Вдохновение моё

      Несмотря на изнывающую за окном пургу, в комнате тепло. Редко, не нарушая умиротворение, потрескивал в камине огонь. Скрипело перо о бумагу, выводя на ней размашистые буквы, складывавшиеся в слова, а слова — в строки поэмы.       Приглушённо бликовал лакированный ботинок, покуда болтал Иван в воздухе ногой, закинутой на другую ногу. Щека, всё ещё румяная после мороза, опиралась о кулак; зачарованный, тот наблюдал за безудержным порывом вдохновения друга, время от времени хватая с большой тарелки замороженную ягоду и едва опустошая флюте шампанского, пузырьки которого со временем улетучивались.       Не надо было ему никаких разговоров, тёплых и искренних, развесёлых и вульгарных. Он просто наслаждался тишиной, любовался поэтом. Его сосредоточенным лицом. Пальцами, крепко сжимавшими перо, длинными и ухоженными ногтями. Кудрями, такими несуразными, но очаровательными. Губами, порой нашёптывавшими строки и старательно подбиравшими утончённую рифму.       Его ненароком пойманным взглядом, таким глубоким, ласковым. Иван не заметил того, как уголки губ расплылись в лёгкой улыбке от неожиданного, но столь желанного зрительного контакта, коснулся зубами алой клубники. Александр игриво хохотнул, рука его скользнула к чистому листу и начала выводить строки уже там. Любопытство брало верх над Иваном; исподтишка тот читал отложенную в сторону главу «Евгения Онегина», поражаясь таковому мастерству и гениальности друга, которого ещё в лицейские годы застал оборванцем с неуспеваемостью по многим предметам.       Совсем другой он человек, когда дело касается поэзии. Не мальчишка, которого всё грозились сослать в карцер, а сам Александр Пушкин. Порой даже тяжело обратиться к нему так просто — Сашка.       Не обращал внимания поэт на гостя своего, нагло изучавшего стихи и разочарованно вздохнувшего, когда дочитал до конца страницы, скрывавшей под собой другие, а потому Иван принялся покорно дожидаться, вновь укусив всё ещё холодную клубнику.

Очарован я тобой, моё волненье,

Пленён твоею красотой.

Ах, до чего ж прекрасно уединенье

С одним тобой лишь, светоч мой…

      Лицо Александра, ранее невозмутимое, покрылось лёгким румянцем на щеках; взгляд туманился, с каждым новым завитком на бумаге становился всё мечтательней и потерянней, а потому Иван, заинтригованный, вытер пальцы от липкого красного сока и прижался грудью к спинке дивана, положил поверх неё локти, на ладонях расположил голову, свысока взглянув на сидевшего совсем рядом Пушкина.       — Что там строчит мой поэт?       Александр молчал, точно не слышал друга — или лишь не подавал виду, что слышал. В голове его плескался истинный сумбур. Он хотел посвящать Ивану не только ласковые слова, прикосновения, поцелуи — он желал посвящать ему свою душу, свои стихи. Стихи для одного его лишь — высший показатель истинных чувств. Запретных, утаённых обоими от мира, полного зависти и осуждений, но таких пылких, подлинных.

Стекает с перст твоих

Кровавый сок души моей.

Играет блеск очей шальных,

Гоняя строк моих ручей.

Твой голос мелодичный

Пленил душу поэта вдруг.

Прости мне образ эротичный

В мечтах моих, сердечный друг…

      Уже совсем заскучав и даже сдержанно зевнув, Иван вдруг подскочил с дивана, уселся на край стола, подхватив стопку заветного романа, подложил мешавший ему верхний лист под нижний.       — Ваня, — Александр вдруг бросил перо, из-за чего чернила мелко окропили свежую рукопись, потянулся за «Евгением Онегиным», однако Пущин, игриво хохотнув, вытянул руку в сторону, отстраняя листы от поэта, — отдай.       — Тихо-тихо, мне интересно, — даже не спрыгнув со стола, Иван принялся вслух читать стихотворные строки, как бы дразня их автора: — «Там будет бал, там детский праздник. Куда ж поскачет мой проказник? С кого начнет он? Всё равно: везде поспеть немудрено»… Кое-кого напоминает мне твой Онегин, Саш.       — Кого же? — тот усмехнулся, уже предугадав ответ самого верного своего читателя.       — Дай-ка вспомнить, — Иван попытался изобразить задумчивое лицо, но, не выдержав, хихикнул. — Того, о ком говорит весь Петербург, кажись? О ком с восхищением лопочут дамы и к кому ревнуют своих жён генералы и помещики.       — Ну, Ванька, подхалим и… — не закончив фразу, Александр резко потянулся к собеседнику, попытавшись вырвать страницы из его рук, что не удалось.       — И кто? — уже совсем разулыбавшийся от такой нелепой игры, Пущин нарочно чуть наклонился вперёд, но стихи всё так же держал поодаль.       Взгляды их пересеклись вновь. Смотрел на Ивана Пушкин так нежно и восхищённо, что, казалось, море в его глазах было безмятежно лишь благодаря ангельскому взору его музы. Заворожённый, Александр не заметил того, как невольно стал приближаться к собеседнику, всё глядя то в его глаза, то на губы, соблазнительно мягкие. Не ускользнуло такое от внимательного взгляда Пущина, и он, терзая обоих томительным, но сладостным ожиданием, уложил два пальца на губы поэта, предотвращая спонтанный поцелуй.       — Так кто?       — Обольститель.       Оставив короткий поцелуй на розовых подушечках пальцев, Александр всё-таки отвернулся, взял перо обратно; Иван же, трепетавший в ожидании, но ничего не получивший — сам не ведая, чего именно, — всё-таки вернулся к чтению. Молчание воцарилось во всём доме, лишь тлели дрова в камине да лопались редкие пузырьки в так и не допитых бокалах шампанского.       Задорный визг смешался с шелестом листов, вырванных из рук потерявшего бдительность Пущина; тёплый воздух подхватил бумагу, сверкнули чёрные строки, упавшие в беспорядке на пол. Утонули недовольные причитания в губах, столь пленительных, ставших предметом грешных мечтаний и редких иллюзий. Иван ахнул от неожиданности, едва смог ухватиться ладонью за край стола, чуть не опрокинувшись. Сначала растерянный, но тут же опомнившийся, тот нехотя отстранился, без капли смущения взглянул на поэта, шепнув настолько тихо, будто слово это было запретно:       — Отдай, — Александр лишь мотнул головой и тут же поддался вперёд, однако его губы с чужими вновь разделили тёплые пальцы. — Но мне же интересно!       Пальцы обвились вокруг запястья Ивана, отдёрнув руку с подбородка и губ, и уста их соприкоснулись в более требовательном, настойчивом поцелуе. Пущин раздосадовано вздохнул, сдался, покорно ухватившись за воротник рубашки партнёра. Ни смущения, ни угрызений совести оба не испытывали, ведь губы, руки, разгорячённые тела уже давно познали друг друга, каждый сантиметр нагой кожи, каждый сокровенный участок — всё это было не раз расцеловано, опалено сбившимся дыханием, раздразнено невесомыми, пытающими нетерпением и отдалённой лаской прикосновениями.       — Это кто ещё обольститель… — Иван резко отпрянул, тяжело дыша после произошедшего, но ни в коем разе не отталкивая любовника.       — Ты доводишь меня до такого, — горячее дыхание коснулось мочки уха, едва укрытой рыжими прядями, — моя Венера.       Этот короткий поток жара вскружил голову, заставил веки невольно сомкнуться, а само тело — прогнуться навстречу. Протяжный вздох покинул мягкие губы, щекотнул чуть смуглое лицо. Александр, поражённый такой резкой переменой в поведении Ивана, улыбнулся, пальцы его с очевидной нежностью обхватили шею, на которой с каждым новым тяжёлым вздохом дёргался кадык не то в волнении, не то от нетерпения.       — Как же это жестоко — заинтриговать и вырвать из рук.       — Не менее жестоко искушать, не давая желаемого.       Иван коротко хохочет, рука его тянется в сторону, а зрительный контакт так и не разрывается. Губы их вновь близятся друг к другу, совсем медленно, будто нерешительно, и едва они сомкнулись в третий раз, как Александр ощутил устами приятную прохладу клубники, с недоумением посмотрел на наглую улыбку.       — Ты почти не закусывал даже.       Сладкий сок отпечатался на губах поэта, когда он прожевал и вслед за этим проглотил ягоду. Его пальцы находят чужие, всё так же сжимавшие край стола, сплетаются с ними, вдавливая в твёрдую поверхность.       — С тобой мне и шампанского, и клубники не надо, муза моя.       Иван не смог противиться соблазну нового поцелуя, сладкого и томительного. Отдалённый привкус клубники приятно щекотнул вкусовые рецепторы. Левая рука поэта скользнула к чужой ляжке, только-только ухватила за неё ближе к бедру, как вдруг Пущин вновь увернулся, теперь же спрыгнув со стола и плюхнувшись на диван, с довольной и хитрой ухмылкой поймал недоумённый взгляд на своих чуть растрёпанных волосах.       — Муза, говоришь? — пальцы его вслепую цепляются за румяную ягоду, которая тут же оказалась укушена. Совсем немного и медленно, дразняще. Сверкнула она красным пламенем в утончённых перстах Ивана, развернувшегося к возлюбленному полубоком и закинувшего обе ноги на стол. — Читай мне.       От растерянности и умелой игры Александр даже чуть пошатнулся, упёрся обеими руками и поясницей в стол, удивлённо захлопал ресницами.       — О чём, светоч мой?       — Обо мне, разумеется.       — Терзаешь, дразнишь, драгоценный мой, — Александр отпрянул от стола, обежал вокруг спинки дивана и вжался в неё обеими руками так, чтобы Иван, уж очень довольный таким ответом, больше не смог увернуться, — но раз — и ты в плену…       Чуть дрожащий от любопытства, Иван поднимает свой лучезарный, темнеющий от желания взор; настолько он внимал поэту и его речам, что, казалось, даже не дышал.       — Всё выжидаешь, краснощёкой, — пальцы его скользнули по чуть румяной щеке, нежной коже, которая весной покрывается мелкими, редкими, но умилительными веснушками, — покуда губы я твои сомкну.       Ивану, восхищённому, соблазнённому столь сладостными речами, повторять не нужно было. Вцепились его пальцы в воротник рубашки, потянули на себя, и чуть не впился он в чужие губы, искусанные в порывах вдохновения. Он целовал их и ласкал, облизывал каждую трещинку и легонько кусал, оставляя новые. Александр растаял от такого, промычал, упёрся в диван коленом меж ног Ивана.       В комнате вмиг стало жарко; в прогретом воздухе растворились звуки манящих поцелуев, шорохи сжимаемой в порыве страсти одежды и приглушённый запах шампанского. Именно в такие моменты возлюбленные забывали о непогоде за окном: о пурге и морозе, о ливне и грозе. Они существовали только в маленьком, но столь уютном собственном мире, в котором не знали ни горечи, ни осуждений.       Поцелуй разрывается нехотя, Иван чуть отстраняется, вжавшись затылком в спинку дивана, но то почти не увеличило расстояния между их лицами. Глаза их сквозь дрожащие ресницы смотрели друг на друга, так влюблённо и без смущения, что, казалось, время вокруг них остановилось, даже огонь в камине почти не трещал.       — Это великолепно, — пальцы так и не отпускали воротник. — Читай дальше, мой поэт.       — Незачем, — уловив недоумённый взгляд партнёра, Александр улыбается, — я могу показать истинного тебя не только в стихах, милый мой.       Громкий, голодный вздох растворяется, когда пальцы начинают наскоро расправляться с ремнём на брюках. Поразившись такой поспешности, Иван хватается за чужое запястье, останавливая, но лишь на пару мгновений — искусанные губы припали к чуть оголённой шее, принялись оставлять хаотичную, извилистую дорожку мокрых поцелуев. Пущин проскулил, выгнулся навстречу, вытянул шею, вжавшись затылком в спинку дивана. Не обделил такой лаской Александр и дёрнувшийся кадык партнёра, накрыв губами и после обведя его контур самым кончиком языка.       Дрогнули густые ресницы, сомкнулись очи в томительном ожидании. Разомлела хватка на запястье, напряжение внизу живота всё нарастало. Ртом ловил Иван воздух, пропахший сладостью и запретной, но столь прекрасной страстью. Пальцы его от нетерпения помогли приспустить брюки, сразу после чего раздался новый скулёж. Едва разлепил гость веки, взглянул на партнёра, ни капли не покрасневшего, лишь улыбавшегося, так ехидно и похотливо.       — Что на этот раз, Саш?       Теперь же Александр уложил указательный палец на нежные губы, как бы дразня, и это заставило пламя сильнее бушевать в излюбленном поэтом теле, рваться наружу в виде жалобных вздохов, лёгкой дрожи всего тела, мурашек по коже. Их страсть, власть друг над другом, требовательные поцелуи, дразнящие прикосновения к вспотевшей коже, ласковый и порой грешный шёпот каждый раз обжигали тела, точно в первый раз, дурманили, кружили голову, да так, что с губ вперемешку с томными стонами слетали отчаянные мольбы о том, чтобы казавшееся нереальным происходящее действительно было наяву.       — Уж прости мне моё нетерпение, mon cher.       От приятной смеси противоречивых ощущений Иван даже не уловил того, как Александр расправился и со своими брюками, а потому неожиданно для себя неприлично громко ахнул, когда возлюбленный коснулся рукой и горячей плотью его возбуждённой. Голодно поймав ртом воздух, Пущин инстинктивно распахнул глаза, встретившись с полным желания взглядом. Пальцы обеих рук цепляются за верхние пуговицы рубашки, и Александр ухмыляется в ответ на такой порыв, очерчивает чуть набухшую венку на чужом органе и ловит стон любовника своими губами.       Свободной рукой Пушкин хватается за верх спинки дивана, что позволяет ему сильнее прильнуть к Ивану, столь желавшему припасть губами к наконец-то оголённым ключицам. Он целовал слепо, но жадно, наслаждаясь каждой клеточкой пылающей кожи, в которую то и дело горячо вздыхал — и после целовал вновь и вновь, кусал не до боли, но оставляя розовевший след от зубов.       Страсть мешалась с нежностью, и эта комбинация дарила больше услады. Только-только Александр коснулся тёплым носом лба партнёра, чуть отодвинул рыжие пряди, как тот мигом отпрянул от шеи, взглянул на возлюбленного. Так тепло и в то же время голодно. Молчит, а пальцы правой руки перебегают вниз, обвиваются вокруг чужого запястья и чуть дёргают, требуя большего темпа.       — Кажется, нетерпелив не только я, — тихо смеётся Пушкин, прижавшись лбом ко лбу, но не ускоряет ритмичные движения рукой, а давит большим пальцем на головку, заставив заскулить. — Само очарование.       — Саш, — отдавшийся на этот раз и покорившийся его играм, Иван хнычет, умоляя.       — Да-да? — а тот лишь дразнит, едва сдерживает свои хихиканья, выводя мелкие круги большим пальцем и заставляя изнывать от ласки и неукротимого желания.       — Полно тебе мучить меня…       Александр был чертовски близко, и это пьянило сильнее, чем шампанское. Иван всё соблазнялся вновь поцеловать его, но не решался, хотел, чтобы сейчас целовали его. Всё поглядывал на, казалось, безмятежное лицо Пушкина, на его сцепившиеся между собой длинные ресницы, на будто нарочно приоткрытые губы. И понял, что больше не может выносить такую слащавую пытку.       — Саш…       Получив в ответ короткое мычание, Иван мимолётно коснулся своими губами чужих и сразу же отпрянул лишь на несколько сантиметров, как бы упрашивая. Александр хохочет, умиляется. Его левая рука скользнула к изнеженному лицу, которое было всё так же очаровательно ещё со светлых лицейских времён; костяшки медленно проводят вниз по щеке, касаются линии нижней челюсти — и перста ухватились за подбородок, потянули чуть на себя, и губы их наконец-то сомкнулись.       Александр целовал жадно, глубоко, умело. Ивана не волновал щедрый опыт поэта с дамами, он просто растворялся сейчас в его поцелуях и прикосновениях, всё-таки набравших темп и интенсивность. Он улыбался уголками губ, глухо постанывал в излюбленные уста, обвив обеими руками шею партнёра и чуть не вцепившись в его лопатки. Иван ликовал в минуты блаженного уединения от всего мира вместе с поэтом, обожаемым публикой.       Его пальцы зарывались в тёмные кудри, в наслаждении царапали шею, бегали по намокшим лопаткам, залезая под распахнутую, начинавшую липнуть к телу рубаху, покуда Александр тёрся своей возбуждённой плотью о чужую, скользил перстами по горячей коже вверх-вниз, порой дразняще надавливал. Голова Ивана кругом шла от такого, он всё поддавался навстречу, прижимался, извивался; как только губы их разлучались, он тыкался носом в ухо, изнывал, умолял не прекращать такие великолепные мгновения. Александр смеялся в ответ на такие откровения, покорялся, исполнял волю любимого, сдерживая свои лёгкие стоны.       Пушкин вжался носом в бешено пульсирующую сонную артерию партнёра, когда тот провыл что-то неясное, содрогнулся, выгнулся; ощутив вязкую влагу на своих пальцах, поэт оставил утихомиривающий поцелуй над ключицей, легонько толкнул обмякшее тело, в экстазе опрокинувшееся на спинку дивана. Совсем скоро и он громко, тяжело вздохнул, сильнее прильнул к любимому, жадно вбиравшему ртом горячий воздух.       Молчали возлюбленные, покуда пытались отойти от дрожи и сотни мелких точек, бегающих перед глазами. Первым опомнился Иван, положив кое-как переставшую трястись ладонь на спину Александра, чуть прижав его к себе. Тот в ответ громко вздохнул, разлепил сомкнутые веки, нехотя потянулся к столику, с которого подхватил платок. Избавившись от следов похоти — вытерев капли и еле-еле застегнув брюки, — небрежно уронил ткань на пол и после окончательно залез в объятия Ивана. Так и сидели они до тех пор, пока не выровняли дыхание и не укротили неугомонное сердцебиение.       Всё было тихо. Усмирилась пурга за окном, а едва слышимый треск в камине убаюкивал. Иван устало смотрел на огонь, беспорядочно водя пальцами по кудрям и едва не погружаясь в сладостную дрёму; Александр же положил голову на колени возлюбленного, закинув ноги на подлокотник и перечитывая когда-то разбросанные по полу страницы «Евгения Онегина». Только-только Пущин всё-таки прикрыл глаза, как вдруг прошуршали листы, заставив вздрогнуть и развеяв дымку сонливости.       — Может, — дабы хоть как-то взбодриться, Иван подбирает крупную клубнику, — всё-таки прочитаешь дальше?       — Внимаю я тебе, мой свет, твоим касаньям, ласкам неземным…       Александр так и не отвлёкся от своего романа в стихах, однако Иван точно видел, точно знал, что сочиняет поэт исключительно для него. Что Евгений для него сейчас не имеет совсем никакого значения.       — Молвам твоим, столь искренним и нежным, что жгучей пламени огня.       Пущин не может не наклониться с довольной улыбкой и чмокнуть того в губы. Совсем невесомо, мимолётно, но того хватило, чтобы оставить сладкий привкус клубники. Пушкин тоже улыбается с некой ноткой не то досады, не то игривости.       — И это вся моя награда?       — Ну да, — тот отвечает совсем невозмутимо, накрутив прядку тёмных волос на пальцы. — По поцелую за четверостишие.       Александр коротко хохочет, приподнимается на локтях, глядя на собеседника снизу вверх. Улыбка так и не таяла на губах его, искры в глазах не потухали.       — Тогда я посвящу тебе поэмы. Одному тебе лишь, муза моя, вдохновение моё.       Окончательно поднявшись, тот потянулся к столику, подхватил попавшийся под руку флюте — Иван успел только возмущённо ахнуть — и залпом допил скудные остатки шампанского.       — Это мой бокал был!       — Неужто брезгуешь даже после всего того, что было между нами?       — Ну почему же, — Иван легонько пожал плечами.       Александр молча взял бутылку, наполнил шампанским утончённый бокал до половины, вручил его любимому, но не отстранился — напротив, только приблизился. Кончики их носов соприкоснулись, оба ощутили жгучее дыхание друг друга, из-за чего сердца их пропустили удар.       — До гроба я покорен, стихов моих герой, — шёпот щекотнул верхнюю губу Пущина, замершего и трепетавшего в нетерпении, — твоим губам, столь безмятежным…       Подушечки пальцев касаются виска, отодвигая рыжие пряди. Иван в блаженстве смыкает веки, внимая каждой строчке, жадно глотая каждое слово. Казалось, что он даже перестал дышать, боясь потревожить вдохновение поэта.       — Шептавшим: «Ох, боже мой», — последние слова Александра прозвучали особо тихо, точно интимнее них на свете ничего быть не могло, — так умолявшим быть любимым.       И тут же уста поэта накрыл новый поцелуй, более пленительный и томный.