Запах полыни

Я не сплю. И, если уж на то пошло, не просто не сплю — я в ярости не сплю, что, как ни странно, требует куда больше усилий, чем если бы я просто переваривал бессонницу. Это уже не усталость — это чёртова пытка, растянутая на часы, ночи, недели. Мои глаза выжжены напряжением, мои пальцы впиваются в покрывало, как в чью-то глотку, и всё, чего я хочу, — чтобы это, наконец, закончилось. Или взорвалось. Или обрушилось. Или, в идеале, все вышли вон и оставили меня одного, хотя бы на чёртову минуту. Пол. Мраморный, холодный, проклятый. Длинные ряды тел под одеялами. Носки, локти, кто-то храпит, кто-то посапывает, кто-то вертится и тянет одеяло на себя. Вся эта детская, подростковая масса магического скота — сгрудившаяся в куче по велению нашего седобородого гения стратегического абсурда — Дамблдора. Великая, мать его, идея: согнать всех в Большой зал. Без перегородок. Без защиты. Без здравого смысла. Потому что, видите ли, Блэк может прийти. Как мило. Так давайте же ляжем в ряд, как на похоронах. Упростим ему задачу. Подберём себе гробы по росту, заранее. А потом, может быть, и таблички повесим: «этот кричал во сне, его режьте первым». Я смотрю в потолок. Он — чернильный, глухой, заколдованный, как всегда. Только вместо звёзд — мутный налёт заклинаний. Воздух тяжёлый, будто натянут на кости. Здесь нет сна. Здесь есть только ожидание — омерзительное, вязкое, нервное. И в этом ожидании нет ни грамма покоя. Только дрожь под кожей и желание разорвать пространство вокруг себя, чтобы сделать хоть метр личного. Я не знаю, что раздражает меня больше: это идиотское решение или тот факт, что она здесь. Где-то за рядами. Несколько человек между нами. Может быть, двадцать. Может быть, три. Я не считал. Мне это ни к чему. Потому что я всё равно её чувствую — как занозу, как спазм, как острую пульсацию под рёбрами. Она лежит. Притворяется, что спит. Возможно, действительно спит. А может, ворочается, так же, как и я, в темноте. Я не поворачиваюсь. Не осматриваюсь. Я даже не смотрю в её сторону — потому что знаю, что стоит мне на секунду задержать взгляд, и всё пойдёт к чёрту. Элисия. Проклятая, невозможная, слишком осязаемая. Она не дотронулась до меня. Ни словом, ни жестом. Но я чувствую, как её присутствие разрывает меня изнутри. Всё, что я в себе так упорно глушил — холод, отстранённость, иронию, дистанцию — рушится, как карточный домик, стоит мне вспомнить, как она смотрела, как дышала рядом, как не опускала глаз. И вот я лежу, среди подростков, среди безмозглых храпов и судорог, и не могу даже… чёрт. Я не могу даже прикоснуться к себе, не видя перед глазами её лица. Словно каждый нерв в теле требует одного — разрядки. И не получая её, звереет. Мои желания не знают отдыха, мои мысли — тормозов. Я на пределе. Я — как канат, натянутый до звона. Грудь сжимает. Пальцы сводит. Челюсть болит от того, как долго я её сжимаю. И, разумеется, я слышу. Тот звук. Тихий. Скользящий. Не из этой толпы. Я знаю этот ритм. Не путаю. Это не Падма Патил повернулась на бок. Это Блэк. Или его тень. Его намерение. Его дыхание. Он здесь. Где-то между, внутри, в воздухе. Сириус, мать его, Блэк. И что он делает? Глядит? Шарит глазами по телам в поисках Поттера? Или… Мысли идут туда, куда им не стоит идти. К ней. Возможно, он ищет её. Возможно, он знает. Или чует. Или просто — как и я — тянется к источнику тишины. Я резко поднимаюсь. Медленно. Без звука. Никакого движения, кроме моего. Никто не замечает. Ни один студент. Ни один преподаватель. Впрочем, кого волнует, что делает Снейп? Он — всегда на посту, всегда в тени, всегда раздражён и брезглив. Никто не удивится. А я — с палочкой в руке, как всегда. На этот раз, правда, с желанием убивать. Если я его найду… Я даже не буду говорить. Не буду читать заклятий. Я просто сцеплюсь пальцами в его лицо, пока хруст не затрещит в ушах. Мне не нужен суд. Мне не нужно разрешение. Пусть Альбус потом разводит руками. Пусть говорит: «Северус, ну зачем же так…» А я скажу: «Потому что я — был единственным, кто хотел его остановить, а не обнять, как заблудшего пса.» Я иду. Внутри — сухой жар, будто меня запекли изнутри. Ходячее напряжение. Магия дрожит, как близкое землетрясение. Я думаю — только о двух вещах. О нём. И о ней. Между ними — всё, что я ненавижу. Всё, что я никогда не признаю. Всё, что рвёт меня. И в этой ночи нет сна. Только я. И моя злость. И её дыхание — слишком близко, чтобы выжить. Я давно перестал надеяться, что кто-то кроме меня будет делать свою работу как следует. В этом замке доверие — самая хрупкая валюта. Один раз дал в долг, и тебя продали с потрохами. Именно поэтому я хожу по периметру сам — ночь за ночью, шаг за шагом. Не потому что мне поручили. Не потому что «так надо». А потому что если я этого не сделаю, никто не сделает. Ни один самодовольный аристократ в мантии преподавателя, ни один охранник, чьё чутьё покрыто слоем плесени, ни тем более Альбус, — с его безнадёжной верой в то, что хаос сам по себе уравновесится. Это не защита. Это — уверенность в одиночестве. Прохожу мимо знакомых арок, распахнутых окон, полуразвалившихся гобеленов. Всё как всегда. И в этом «как всегда» — я нахожу странную тревогу. Ночь слишком тиха. Магия в стенах слишком ровная, как будто кто-то притворился частью фона. Как будто затаился. Хогвартс в такие моменты не дремлет — он наблюдает. Я знаю, что чувствую не просто подозрение. Это не мания. Это — опыт. Интуиция, точёная годами вражды, предательств и слишком долгой службы на стороне, где шаг влево — смерть, шаг вправо — смерть, а стоишь слишком долго — и смерть тебя сама найдёт. И вот оно. Барьер. Тонкая пульсация в воздухе, едва заметная, будто подёргивание под кожей. Я знаю, как должна звучать защита — я сам накладывал десятки, сотни таких. Но этот барьер… он дышит. Не так, как положено. Его уже трогали. Осторожно. Умело. Почти ласково. Именно такие проникновения — самые опасные. Они не разрушают. Они внедряются. Грудь замирает. Палочка в руке, как продолжение пальцев. Без лишних слов. Без героизма. Холодно, чётко, с абсолютной ясностью: я не один. Кто-то прошёл. Или проходит. И это значит — кто-то считает, что умнее меня. Жаль. Очень жаль. — Филч. — Голос мой глух и резок, как лезвие по стеклу. Он возникает, как крыса из темноты — жалкий, с заспанным лицом и вечно сопливым платком. Я смотрю на него, как на мокрое пятно на ковре. — Подними тревогу. Пусть преподаватели очнутся, но без криков. Если разбудишь учеников — лично выверну тебе позвоночник через глотку. Он бледнеет, пятится, исчезает — я даже не смотрю, как. Мне всё равно. Я не жду. Не потому что спешу. А потому что не верю. Ни в него. Ни в остальных. Ни в то, что кто-то способен быть на шаг впереди, кроме меня самого. Призрак — Серебряная Дама — появляется, будто к месту. Её прозрачная фигура скользит по коридору, как влажное дыхание. Она начинает говорить что-то — в своём вечно высокомерном, поучающем тоне. Я перехватываю её взгляд, и голос замирает. Не грубо. Не угрожающе. Просто… с полной усталой ясностью. — Восточное крыло. Третий этаж. Галерея. Медленно. И не возвращайся. Она склоняет голову. Уходит. Прозрачно, красиво, как всегда. Бесполезно, как всегда. Я остаюсь один. И вот — я двигаюсь. Не спеша. Не крадучись, не по-мародёрски. Я иду, как иду всегда, когда знаю, что в этих стенах поселилось нечто, что осмелилось обойти мои чары. Прямо. Холодно. Мерно. Каждый шаг — как приговор. Потому что если я найду кого-то, кто посмел проникнуть в сердце Хогвартса без разрешения… Я сделаю всё так, чтобы его последние звуки не были похожи на крик. Скорее — на разрыв. Западное крыло. Старые коридоры, завёрнутые в паутину и пыль веков. Никто здесь не ходит. Именно это и делает их опасными. Именно такие места выбирают для смерти. И для тайн. Я ощущаю, как магия сжимается вокруг меня. Как будто стены ждут — что я сделаю. Как будто они уже в курсе, кто прошёл, но не хотят говорить. Суки. И всё-таки — я чувствую. Запах. Давление. Присутствие. Люпин, если это ты, я сделаю так, что ты пожалеешь, что когда-то был человеком. Я всё ещё помню тот запах крови в коридоре. Волчий. Густой. И этот взгляд — полный извинения. Извинения — за то, что он чуть не разорвал учеников. А Дамблдор? Дамблдор сказал: «Он страдает. Он не опасен.» Он страдает. Он не опасен. А я — страдаю. И я опасен. Я не верю им. Ни ему, ни Дамблдору, ни остальным. В этом замке слишком много доверия и слишком мало страха. Но со мной — всё наоборот. И это — хорошо. Я иду дальше. Коридор сжимается. Воздух в нём другой. Я чувствую — след. Пролежавший минуту. Десять. Не больше. Тепло. Пульс. Пульсация. Он здесь. Или был. Или наблюдает. Если он покажется — я не буду говорить. Я не буду давать шанса. Я — вырву его из стены, из тени, из времени. Потому что я — это последний барьер. И если я сорвусь — Хогвартс останется стоять. А он — нет. Он здесь. Не тенью, не телом, не запахом — нет. Всё гораздо тоньше. Он оставил после себя не след, а впечатление. Как будто воздух стал чуть теплее. Или, наоборот, чуть остыл, будто на мгновение сюда вошла смерть, задержалась — и, не найдя ничего достойного, ушла. А может, и не ушла вовсе. Я иду вперёд, не торопясь, прислушиваясь не к звукам, а к молчанию. У каждого пространства есть свой ритм. Старая лестница, длинный коридор, галерея, где сквозняк гуляет, как капризный призрак. И я слышу, как этот ритм нарушен. Как будто кто-то прошёл мимо и его дыхание всё ещё звучит, отражаясь от стен. Мои шаги — медленные, выверенные. Каблуки едва касаются пола. Магия вокруг затихает, будто сама затаила дыхание. Хогвартс умеет ждать. Он не торопит. Он терпит. Иногда я думаю, что замок дышит вместе со мной. Иногда — вместо меня. Он знает, кого я ищу. Он знает, что я не прощу. И потому не сопротивляется. Свет от факелов выдает тени — длинные, исказившиеся. Всё будто вывернуто наизнанку. Я прохожу мимо — и замечаю. Ничто не бросается в глаза напрямую, но опыт подсказывает: сдвинутая пыль у стены, след, похожий на остаток от обуви, тонкая, почти неуловимая вибрация в пространстве. Чужая магия. Свежая. Я напрягаюсь. Челюсть немеет от того, как сильно я сжал зубы. Я не ошибаюсь. Я никогда не ошибаюсь, когда чувствую такое. Это не аура ученика. Не пьяный шаг преподавателя. Не привидение. Шаги. Чёткие. Неуверенные — нет. Уверенные. Не громкие — но такие, что слышны внутренне. Как удары в грудь. Человеческие. Тот, кто идёт — не боится. Или думает, что не боится. Или считает, что умеет скрываться. Я вытаскиваю палочку. Медленно, будто вытягиваю жилу из пальцев. Мои движения — как у хирурга. Точные, хладнокровные. Я готов. В любой момент. Не произнести заклинание — а ударить. Плотно. Яростно. Без разговоров. Я сворачиваю за угол — и там, вместо фигуры, вместо врага, вместо Блэка — дверь. Дерево тёмное, массивное. Обитое. Древнее. Не учебная аудитория. Не служебное помещение. Я узнаю эту дверь. Не визуально — интуитивно. Как если бы она была частью меня. Часть моего прошлого. Часть моего страха. И барьер. Он есть, но он не держит. Он дышит. Медленно. Как рана под кожей. Как рваный вдох у умирающего. Кто-то коснулся его. Совсем недавно. Слишком осторожно, чтобы пробить. Слишком умело, чтобы разрушить. Я стою перед этой дверью и понимаю — сомнений нет. Кто-то здесь был. Или всё ещё есть. Я касаюсь дерева кончиками пальцев. Оно тёплое. Едва, как кожа. Как затылок любимой — или врага. Я чувствую остаток: не след, не энергию. Скорее — намерение. Кто-то оставил его. Не как ошибку. Как знак. Как вызов. В глубине груди что-то сжимается. Не страх. Не возбуждение. Гнев. Сдержанный. Холодный. Накопленный слоями. Если там — Блэк… Если он посмел… Если он хоть на шаг приблизился к ученикам, к ней, к Хогвартсу… Я сожгу его. Не заклинанием. А руками. Я прижимаюсь ухом к двери. Тишина. Но она — живая. С той стороны есть воздух. Движение. Возможно — дыхание. Я должен войти. Я уже вхожу. Даже если ещё держу руку на ручке — я уже внутри. Я открываю дверь. Медленно. С усилием, будто мне приходится сдвигать не дерево, а камень, за которым хранят память о чужих грехах. Петли шевелятся с низким скрипом, как будто что-то внутри не хочет, чтобы я вошёл. И я бы почти поверил в магическое сопротивление, если бы не знал, что это не магия. Это — мерзость. Простая, бытовая, липкая мерзость. Внутри — полумрак. Свет факела из коридора выхватывает кусок пола, пыль, отблеск на каком-то металле в углу. Комната — старая кладовка, забытая временем и завхозом. Воздух спертый, запах — затхлый, с примесью мышиной мочи и чего-то ещё, сладковатого, едва уловимого. Я делаю шаг внутрь. И сразу замечаю. Крыса. Серая. Упитанная. Сидит в углу, смотрит на меня. И, чёрт бы её побрал, не убегает. Глазки блестят в полутьме — мелкие, чёрные, как бусинки. Она будто издевается. Мгновение мы просто смотрим друг на друга — я, в чёрной мантии, с палочкой в руке, готовый убивать; и она — крошечный комок грязи, чей хвост медленно извивается по полу. И всё во мне сжимается от ярости. Вот он, результат. Вот он — весь итог ночной погони, моих подозрений, тревоги, ощущения опасности: крыса. Смешно. Почти трагично. Почти достойно плевка. Я с отвращением отвожу взгляд, хотя какое-то мерзкое чувство не даёт мне повернуться к ней спиной. В этом взгляде что-то слишком осмысленное. Слишком… Человеческое? Бред. Я устал. Я выхожу. Закрываю за собой дверь. Не запечатываю — зачем? Пусть замок сам сожрёт эту падаль, если посчитает нужным. Воздух в коридоре кажется чище. Но только кажется. Я иду обратно. Быстро. Не торопясь — но с раздражением, гремящим в каждом шаге. Магия под подошвами снова ровная, но больше не успокаивает. Она как вода после ожога — поздняя, бессмысленная. Когда я вхожу в Большой зал, свет от зачарованных потолков бьёт в глаза. Все спят. Тишина. Сотни тел под одеялами. Безмятежные, ничтожные, ничего не знающие. Я стою на пороге, как проклятие, и смотрю на них. Где-то там — она. Дышит. Видит сны. Наверное, считает, что всё спокойно. А я стою. И думаю: ничего не кончилось. Крысы не заводятся просто так. Они приходят за падалью. И если она здесь — значит, гниль уже внутри. Я возвращаюсь в Большой зал не как человек, завершивший обход, а как зверь, вернувшийся в клетку после неудачной охоты. Мои шаги не слышны на камне, я иду, будто плыву сквозь вязкий воздух, и каждое движение даётся с отвращением — не к себе даже, не к тем, кто здесь спит, а к тому, что ничего не произошло. Ни победы, ни поражения, только ещё один неотработанный тревожный импульс, ещё одно предчувствие, растворившееся в пыли и грызуне. Зал встречает меня иллюзией покоя. Стены — всё те же. Свет от зачарованных потолков льётся мягко, как мед, медленно истощающий нервы. Сотни тел под одеялами — как безымянные фигуры на полотне. Всё кажется неподвижным. Безмятежным. Но это не тишина. Это — ложь, сладкая, зловонная, убаюкивающая. Я вижу это. Я слышу — сквозь дыхание, сквозь приглушённые сны, сквозь этот спектакль безопасности. Я не смотрю на них. Ни на Гриффиндор, ни на Слизеринцев, ни на Дамблдора, который, возможно, где-то притворяется спящим. Я ищу её. И каждый шаг в её сторону отдается глухо, как удар собственного сердца. Она там. Точно там, где должна быть. Укутана, свернувшись на боку, как будто весь этот мир — просто её спальня, а не поле битвы под прикрытием временного мира. Волосы раскинулись по подушке тёмным веером, дыхание ровное, губы слегка приоткрыты. Безмятежность, почти святая. Почти издевательская. Она спит. И этого достаточно, чтобы моё сердце пропустило удар. Проклятая, прекрасная, упрямая. Даже во сне. Она не знает. Она не понимает. Как всё хрупко. Как всё держится на последнем заклинании, на одном моём решении не дать в этот момент всему развалиться. Я не приближаюсь вплотную. Не позволяю себе этого. Я сажусь чуть поодаль — там, где никто не задаст вопросов, там, где преподаватель, вернувшийся с обхода, якобы просто проверяет заклинания сна. Я поднимаю палочку, шепчу формулы, щупаю защитные оболочки. Всё — ровно. Всё — идеально. Кроме меня. Я краем глаза слежу за ней. Не прямо. Нет. Это было бы слабостью. А я не слаб. Я просто… уставший. Я просто сижу и слушаю, как она дышит. Как под пледом движется грудная клетка. Как незначительно дрожат её ресницы. Как ей спокойно. И в этом спокойствии — вся моя ярость. Потому что она не понимает, насколько всё зыбко. Насколько близко граница между сном и последним взглядом. Она не понимает, что в одну из ночей я могу не успеть. Что в один из вечеров — что-то войдёт в стены Хогвартса и раздавит её прежде, чем я доберусь до неё. И я… я не готов. Не готов даже думать об этом. Я вцепляюсь в подлокотник скамьи, пряча дрожь пальцев. Снаружи — я камень. Внутри — шторм. Потому что с того дня, как я понял, что она для меня не просто имя в списке учеников, не просто раздражающий голос, не просто блеск в глазах, который я пытался игнорировать… С того дня я знал: если я её потеряю — я больше ничего не смогу спасти. Ни себя. Ни кого-либо ещё. Пусть она спит. Пусть не знает. Пусть живёт. А я… Я посижу рядом. Не долго. Не слишком близко. Просто… Пока не удостоверюсь, что она дышит. Что она есть. Что у меня ещё есть хоть что-то. Я сидел, не шелохнувшись. Рядом с ней, но не рядом. Достаточно близко, чтобы видеть, как опускается и поднимается её грудная клетка под тонким одеялом. Достаточно далеко, чтобы никто не заподозрил, что я сижу здесь не ради заклинаний. Не ради патруля. Не ради долга. А ради неё. И снова — это бессмысленное дыхание. Её дыхание. Ровное. Чистое. Как будто мир — не место, полное угроз. Как будто я — не тот, кто готов разорвать в клочья всё, что осмелится к ней приблизиться. Как будто она и правда в безопасности. Глупая. Безрассудная. Прекрасная. Я смотрел на неё и чувствовал, как гнев разрастается изнутри, растекается по телу, как яд, для которого нет противозелья. Потому что она не понимает. Насколько всё хрупко. Насколько всё почти рухнуло. Насколько я… не готов потерять. Её. И в этой тишине, где даже шорох одеяла кажется громом, ко мне подкралось воспоминание. Проклятое, липкое, жаркое. Прошло всего несколько недель с той ночи. Но в моей памяти она жила иначе — вечностью. Она пришла ко мне. Без предупреждения. Без слов. Просто появилась в дверях моих покоев, как будто знала — я не смогу остановить её. Не попытаюсь. Её глаза были странно светлыми. Тревожными. Откровенными. — Мне неспокойно, — сказала она. И всё. Не было лишних вопросов. Не было оправданий. Ни от неё, ни от меня. Она просто вошла. Медленно. Неуверенно. Но как будто знала дорогу. Закрыла за собой дверь. И я… я сдался. Не внезапно. Не с грохотом. А так, как рушится старый дом — медленно, тихо, с хрустом балок внутри. Я не ждал, что она придет. Но она пришла. Одна. Без слов. Просто открыла дверь в мои покои, вошла — и закрыла за собой. Без стука, без разрешения. Как будто знала наперёд: я не выгоню. Не смогу. Не захочу. Я позволил себе дотянуться до неё. Провёл пальцами по запястью, едва касаясь. Она вздрогнула, но не отстранилась. Я подвёл её к своей кровати — как к жертвеннику. Положил. Осторожно. Почти благоговейно. Я видел её взгляд — в нём не было ни просьбы, ни упрёка. Только молчаливое знание: между нами слишком много недосказанного, чтобы стоять по разные стороны двери. И я, как дурак, отступил. Сделал шаг назад. Позволил ей остаться. Позволил лечь рядом. И она легла рядом. Когда я укрывал её пледом и ложился рядом, между нами всё ещё оставалась пустота. Но я чувствовал, как в ней тает страх, как дыхание становится мягче, будто впервые за долгое время она позволила себе выдохнуть. Я не прикасался к ней. Только смотрел. Слушал. Запоминал. Ночь была тёплой, душной. Воздух густой, пряный. Но мне казалось, что мою кожу обдувает ледяной ветер. Я не мог согреться, не мог дышать. Я лежал рядом, чувствуя, как дрожит в пальцах желание. Не страсть — нет. Страх. Страх того, как легко всё стало возможным. Как близко она оказалась. Она спала. Реально, полно, глубоко — будто нашла покой во мне. И я смотрел на неё. Слушал дыхание. Чувствовал её запах. Полынь. Горький. Острый. Чистый. Запах смерти и жизни. Запах ведьмы. Запах, который въелся в меня, пропитал мои лёгкие, кровь, кости. Я больше не знал, где заканчивается она и начинается я. Её запах был повсюду — терпкий, горький, как настойка на ранах, как память о чём-то, что нельзя вылечить. Он вонзался в кожу, в мысли, в сердце, вшивался в подушку, в простыню, в меня самого. Я лежал рядом и думал: что, если так будет всегда? Если это — начало чего-то, что я не сумею удержать? Или не смогу отпустить. Я не знал, как долго смотрел на неё в ту ночь. Линия скул, мягкий изгиб губ, чуть дрожащие ресницы во сне. Её пальцы сжались в кулак на моём плече, и мне показалось, что она держится. За меня. Я не думал, что запах полыни сменится чем-то иным. Не думал, что через пару часов, когда всё это исчезнет — тепло, её дыхание, её ладонь — я вдохну не знакомую горечь, а кровь. Такой же терпкой. Такой же вездесущей. Но другой. Безвозвратно другой. Теперь она пахла металлом. Я чувствовал его — в горле, в памяти, в каждом нерве. Тёплый, липкий, он отравлял воздух, которым я дышал. Я сидел в тишине, сжимая руками подлокотники кресла, пока мысль однажды произнесённая в уме не зазвучала слишком отчётливо: Она могла умереть. И я бы не знал. Я бы вспоминал ту ночь, её дыхание, запах полыни — и не знал бы, что это была прощальная тишина. Я бы проклинал себя за то, что позволил себе слабость. За то, что поверил — хоть на миг — что могу быть рядом с ней не как оружие, а как человек. Теперь я снова один. Холодно. Даже здесь, в тишине покоев, где стены пропитаны чарами и моим одиночеством. Как будто ледяной ветер гуляет по комнате, хотя окна закрыты. Я помню, как она пришла. Как не спросила — можно ли. Как я не сказал — нельзя. Я помню, как пахла её кожа. Полынь. Теперь — кровь. И я никогда себе этого не прощу. А теперь всё изменилось. Полынь исчезла. Сменилась другим — сладковатым, липким, металлическим. Кровь. Сегодня, час назад, я ещё был в своих покоях. Сидел в кресле, сжимая виски, пытаясь собрать себя воедино. Мне казалось, что стены сдвигаются. Что воздух становится гуще. Что ночь — предвестник. Запах полыни. Он всё ещё стоял в воздухе, тёплый, терпкий, горький, цепляющийся за кожу, за волосы, за дыхание. Её запах. Его проклятие. Я вдыхал его с закрытыми глазами, зная, что стоит их открыть — и всё исчезнет. Останется только пустая постель и холодное пятно рядом со мной, в котором ещё мерещится её дыхание. Я позволил ей остаться. Позволил — зная, что не должен. Когда она вошла в мои покои — без слов, без объяснений, просто закрыла за собой дверь и посмотрела так, будто всё уже сказано, — я сдался. Чёрт бы побрал мою волю. Я сдался, потому что хотел, чтобы она осталась. Хотел, чтобы эта ночь хоть на миг остановила время. Я уложил её рядом. Не касался. Не навязывался. Только лежал, чувствуя, как её тело становится мягче, как в ней оседает напряжение, как пальцы цепляются за край моей мантии — будто в этом была надежда. Я думал… нет, я не думал, что этот запах, этот миг, это прикосновение исчезнут. Что сменятся кровью. Именно в эту секунду раздался хлопок. Я вздрогнул, поднял голову — передо мной стоял домовик. — Директор вызывает вас, профессор, — пискнул он, склонив голову. И исчез, даже не взглянув в сторону полуголой девушки в моей постели. Я почувствовал, как в горле поднимается злость. На него. На Дамблдора. На весь этот грёбаный мир. Я вскочил, натянул мантию, стараясь не смотреть на неё, хотя чувствовал, как она приподнялась, как её взгляд прожигает мне спину. — Оставайся здесь, — бросил я через плечо. — Никто не войдёт. Жди меня. Не глядя. Я не обернулся. Не увидел, как её пальцы сжали простыню, вцепившись в ткань, будто в последнюю опору. Не услышал, как она чуть вдохнула, словно собираясь что-то сказать — но передумала. Не уловил её дыхания, что на мгновение сбилось. Я ушёл. Слишком быстро. Слишком резко. Слишком… неправильно. Я пытался не думать. Не чувствовать. Запереть в себе всё то, что начало расползаться внутри, как трещины по стеклу. Но шаги эхом отдавались в голове, будто в пустом зале. С каждым метром становилось холоднее — не телу, а коже изнутри, нервам, пальцам, сердцу. Будто что-то ползло по спине, шептало в ухо на языке предчувствий. Что-то было не так. Где-то глубоко под рёбрами, где живёт не разум, а инстинкт, дрогнуло. Почти неощутимо. Как будто чары оборвались. Как будто кто-то прошептал моё имя — тихо, предельно тихо — а я не расслышал. Или услышал слишком поздно. А потом… Крики. Резкие. Пронзительные. Детские. Пугающе отчаянные. Я ускорил шаг. Пальцы сжались на палочке так, что кости заскрипели. Мир вокруг словно стал чётче, резче, злее. Ледяной воздух хлестал по лицу, но я не чувствовал холода. Я выбежал наружу. И увидел. Холод. Луна — огромная, мертвая, похожая на выжженный зрачок без глазного яблока. Лезвие на небе. Жгучее, жестокое. И дети — босые, в ночных рубашках, растрёпанные, выскочившие из сна прямо в кошмар. Они метались, сбивались в кучу, кто-то плакал, кто-то кричал. Я увидел, как один мальчик споткнулся и упал, и другой потянул его, дрожащими руками, пытаясь утащить в сторону. Я встал перед ними. Как щит. Как проклятый. И тогда увидел его. Оборотень. Люпин. Или то, что осталось от его разума. То, чего он боялся. И что я знал. Его зверь — освободившийся, голодный, без остатка. Рык разрезал воздух. Слюна стекала по клыкам, глаза — два бешеных пятна в темноте. Мышцы напрягались, когти рвали снег под лапами. Он не нападал сразу. Выжидал. И я знал почему. Он ждал движения. Одного шага. Я чувствовал, как за моей спиной дрожат дети. Как в груди колотится сердце — чужое, не моё. Моё — молчит. Замерло. Я был весь — точка концентрации. Ни на что, кроме него, я не смотрел. Он — только на меня. И тогда я почувствовал её. Её магию. Тонкую, резкую, чуть сорвавшуюся, как нерв. Я даже не оборачивался — просто знал: она там. Позади. Она вышла за мной. Глупая. Упрямая. Нужная. Моя. Я почувствовал, как она поднимает палочку. Как колеблется. Как всё внутри неё кричит от страха — но она всё равно делает шаг вперёд. — Ступефай! — Голос. Звонкий. Сломанный. Пугающе… человечный. Красная вспышка. Как кровь. Я даже не повернулся — просто знал: она не справится. И был прав. Оборотень пошатнулся. Ненадолго. Не упал. Он почувствовал. И разозлился. Его рык стал ниже, глуше, страшнее. Он издал вой — и я уже знал, куда он смотрит. Я чувствовал, как он перенаправляет ярость. Как выискивает её в темноте. И развернулся. — Нет! — вырвалось у меня. Я рванулся вперёд. Слишком поздно. Она не побежала. Только крепче сжала палочку, глядя в лицо смерти. Как будто могла ещё бороться. Он бросился. Прыгнул. Когти — как лезвия. Свет луны скользнул по ним, высекая отблеск. Я успел только открыть рот. Удар. Он врезался в неё всем телом. Лапа — в горло. Когти — по шее. Разрез. Мгновение. Вспышка — не заклинания, нет. Кровь. Горячая. Липкая. Много. Слишком. Много. Она не закричала. Просто упала. Я сорвался с места. Падал вместе с ней на колени. Рвал воздух руками, как будто мог ухватить секунду назад и отмотать. Схватил её — лицо, плечи, кровь на пальцах, кровь везде. — Нет… нет, нет… Элисия… Её веки подрагивали. Я дрожал. Давил руками на рану, слышал только хлюпанье крови, её дыхание, обрывки слов, которых не было. Она смотрела на меня. — Смотри на меня. СМОТРИ. Не закрывай глаза. — Голос мой срывался, переходил в крик. — Держись. Ты слышишь меня, глупая девчонка? ДЕРЖИСЬ! Она хотела сказать что-то. Губы дрогнули. Но я не понял. Её глаза закрывались. — Нет… НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ! Я тряс её. Пальцы мои были красные. Лицо моё — мокрое. Я не знал, плачу ли я, или это кровь. Где-то снаружи Люпин завыл, Блэк бросился на него, вгрызаясь в глотку. Дети плакали. Кто-то звал меня. Но я ничего не слышал. Только её сердце. Слабое. Угасающее. Её глаза были полуоткрыты. — Не смей… не смей закрывать их, слышишь? Я прижимал ладони к её ране, чувствовал, как кровь вытекает. Как пропитывает мою мантию. Как обжигает пальцы. — Держись, — прошептал я. — Пожалуйста, держись. Она хотела что-то сказать. Я видел, как шевелятся её губы. Но ничего не слышал. — Говори. Говори, Элисия. Ты должна… Её глаза начали медленно закрываться. — Нет. НЕ ЗАКРЫВАЙ ГЛАЗА! Я закричал. Где-то рядом Люпин завыл, отброшенный огромной чёрной собакой. Блэк. Он сцепился с ним, вгрызся в его шею, оттеснил. Но я больше ничего не видел. Только её. Её кожа — бледная. Её веки — тяжёлые. Её кровь — на моих руках. И запах. Всё тот же. Полынь. Смешалась с кровью. Горечь и металл. Моё проклятие. Моя вина. Моя… Элисия. А потом — только тишина. И пустота.

***

Я не отпускал её. Руки мои всё ещё были на её лице, на её ране — уже бессмысленно, поздно, бесполезно. Кровь остывала. Кожа бледнела. Сердце молчало. А я… Я не мог оторваться. Ни один чёртов заклинание, которое я знал, не могло помочь. Ни одной формулы, ни одной рунной конструкции. Всё, чему я учился, всё, что я создавал — прах. Я сидел на коленях в луже крови, прижимая её к себе, будто мог вернуть, будто мог не дать ускользнуть. — Северус, — сказал голос. Я не сразу понял, что это он. — Северус, мальчик мой… Я поднял голову. Свет. Тёплый, фальшивый, мягкий. Дамблдор. Он стоял чуть поодаль, как призрак. Как пастырь, явившийся к падшему. Лицо его было спокойным. Слишком спокойным. Его глаза… туман. Ни боли, ни ужаса. Только — неизбежность. — Отойди от неё, — сказал он тихо. Я не шелохнулся. — Ты не смеешь. Он медленно подошёл, коснулся моего плеча — легко, почти по-отцовски. Но я вывернулся, встал, сжимая палочку так крепко, что она чуть не треснула. — Ты пришёл слишком поздно, — прошипел я. — И не тебе решать, кого я держу в руках. Он смотрел с сочувствием. Выученным. Сотни лет отработанным. — Сейчас не время для эмоций, Северус. Студенты… они напуганы. Они видели слишком много. Нужно— — Что? — я шагнул к нему, почти в упор. — Нужно стереть память? Сделать вид, что ничего не было? Что Люпин не растерзал ученицу прямо на территории школы? Он чуть опустил глаза. Но быстро поднял снова — всё так же мягко, всё так же опасно. — Мы не можем позволить панике захлестнуть Хогвартс. Ты понимаешь, к чему это приведёт. Если Министерство узнает, если пресса… если… — Она умерла, Альбус. Он замолчал. — Она. Умерла. В десяти метрах от входа. На твоей земле. От рук твоего… любимца. Он не вздрогнул. Даже не нахмурился. Только проговорил: — Я уже наложил Obliviate на детей. И на Минерву. Она… была слишком потрясена. Я почувствовал, как во мне что-то оборвалось. — Что? — прошептал я. — Ты что сделал? — Они не вспомнят. Ни крови. Ни оборотня. Ни её крика. — Ты посмел… — голос у меня сел. — Ты посмел стереть память о ней? — Это было необходимо. Чтобы сохранить равновесие. Чтобы… — Чтобы спасти Люпина, — выдохнул я. Молчание. Я всё понял. Это был не приказ Министерства. Не срочное решение. Это было личное. — Ты хочешь, чтобы я тоже… забыл? Он не ответил. Но я увидел это в его глазах. Он не сказал. Он даже не пошевелил палочкой. Но я знал — хотел. Хотел стереть мне. — Ты не смеешь. — Я рявкнул, как раненый зверь. — Ты не посмеешь прикоснуться к моей памяти. Мои пальцы сжимали палочку, как нож. — Я не позволю тебе превратить её смерть в иллюзию. Не позволю покрывать грязь красивыми словами. Ты прячешься за этическими формулами, за «благом школы», а сам — просто трус. Он оставался спокоен. — Это цена, Северус. Цена равновесия. Порой нужно жертвовать единицей ради… — Ты пожертвовал ею. — Я сделал то, что должен был. — Нет. Ты сделал то, что тебе удобно. Ты спас оборотня, который вышел из-под контроля. Спас репутацию. Спас иллюзию. Но не спас её. Я с трудом дышал. Сердце било в ушах. Она лежала на земле — как ребёнок. Её волосы слиплись от крови. Пальцы всё ещё были чуть согнуты, как будто она пыталась схватиться за воздух. — Если ты хоть раз подумаешь стереть это из моей памяти… — я шагнул ближе, и мой голос сорвался до хрипа, — я разобью твои чары. Снова и снова. Я сделаю так, чтобы ты никогда не смог забыть, что сделал. Он долго смотрел на меня. А потом просто кивнул. И отвернулся. Мы оба знали: теперь мы враги. Не открытые. Нет. Это был другой фронт. Тихий. Подкожный. Я опустился на колени и снова прижал её к себе. Не отдам. Никому. Даже времени. Она умерла. А он — похоронил правду. И я — помнил. Я сидел рядом с ней до последнего. Колени в крови. Пальцы уже не дрожали — они онемели. Внутри всё выгорело. Только один вопрос остался — зачем она вышла за мной? Почему не осталась? Почему снова нарушила границы, снова пошла туда, где я не смог её защитить? Она доверяла мне. А я её убил — своей нерешительностью, своей слабостью, своей верой в то, что хоть раз можно позволить себе быть не холодным, не чётким, не отстранённым. Я даже не заметил, как он подошёл снова. — Северус. — Не смей. Я не смотрел на него. Только сильнее прижал её к себе. — Северус… пожалуйста. Дай нам её. — Нет. Он вздохнул. Лицо его было каменным. — Мы не можем оставить тело здесь. Ты же понимаешь. — Где ты хочешь его спрятать, Альбус? Под лестницей? В одной из башен? Или в заколдованном сундуке в своём кабинете? — мой голос уже не был криком. Он был льдом. — Ты не понимаешь, — мягко, слишком мягко, словно говорит с больным. — Это не просто трагедия. Это… сложная ситуация. Политически. Магически. — Она человек. Не «ситуация». Она умерла. Здесь. В Хогвартсе. Я услышал, как сзади шаги. Кто-то подошёл. Двое. Служебные эльфы — и мадам Помфри. Но на этот раз — без целебных зелий. Без заклинаний. Без надежды. — Нет, — прошептал я, когда один из эльфов протянул руки к телу. Я поднялся. — Не трогайте её. Я отнесу. Но их палочки уже вспыхнули. И всё, что осталось — её запах. Её след. Простыня крови. Тишина. Тело исчезло. Я ничего не успел. Я сорвался, кинулся на Дамблдора. — Ты не имел права! Он не отшатнулся. Лишь поднял руку — и прежде, чем я понял, меня отбросило силой щита. Я врезался в каменную стену, скатился вниз, как тряпичная кукла. Мир затрясся. Я встал снова, дрожащий, израненный, как зверь, загнанный в угол. — Где она?! Он подошёл. Его голос был всё ещё бесконечно спокоен. — В безопасном месте. Мы похороним её с достоинством. Потом. Когда всё успокоится. — Ты закопаешь её в тени, как преступление. Как… стыд. — Я спасаю школу. — Нет. Ты спасаешь себя. И своего милого зверька. Он смотрел на меня долго. А потом кивнул кому-то за моей спиной. — Уведите его в его покои. — Попробуйте. Я поднял палочку — даже не помня, как. Даже не помня, зачем. Но уже было поздно. Хлопок. Заклинание. Свет — и я уже стоял в собственной комнате. Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул. Магическая печать сомкнулась, как клетка. Он меня запер. Запер, как бешеного пса. Как угрозу. Как того, кто видел слишком много. Я подошёл к двери, ударил в неё ладонью. Раз. Второй. Третий. Пусто. Только холод от дерева и гул собственной ярости. Он отобрал её. Он отобрал всё. Теперь — ни тела. Ни свидетелей. Ни следа. Даже памяти у других — нет. Только я. И я помню. Я помню, как она вошла в мои покои. Как уснула рядом. Как пахла полынью. Как её кровь впиталась в землю, а он стоял — и делал расчёты. Я упал на пол. Прижался лбом к холодным камням. Дышал. Глубоко. Жадно. Потому что если я позволю себе сломаться — больше некому будет помнить её имя.

***

Я думал, что буду чувствовать страх. Когда ты стоишь перед существом, которое способно уничтожить тебя одним словом, страх — это естественная реакция. Но сейчас, стоя в кругу таких же, как я, преклоняя колено перед своим господином, я не чувствовал ничего. Пустота. Вот что со мной осталось после всего. Тёмный Лорд вернулся. Я смотрел на него. Он изменился. Его кожа — бледная, как змея, его глаза — два раскалённых угля. В голосе холодная, ледяная власть, не терпящая возражений. — Северус, мой верный слуга. Я склонил голову. — Мой Лорд. Я должен был почувствовать хоть что-то. Радость, что снова обрёл своё место. Удовлетворение, что вернулся к тому, от чего когда-то сбежал. Но я чувствовал только одно. Запах полыни. Весь этот год меня сопровождала только она. Не в воспоминаниях — нет. В воспоминаниях я пытался её стереть. Но запах… Он въелся в мою одежду. В кожу. В сознание. Горький, терпкий аромат, от которого невозможно избавиться. Я слышал его в зельеварной лаборатории, когда работал над очередной смесью, надеясь утонуть в химии и формулах. Я ощущал его в Хогсмиде, в переулках, где больше не ступала её тень. Я даже чувствовал его в своём кабинете, в своём постельном белье, на своих руках. Будто он не позволял мне забыть. Забыть ту ночь. Забыть, как она смотрела на меня. Забыть, как она уходила. Забыть, как я держал её окровавленное тело, сжимая пальцы на её холодной коже, пытаясь выдавить из себя хоть каплю магии, способную её спасти. Ничего не вышло. Она умерла. А я остался. Я существовал этот год. Не жил. Существовал. Перебирал дни, как алхимик перебирает старые рецепты, пытаясь вывести формулу идеального зелья. Только в моей формуле не хватало главного ингредиента. Она была этим ингредиентом. И без него всё стало бессмысленным. — Северус. Голос Волдеморта выдернул меня из мыслей. Я поднял голову. Его красные глаза прищурились, изучая меня. — Тебе не кажется, что ты слишком долго был… бездействующим? Я встретил его взгляд. Я знал, чего он ждал. Преданности. Жажды служения. Но у меня больше не осталось жажды. Я утратил её, когда в ту ночь держал её в своих руках. Но я знал, что ответить. Я наклонил голову. — Я служу только вам, мой Лорд. Ложь. Я служил только её призраку. И запаху полыни, который до сих пор не покидал меня. Горький. Как моя жизнь.