдешься, это сюрприз, – девушки наконец-то подходят к закрытой спальне. Открытое окно в комнате гонит воздух сквозь щели двери, и до носа Оли дотрагивается ароматный цветочный шлейф. Лена не учла, что у Серябкиной отменный нюх с пеленок, но Оля решает не ломать сюрприз и не подает виду, что догадывается о подарке за дверью.  Вдруг приятный аромат раскрывается интенсивнее, и Оля улавливает сильный запах свежести, похожий на ландыш. Она незаметно улыбается – Лена запомнила её рассказ про брошку в виде ландыша, которую подарила ей в детстве бабушка. Пару секунд меняют всю ситуацию, когда рецепторы до конца обрабатывают запах, теперь кажущийся ей очень знакомым. Ещё несколько секунд – и у кареглазой внезапно складывается пазл, что за дверью.  – Лена, какие там цветы?, – Оля опускает руку девушки, которой ей закрывают глаза, и натыкается на удивленный взгляд: – С чего ты взяла, что там цветы?, – Темникову накрывает легкое разочарование, когда сюрприз выходит из под контроля. Конечно, там цветы. Она час назад, как тайный агент, приняла доставку букета из 101 розовой лилии, пока Оля ехала от их парикмахера домой. – Там лилии? – Серябкина принюхивается к аромату вокруг, и глаза становятся ещё более удивленными. Оля резким движением открывает дверь и в глаза сразу бросается пышный и очень красивый букет в вазе прямо по середине комнаты. Аромат пыльцы накрывает девушек в тройном размере. Темникова стоит за её спиной в ступоре от экстрасенсорных способностей Оли.  – Ты как это сделала? –  Лена хмурится в замешательстве, но Оля не отвечает, она чувствует нарастающий зуд в носу, неприятно кусающий слизистую, и собирающуюся в глазах влагу. Серябкина резко поворачивается и быстро уходит от комнаты на кухню, говоря раздраженно вслед: – У меня дикая аллергия на лилии, ещё с детства! Лена удивлено смотрит ей в спину, а потом переводит взгляд на красочный,но неудачный подарок. И неловко становится. Хотела сделать как лучше, но провалилась с катастрофическим успехом. – Да блять…– она с шепотом облокачивается на дверной косяк, смотря на розового виновника испорченного сюрприза. Шестеренки в голове крутятся с неистовой силой, пытаясь придумать следующий план действий. Выкидывать в мусорный пакет  такой букетище и держать его в квартире не вариант, поэтому Лене приходит идея выставить его на улице около дома – может какой-нибудь горе-романтик подхватит её цветочную эстафету по пути домой.  Темникова подходит к букету и вытаскивает оттуда маленькую открытку, где нарисована мышка с пишущим пером и надписью «Для вдохновения». Кончик слова немного размазан – было ошибкой писать гелевой ручкой. Лена проводит пальцами по открытке, смахивая осевшую пыльцу, и аккуратно убирает её в джинсы.  Оля запивает таблетку от аллергии и боковым зрением видит Лену, быстро проходящую мимо кухни с букетом в руках, – следом хлопает входная дверь. Серябкина чувствует, как к сердцу подбирается острыми лапками неловкость. Она понимает, что Лена не виновата, что сама забыла предупредить её о сильной аллергии. В голове всплывает мягкий голос Темниковой с хитрой искоркой в интонации. Милая нетерпеливость, которую Оля спиной чувствовала. Букет – безумно красивый, хоть она и не успела его рассмотреть. И разочарование в глазах Лены, смешанное с замешательством.  Пальцы обводят горлышко стакана на столе, пока вереница мыслей не дает расслабиться Оле, теперь так ждущей возвращения девушки, чтобы извиниться.  Через несколько минут Лена выглядывает из-за косяка на Серябкину за столом, которая сразу встала, как заметила девушку. – Только не убивай, – Лена идет к ней с вытянутой в знак мира рукой, пряча другую за спиной.  – Прости, – Оля не отвечает на полуизвинительную, полувеселую шутку, а сразу подходит к Темниковой и легко целует. Лена расплывается в облегченной улыбке: – Ты то за что извиняешься, чуть не убила же тебя я. Но это не входило в план, как и избавление от букета…, –  она плавно рукой притягивает Олю за шею для короткого, но нежного поцелуя, который обеих окутывает в теплое одеяло, такое необходимое зимнем утром. Иногда кажется, что естественное, самое живое и природное состояние их тел – кожа к коже, рядом друг с другом. Тогда внутри ровно все становится. Лена шепчет в мягкие губы: – Кое-что мне удалось спасти, кстати, – она отодвигается и вытягивает из-за спины руку с открыткой и небольшим голубым цветком. В глазах Оли моментально появляется восхищенный блеск, когда она берет подарок в руки. – Лена, это безумно мило…, – Оля улыбается и вдыхает легкий шлейф цветка, смотря с благодарностью на Лену. – Откуда такая красота? – С клумбы у подъезда, – Лена ухмыляется своему мелкому, милому хулиганству, что вызывает смех у Серябкиной: – Законы нарушаешь? – она тянется за новым поцелуем, но её останавливает чужая рука. – Посмотри ещё открытку.  Оля с предвкушением переводит взгляд на картонку в руках, и увиденное превращает её сердце в лужицу. Лена чуть губы от трепета поджимает, наблюдая, как глаза Серябкиной бегают по её самодельной открытке, изучает её. Оля неосознанно улыбается от самой мысли, что Лена сама сделала для нее такой красивый подарок, так ещё и с поддержкой её творчества. Вставила деталь, которую только они понимают – Оля иногда ласково зовёт Лену мышью, поэтому Серябкина сразу понимает, кто этот мышонок с воодушевляющим «Для вдохновения» на открытке. Когда Лена видит, с каким трепетом девушка реагирует на её подарок, в груди разрастается радость и даже маленькая гордость за свой успех. Потому что для Лены эта открыта – знак того, что она борется с демонятами внутри, которые все равно никак утихнуть не могут. Кусают её недовольно и ревниво изнутри, когда видят, как творчество перетягивает одеяло в виде Оли на себя. Но Лена работает с этим, вместо конфликта старается такие жесты делать. Оля вместо слов притягивает её к себе, целует так нежно, что Лене хочется вшить это ощущение себе в кожу. Серябкина одной рукой водит по её щеке, умножая чувства между ними. Их губы, подобно кисти самого вдумчивого художника, медленно чувственными мазками   касаются друг друга, будто холста. Лена прижимается к девушке, шагает вслепую и аккуратно вдавливая ту в косяк. Руки неспешно гладят каждый изгиб Оли, оставляя после себя не красные полосы, как иногда бывает, а невидимые теплые дорожки, что кожу изнутри согревают нежностью своей.  Оля поднимает одну ногу от пола и обхватывает ею ноги Лены, вжимая ближе в себя. Темникова ухмыляется в поцелуй, из-за чего в тот же момент получает легкие пинок ногой от Оли – чтобы не зазнавалась.  Лена переводит свои руки на лицо Серябкиной, мягко беря и отдаляя его от себя. Шепот раздается приглушенной вибрацией между ними: – Сюрприз удался?, – Лена игриво всматривается в растерянные от гормонов глаза Оли. Серябкина блуждает взглядом от желанных губ до прожигающих голубых глаз. На лице Оли появляется ухмылка, дополняющая голос, пропитанный тягой к слиянию двух тел и душ: – Более чем. Но в следующий раз давай без аллергии, – Лена в ответ тянется к уху и влажно касается чувствительной кожи, провоцируя бег мурашек по телу: – Договорились, – и в этот раз они скрепляют свою сделку вторым самым надёжным способом – телом к телу.  С того момента в их банк шуток вошли и лилии, которыми Лена уже пару раз понарошку угрожала Оле, а та в ответ припоминала сорванные цветы из общей клумбы.  И Оля по-прежнему трудилась над песней, а Лена – над собой, чтобы не мешать Серябкиной, утешая себя, что скоро этот период пройдёт, как выйдет трек.  Хочется верить в это