Запах полыни

Прошло три дня. Я не считал — просто знал. Тело само запоминало, когда перестало быть чужим. Когда в нём появилась новая точка отсчёта — её тепло, её голос, её смех, пробивающийся сквозь стены, даже если она молчала. Мы не обсуждали ничего. Не называли. Не пытались дать определение тому, что произошло. Но и не пытались сделать вид, будто ничего не было. Это было хуже всего. Потому что она осталась. Не как гость. Не как случайность. Как кто-то, кто легко входит в твою кухню, ставит чайник, находит кружки и молчит, пока ты бреешься у зеркала, будто это — норма. И я позволял. Нет — я хотел. Хотел этого покоя. Хотел той тишины, что возникала между нами не от стыда, а от понимания. Мы не задавали лишних вопросов. Не вторгались. Мы просто были. В одном доме. В одних днях. Иногда — в одной постели. А иногда — в разных комнатах. Сегодня она не пришла ко мне ночью. Я услышал, как она закрыла за собой дверь, и потом — тишина. Не обида. Не протест. Просто… расстояние. Она не обязана быть здесь каждую ночь. Я знаю. Я напоминаю себе об этом. Но это не мешает мне лежать с открытыми глазами и думать, где она. Думает ли обо мне. Жалеет ли. Она сказала, что останется «пока можно». А я — понятия не имею, сколько ещё продлится это «можно». Я нашёл её утром в библиотеке. Она сидела у окна с кружкой крепкого кофе и каким-то старым томом, который, кажется, достала с самой верхней полки моего шкафа. Увидев меня, кивнула — спокойно. Без улыбки. Но глаза её потеплели. — Ты не вернулась вчера, — сказал я тихо, подходя ближе. — Я не могла заснуть. Не хотела мешать. — Она сделала глоток и добавила: — Всё в порядке, Северус. Но мне — не было все равно. В этом была проблема. Я слишком быстро привык. Слишком быстро впустил. И теперь боялся. Что снова останусь один. Что она уйдёт, как всё уходит в моей жизни — внезапно, без предупреждения, оставляя только тишину и вмятины на подушках. — Тебе не нужно оставаться, — выдавил я. — Если хочешь — иди. Она посмотрела на меня. Долго. Безмолвно. А потом встала. Подошла. Уперлась ладонями в мою грудь, встала на цыпочки и коснулась губами моей щеки. — Я останусь, — прошептала она. — Пока ты не скажешь «уходи». Или пока я не почувствую, что ты хочешь, чтобы я ушла. И ушла на кухню, оставив меня стоять в этой комнате — раздетым, разобранным и, чёрт возьми, снова живым. — А как он реагирует? — спросил я, тихо, почти между делом, глядя, как она вынимает ложку из чашки и проводит ею по краю, оставляя каплю меда на фарфоре. Она улыбнулась. Так, как улыбаются, когда чувствуют себя в безопасности. Или делают вид, что чувствуют. — Никак, — ответила она. — Эдриан… он никогда не лез в мою жизнь. Так же, как я — в его. Мы оба всегда были… тихими. Неравнодушными, но не навязчивыми. Просто… поддерживаем друг друга. Когда это нужно. Не больше. Он знает, что я взрослая. Что я могу выбирать. И если он видит, что я счастлива — он не задаёт вопросов. Она замолчала, обвела взглядом комнату, провела пальцем по деревянной столешнице. И в этой тишине я уловил: за словами осталась тень. Что-то она не договорила. Что-то, что сгущается на дне её чашки, между длинными ресницами и линией шеи. — Тогда почему ты… такая? — спросил я. — Обеспокоенная. Сдержанная. Ты улыбаешься, ты здесь, ты даже пьёшь мой ужасный чай… но что-то тревожит тебя. Она подняла на меня взгляд. В нём не было слёз. Только страх. Оголённый. Честный. — Потому что я боюсь, Северус. — Голос сорвался на последнем слоге. — Боюсь будущего. Боюсь того, что будет, когда всё это закончится. Потому что оно закончится. Хогвартс вернётся. Жизнь вернётся. И мне остался всего один год. Один. А потом… Я чувствовал, как медленно сжимаются пальцы на чашке. — Я не знаю, как мы его переживём, — выдохнула она. — Я не знаю, что с нами будет. Ты снова станешь тем, кем был. А я… я снова стану твоей ученицей. Официально. По протоколу. По всем чёртовым правилам. Она говорила это спокойно. Но я слышал, как каждое слово резонирует в груди. — И ты скажешь, что это был просто… период. Случайность. Отклонение от нормы. Ошибка. Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Потому что в глубине — я боялся того же. Что, когда всё вернётся — я снова стану Северусом Снейпом, преподавателем, шпионящим, закрытым, недосягаемым. А она — студенткой с пульсирующим шрамом на сердце, о котором нельзя будет говорить. — А ты хочешь, чтобы это была ошибка? — спросил я. Она молчала. И это молчание было громче любого «нет». Я накрыл её руку своей. Осторожно. Не требовательно. Просто чтобы напомнить: я здесь. Сейчас. Не в Хогвартсе. Не на трибуне. Не в мантии. А рядом. Её пальцы под моей ладонью остались неподвижны. Ни дрожи. Ни отторжения. Только странная тёплая тяжесть — как будто прикосновение вытягивало всё напряжение, копившееся в ней неделями. Я чувствовал это — всем телом, всеми нервами. Как будто держал в руках не просто руку, а мысль. Вопрос. Страх, так давно спрятанный, что он стал плотью. — Я не хочу, чтобы это была ошибка, — тихо сказала она, не глядя на меня. И в этих семи словах было больше откровения, чем в любой исповеди. Я сжал её пальцы чуть крепче. Не как мужчина. Не как любовник. А как тот, кто тоже боится. И просто боится меньше, когда рядом — вот это. Она наконец подняла взгляд. Без вызова. Без защиты. И впервые за всё время я увидел в её глазах не ту силу, что она носит, как броню. А уязвимость. Человеческую. Без маски. Без маскарада. — Я всё время думаю, — продолжила она, — что будет, когда всё это закончится. Когда я снова окажусь в Хогвартсе. Снова стану ученицей. Снова буду ходить по коридорам и чувствовать, как ты проходишь мимо, не глядя. Потому что должен. Потому что обязан. Потому что… правильно. Я не выдержал и встал. Отодвинул стул. Сделал шаг. Два. Уперся ладонями в подоконник. Потому что если бы остался рядом — прикоснулся бы снова. Слишком сильно. Слишком жадно. А я не имел на это права. И знал это лучше всех. — А я всё время думаю, — произнёс, глядя в темноту за окном, — как долго ещё смогу удерживать эту маску. Быть тем, кем они хотят, чтобы я был. И как долго смогу удерживать себя… от тебя. Она не ответила. Просто встала. Подошла. Не вплотную. На расстоянии вытянутой руки. Но я чувствовал — её дыхание. Запах полыни, впитавшийся в кожу и волосы. Тепло, исходящее от тела, которое я знал слишком близко, чтобы забыть, и слишком коротко, чтобы насытиться. — Скажи только одно, Северус, — попросила она, и голос её задрожал. — Когда я вернусь туда — я увижу в твоих глазах хотя бы намёк на то, что это всё было… не ложью? Я развернулся. Медленно. Осторожно. Как будто каждая мышца боялась разрушить это хрупкое пространство между нами. И посмотрел на неё. — Нет, — сказал я. — Ты не увидишь в моих глазах ни тени лжи. Она сделала шаг ближе. И всё стало ближе. Мир. Мы. Слова. — Потому что если бы это была ложь, — добавил я, — я бы уже давно ушёл. Она молчала. И в этом молчании я услышал всё: благодарность, страх, желание, которое разрывает, и надежду, которую она прятала даже от самой себя. — Значит, я не одна? — спросила она. — Никогда не была, — ответил я. Мы остались на этом — на полуслове, на полувдохе, на полуприкосновении. И этого было достаточно. Чтобы пережить ночь. Чтобы дождаться следующей. Чтобы не сойти с ума в мире, где всё рушится, кроме одного: этой реальности. Где есть мы.

***

Это случилось слишком внезапно. Даже для меня, привыкшего предугадывать удар прежде, чем он нанесён. Мы только что, со злым сарказмом, перебрасывались словами, стоя на кухне, в полумраке, с отблеском магического света от окон, где шёл ленивый августовский дождь. Я пытался, как дурак, оправдать свою неуклюжесть, разбив кружку — свою, любимую, старую. Она же, смеясь, поддевала, подражая моему тону, размахивая веником, как волшебной палочкой. Я помню, как тёплый пар от чая впитывался в воздух, а от неё пахло полынью и солью. Она стояла босая, в моей рубашке — слишком большой, со сползшим плечом, открывающим ключицу и нежную линию груди. Волосы спутаны, губы припухшие, глаза — блестят. Я был рядом. Всё ещё голый по торсу, в одних штанах. С лёгкой дрожью в пальцах, с лукавым комментарием на языке, с желанием схватить её за талию и снова прижать к себе. Это было… почти домашнее. Почти нормально. Почти. Почти — пока он не появился. Щелчок каминной решётки. Неспешное движение пламени. И затем — тело, которое вышло из зелёного света, как из недр проклятого времени. Сначала силуэт. Потом черты. Пыльная мантия, очки, скрюченные пальцы. И голос в голове: «Нет. Только не он.» Мы оба замерли. Одновременно. Не по договорённости — по инстинкту. По тому самому животному, безошибочному чувству опасности, которое мгновенно отрезвляет. Я слышал, как она затаила дыхание. Я чувствовал, как её тело напряглось, будто готовилось к побегу. Но уже было поздно. Дамблдор стоял на пороге моей кухни. И смотрел. На меня. На неё. На её голые ноги. На мои обнажённые плечи. На скомканную ткань рубашки на её теле. На нас — вместе. Никто из нас не проронил ни слова. Ни взгляда, ни жеста. Тишина — как в раскалённом тигле. Она откинула волосы назад, медленно, слишком медленно — потому что поняла: смысла прятаться нет. И я, чёрт побери, не отвернулся. Я не прикрылся. Я не сделал ни шага назад. Потому что впервые за долгое время — я не чувствовал стыда. Но Дамблдор… Он не выглядел ни шокированным, ни обвиняющим. На его лице было нечто иное. Что-то древнее. Что-то вроде: «Ну вот, наконец-то». Как будто он знал. Как будто ждал. Как будто ему оставалось только дождаться момента, чтобы поставить следующую фигуру на доску. — Северус, — произнёс он, мягко, почти лениво. Как будто это не его появление только что разрезало нас пополам. — Нам нужно поговорить. Немедленно. Я не двинулся. Она же стояла молча, с приподнятым подбородком, но я видел, как сжались её пальцы. Как взгляд её стал острым, словно на дне зрачков снова возникли тени прошлого, страха, угрозы. Она ненавидела внезапность. Ненавидела быть застигнутой врасплох. И я — ненавидел это за неё. — У тебя был доступ, — медленно сказал я, не пряча ярости. — Но я не думал, что ты им воспользуешься. Не здесь. Не так. — И всё же я здесь, — ровно ответил он. — Потому что времени нет. — Ты выбрал время. — Его выбрала она, — он кивнул в сторону Элисии. — Вернее, её судьба. Тебе решать, Северус, останешься ли ты рядом. Его взгляд был почти жалостливым. И это было хуже, чем любая угроза. Я сжал челюсти. Слишком крепко. До боли. — У тебя есть три минуты, — прохрипел я. — Говори. Он кивнул. Сделал шаг внутрь. И тогда я услышал, как Элисия позади меня выдохнула. Медленно, как будто отпускала что-то большее, чем просто воздух. — Северус, — произнёс он, не торопясь присаживаясь к краю кухонного стола, словно это было запланированное чаепитие, а не вторжение в самую хрупкую и обнажённую грань моей личной жизни. — Как ты понимаешь… я не ожидал встретить здесь мисс Люминор. Я криво усмехнулся. Не было смысла лгать, не было смысла оправдываться — не перед ним. Но и демонстрировать уязвимость… я слишком хорошо знал эту игру. — И всё же вы здесь, — отозвался я холодно. — И, насколько я понимаю, не с утренними маффинами. Он на мгновение опустил взгляд на мою обнажённую грудь, на Элисию — всё ещё в моей рубашке, стоящую в полумраке кухни, гордую и прямую, с побелевшими от напряжения пальцами на обшивке стола. Затем снова посмотрел на меня — и глаза его уже не улыбались. — Я пришёл… — он выдержал паузу, как всегда, зная, что каждое слово — это метка, которую я потом буду переворачивать на вкус, — потому что вчера Министерство прислало окончательные списки. Я приподнял бровь. Не потому, что удивился — потому что он делал это нарочно. Он затягивал. — Мисс Люминор… официально включена в список кандидатов на дальнейшее обучение в гильдии Мастеров. С отличием. Она — одна из первых. Элисия не шелохнулась. Даже дыхание её не изменилось. Я же почувствовал, как что-то внутри слегка дрогнуло — не от новости. От гордости. Её путь не был прост. Он был выжжен. Но она… выдержала. Стала лучшей. — Весьма ожидаемо, — выдохнул я. — Сомневаюсь, что вы для этого решили пройти через каминную сеть моего дома без предупреждения. Дамблдор, будь он проклят, улыбнулся. — Списки — повод. Не причина. Он выдержал взгляд. И тогда я понял, что он не просто пришёл сообщить. Он пришёл поставить границу. — Северус… — начал он, и голос его стал ниже, строже, чуть грустнее. — Я не буду спрашивать, как давно… вы с мисс Люминор. Это ваше дело. Но я напомню — один учебный год. Всего один. Он поднялся с места, медленно, не отводя взгляда. — Ни одного слуха. Ни одного взгляда, который можно неправильно истолковать. Ни одного прецедента, что можно использовать против вас… или против неё. Я чувствовал, как за спиной напряглась Элисия, как она сдерживает порыв сказать что-то острое, ядовитое. Но не сказала. Потому что понимала: это — война слов, в которую нельзя ввязываться сердцем. — Вы оба взрослые люди, — продолжил Дамблдор, подходя к камину. — И я уважаю выбор каждого из вас. Но вы, Северус, как никто, должны знать, где проходит граница между личным и профессиональным. Она — ваша ученица. Ещё год. Один. Он взглянул на меня в последний раз. Слишком мягко. Слишком мудро. Слишком… в точку. — И только после — всё, что вы захотите, может быть открытым. Но не до. Ни дня раньше. Он сделал шаг в пламя и добавил напоследок, уже почти исчезая в огне: — Не ради себя. Ради неё. Пламя вспыхнуло, и он исчез. В кухне снова повисла тишина. Я медленно обернулся — и встретил её взгляд. Огонь в её зрачках был едва сдерживаемым. Она дышала ровно, но я знал: сейчас она может либо рассмеяться, либо разбить стакан о стену. — Один год, — произнёс я хрипло. — Один. Проклятый. Год. Она не ответила. Только подошла ближе. Коснулась моей руки. И сдавленно прошептала: — Тогда мы должны прожить его правильно. Так, чтобы потом — никто и никогда не посмел усомниться в нас. Я кивнул. И понял: теперь всё становится ещё опаснее. Ещё тоньше. И в тысячу раз более… настоящим. Я успел сделать лишь шаг в сторону, как вновь вспыхнул камин, и тот самый знакомый силуэт, вечно пахнущий медом, пыльцой и тайнами, вернулся в дом, будто не покидал его вовсе. — Ах, простите, — выдохнул он, с тем самым озорным прищуром, от которого мне всегда хотелось выцарапать себе глаза. — Совсем забыл, зачем пришёл. Удивили вы меня, Северус. Честно признаться, я не ожидал увидеть вас… в такой, кхм, домашней обстановке. Я только нахмурился, прижав ладонью край стола. Его взгляд снова скользнул к Элисии, которая стояла у стены, всё ещё в моей рубашке, будто не осознавая, насколько интимным это выглядело. — Мисс Люминор, — произнёс он чуть мягче, — будьте так любезны… оставьте нас на пару минут. Это не для ваших ушей. Она взглянула на меня. Мы обменялись коротким, молчаливым взглядом — там была тревога, вопрос, решимость. Но она кивнула и, не сказав ни слова, исчезла в спальне. Лишь пол затих под её шагами. Дамблдор выждал. Выпрямился. И, наконец, сказал то, что всегда начиналось одинаково. — Северус, мальчик мой… Я сжал челюсть. — Я слишком стар, чтобы быть твоим мальчиком, — процедил я. — И слишком трезв для театра. Он усмехнулся. Поднял руки, как всегда, показывая, что не пришёл воевать. — Возможно. Но ты всё ещё — мой человек. И ты нужен мне. Я выдохнул. Усталость вдруг накрыла, как плащ. Я не хотел этого разговора. Не сегодня. Не здесь. Не после неё. — Говорите. — В этом году, — начал он спокойно, — в Хогвартсе будет жить один старый… друг. Или, скорее, старый знакомый. Ты его знаешь. Очень хорошо. Я знал. Чувствовал, как внутри уже поднимается волна. Он не успел назвать имя, а во мне уже сжималось отвращение. — Люпин. Он кивнул. Всё ещё спокойно. Смотрел на меня почти с сожалением. — Я принял решение взять его преподавателем. Защита от тёмных искусств. — Безумие, — хрипло сказал я. — Он оборотень. — Именно поэтому ты нужен мне. Я вскинул голову. И, как всегда, ненавидел его за то, что он делал из манипуляции — искусство. — Ты хочешь, чтобы я варил ему снадобье? — Регулярно. Каждый месяц. Чтобы держать зверя в узде. Чтобы никто не пострадал. Ни ученики. Ни он сам. Я прошёлся по комнате. Медленно. Удерживая контроль на грани. — Ты просишь меня — лечить его? Человека, который стоял рядом, когда меня пытались сожрать? Ты просишь меня охранять его секрет? — Я прошу тебя — быть тем, кто ты есть. Талантливым, дисциплинированным, и… человечным. — Я не человек. Я оружие, Альбус. Твоя тень. И ты знаешь это. Он молчал. — Я сделаю это, — сказал я наконец. — Ради школы. Ради детей. Но не ради него. И не ради тебя. Дамблдор тихо кивнул. Старые глаза — без издёвки. Без улыбки. — Спасибо, Северус. Я отвернулся. Мне было нужно ещё время — чтобы снова выстроить броню, стереть с себя её тепло, её запах, её взгляд. Но я чувствовал: теперь всё возвращается. Школа. Люди. Война, пусть пока в завуалированном виде. И я — снова в эпицентре. — Я оставлю вас, — сказал он уже у камина. — И постараюсь в следующий раз — предупредить. Он исчез. Я пнул стул, что встал на моем пути. Дерево вздрогнуло, словно и оно почувствовало, как глухо бьётся во мне ярость. Не из-за слов — из-за самого факта. Из-за вторжения. Из-за того, что напомнили: я всё ещё чей-то инструмент. Всё ещё должен. Всё ещё в системе, где моя жизнь — не моя, а разменная монета, обязательство, удобство. Где даже в моём доме я не могу быть просто… собой. Я развернулся. Комната была пуста. Она ушла. Конечно, ушла — он попросил. А она — послушалась. Маленькая, умная ведьма. Всегда понимает, где грань. Но чёрт подери… как же я устал от границ. Я не двигался ещё долго. А потом… просто пошёл к двери в спальню. Не потому что хотел. Потому что не мог иначе. Только она — способна была вытащить меня из этого пепла. И, может быть, впервые за годы… я позволю ей. Я прошёлся по комнате. Резко. Беспорядочно. Словно каждый шаг был попыткой вытоптать раздражение из собственных костей. Брошенный плед. Её чашка на подоконнике. Запах — трав, полыни, её кожи. Он был всюду. Даже в воздухе. Особенно в воздухе. Такой, будто его можно резать ножом и выжимать из него воспоминания. Я остановился у лестницы. Я знал, где она. Знал, как будет сидеть — скрестив ноги, уткнувшись в спинку кресла или накрывшись одеялом. Знал, как глухо вздохнёт, когда услышу мои шаги. Знал, как поднимет глаза — серые, осторожные, и в то же время до боли прямые. Как не скажет ничего. Но мне этого хватит. Потому что я уже чувствовал, как сгораю. Эта женщина… девочка… чёрт, как бы я её ни называл — была моей пыткой. Моим искушением. Моим адом, в который я шёл не потому, что хотел страдать — а потому что только в нём чувствовал, что жив. Не маска. Не профессор. Не шпион. Просто человек. Просто мужчина, который может выдохнуть рядом с ней. Я сделал шаг. Один. А потом — ещё. Я поднимался по ступеням, не спеша. Чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Не сексуальное даже — первобытное. Как у хищника, что выследил свою цель и теперь должен либо остановиться… либо напасть. Я остановился у двери. Молчание. Тишина. Только трещина моего собственного дыхания. Я постучал. Легко. Одним пальцем. Больше — чтобы предупредить, чем чтобы получить ответ. — Элисия… — мой голос звучал глухо. Твердо. Почти хрипло. — Открой. Или я войду. Я не знал, хочу ли, чтобы она подчинилась… или сопротивлялась. Но я знал точно: если она скажет хоть слово — мягкое, вызывающее, простое — я не удержусь. И, может быть… в этом не будет ничего плохого. Не сегодня. Не после всего. Дверь не была заперта. Я толкнул её медленно — с таким вниманием, будто за ней могла быть тишина, которая разобьёт меня. Но она не разбила. Она была там. Стояла у окна. В моей рубашке, снова — и снова слишком короткой, чтобы скрыть линии её бёдер. Свет от уличного фонаря зацепился за складки ткани, за её волосы, чуть влажные после душа, за профиль, в котором читалась хрупкость, упрямство и напряжённое ожидание. Она не повернулась. Только вздохнула, будто знала, что я войду. — Ты злишься, — сказала спокойно. Ни обвинения, ни страха. — Не на меня. Но всё равно… пришёл ко мне. — Я злюсь на весь этот чёртов мир, — ответил я и закрыл за собой дверь. — И единственное, что сейчас удерживает меня от того, чтобы не разнести всё к чертям… это ты. Она повернулась. Медленно. Ткань рубашки чуть разошлась на груди, и я увидел, как заколыхались её ключицы — дыхание сбилось. Она поняла. Почувствовала. Насколько близко я к краю. — Тогда останься, — сказала она. — И сделай со мной всё, что поможет тебе выжить. Слова. Такие простые. Такие откровенные. Такие… опасные. Я шагнул к ней. Один шаг — и я уже чувствовал её дыхание. Её кожу. Её запах, который вгрызался в меня, как проклятие. Полынь, ночной воздух и что-то ещё — её. Я дотронулся до её щеки. Не резко. Не властно. А наоборот — с той дрожащей осторожностью, которой мужчина прикасается к единственному, что может спасти его от безумия. Её кожа была тёплой. Живой. Моей. — Ты даже не понимаешь, как это опасно, — прошептал я. — Предлагать мне себя, когда я… на грани. Она подняла взгляд. — А ты не понимаешь, что я тоже. На грани. Только другой. И всё. Всё рухнуло. Я потянул её к себе, впечатываясь губами в её губы, впитывая каждый её выдох, будто кислород. Она отвечала с той же яростью, с тем же оголенным доверием, будто тоже не могла больше притворяться. Пальцы вцепились в мою шею, ногти царапнули кожу, и я едва не зарычал. От удовольствия. От желания. От боли. Я толкнул её к кровати. Не грубо — решительно. Как мужчина, что больше не может сдерживаться. Она упала, мягко, чуть откинувшись на спину, глядя на меня снизу вверх — в этом взгляде было всё. Вызов. Преданность. Дикая, искренняя готовность быть моей. Целиком. Её пальцы тоже были в движении — расстёгивали пуговицы своей рубашки, сбрасывали ткань, открывали тело, которое я уже знал. Но которое каждый раз заставляло меня терять рассудок. Она была моей реальностью. Моим искушением. Моей передышкой. И моей гибелью. Я наклонился к ней. Целовал. Исследовал. Срывался на каждый стон, каждый её выдох. И с каждым движением понимал — этого уже не остановить. Потому что она — моя. Потому что я — её. Потому что только здесь, в этой комнате, в этом теле, я чувствовал, что жив. — Прости, — выдохнул я, склонившись над ней, ладонями обхватив её лицо, словно именно в этом прикосновении можно было бы удержать само время, — я… не всегда умею иначе. Голос хрипел, как будто пересохло горло, как будто каждое слово приходилось вытаскивать из самой груди, где они застревали под кожей — вместе с виной, со злостью на себя и на всё, что меня сковывало. Я чувствовал, что снова становлюсь слишком резким, слишком требовательным к тому, что должно быть мягким. И всё же… я не мог отступить. Я знал — каждое моё движение было чуть более дерганым, чем следовало. Не потому что хотел причинить боль. А потому что слишком много всего кипело внутри. Эта чёртова беседа с Дамблдором, всё, что он сказал, всё, что не сказал, всё, что было между — это выжгло меня изнутри. Осталась только злость. И она теперь дышала в моей коже, передавалась через пальцы, через то, как я держал её, как склонялся ближе. Я видел, как она смотрит. Ни страха, ни обиды — но внимательность. Понимание. Принятие. Как будто она всё уже знала заранее. Как будто именно это и ждала — не извинений, не слов, а честности. Даже если она уродлива. Даже если выражается не лаской, а тяжестью дыхания, тугим обхватом, в котором больше боли, чем страсти. — Если тебе больно… — начал я, но она качнула головой и приложила ладонь к моей груди. Осторожно. Почти нежно. Как прикосновение ветра к вспотевшей коже. Как напоминание — я здесь. Не в прошлом. Не в угрюмой темноте мыслей. А здесь, сейчас, рядом с ней. С ней. Чёрт возьми, рядом. Настоящий. Тепло её тела обжигало сквозь ткань, возвращая меня в реальность. Я застыл. Как зверь, почуявший хрупкость — но не отступивший. Позволил себе молчание. Позволил себе вдохнуть её — кожу, волосы, тепло. Позволяя ей стать якорем. Тонкой, но прочной нитью, удерживающей от бездны. Почувствовать, как её тело бьётся под моим — не в панике, а в каком-то бешено-хрупком согласии. Будто она знала, что я — на грани. Что если сейчас коснётся чуть сильнее — я сломаюсь. Или сломаю её. Я склонился ближе, лицо рядом с её шеей. Уловил пульс. Быстрый. Живой. Её запах — чуть сладкий, солоноватый, как кожа после дождя и страсти. И я почти застонал от того, как сильно мне её хотелось. Целиком. Не только телом — всем. Всей болью, всей яростью, всем, чем я был и чем не умел быть. Но это было невыносимо. Чувствовать, как она принимает меня — даже сейчас. Чувствовать её под собой. Горячую. Трепещущую. Не отпугнутую моим мраком, не сломленную тем, каким я стал — резким, дёрганым, грубым. После моих грубых движений. После этой тьмы, что я втащил в постель. Я чувствовал, как скользнул в неё — как она обхватила бёдрами, как прижалась, не оттолкнув. Как впустила меня не только телом — глубже. Моим телом владела напряжённая дрожь — не от желания, а от вины. От страха, что вновь причинил боль даже в момент близости. Я видел, как её ресницы дрожали, как она прикрыла глаза — не от страха, нет, — от нарастающей волны ощущений. Она закрыла глаза. От того, как я навалился на неё, как вжимал в матрас, сдерживая себя из последних сил. Её дыхание хрипело у моего уха, и в каждом звуке было то, что сводит с ума — слияние боли и желания. Но она не дрожала. Не кричала. Только тянулась ближе. Будто говорила: добей. Дойди до конца. Но не исчезай потом, слышишь? Не исчезай. Я провёл пальцами по её щеке, по скуле, по изгибу подбородка — чтобы напомнить себе: она реальна. Пальцы дрожали. Не от желания. От страха. От невозможности поверить, что я всё ещё здесь. С ней. Что это — не иллюзия. Её кожа была горячей, влажной, будто впитывала меня. И я срывался. Она здесь. Она не иллюзия. И я не могу… не имею права снова сделать больно. — Прости… — выдохнул я в её волосы, чувствуя, как грудь стягивает болью. — Я… не должен был. Так. Слишком резко. Она не ответила сразу. Только ладонь — горячая, медленно скользнула мне на плечо. Пальцы вцепились в кожу, как якорь. Неуверенно. Но не от страха. А от желания удержать. Как будто говорила: «Я всё ещё хочу тебя. Даже такого.» Я был напряжён — до предела. Как струна, натянутая между желанием и самоуничтожением. В груди поднималась волна — не похоти, нет, — боли. Но вместе с ней — жажда. Безумная, непозволительная. Быть внутри неё не только физически. Быть принятым. Услышанным. Почувствованным. Целиком. Даже в этой своей рваной, искалеченной версии. Она открыла глаза — блестящие, как ночь перед бурей. В них не было осуждения. Только это дикое, молчаливое «я здесь». Будто она уже приняла всю мою суть — и свет, и мрак. Её губы дрогнули. Мягкие. Полураскрытые. И она прошептала: — Только останься. По-настоящему. И не смей больше исчезать. И я не убежал. Я остался. Позволил себе почувствовать каждое движение. Каждую ноту. Её дыхание — как ритм. Её тепло — как прощение. Её дрожь — как напоминание: я всё ещё жив. И даже если мир рухнет — сейчас, в эту секунду, я с ней. А значит — есть шанс. Её руки обвили мою спину. И я впервые за долгое время — не чувствовал себя один. Я знал, что мне следует остановиться. Слишком долго мы тянули эту нить, и теперь, когда она оборвалась, когда мы остались один на один — без слов, без чужих глаз, без масок — мне стало страшно. Не за себя. За неё. За то, что могу ранить. За то, что уже ранил. Но она смотрела на меня так, будто знала. Будто всё это время ждала — не прощения, а правды. Моей, её, нашей. Она не дрожала. Не отступала. И это… это было сильнее всего. Я прижал её к себе, уткнувшись лбом в её висок. Пальцы скользнули по пояснице, прочертив дугу вдоль позвоночника, пока её кожа не затрепетала. Она прижалась крепче, а её дыхание стало короче, как будто весь мир сжался между нашими телами. И я не мог — не хотел — отстраниться. Мои руки нашли ее ноги и сжали. Осторожно, будто пробуя лёд на прочность, я потянул ее ближе к своему паху. Она не сказала ни слова. Только слегка задохнулась, когда мои губы коснулись её ключицы. Я замер. А потом — просто позволил себе почувствовать. Мы медленно разодрали границы. Слой за слоем. Прикосновение за прикосновением. Я изучал её, как заклинание, которое произносишь впервые, зная, что ошибиться нельзя. Её дыхание сбивалось, когда мои ладони скользили по бёдрам. Она выгибалась, ловила губами мои губы, шептала, не размыкая рта, словно боялась, что звук разрушит волшебство. Я опустился ниже, медленно, не отрывая взгляда от её лица. И когда её спина выгнулась подо мной, а пальцы вцепились в покрывало, я понял: я уже не смогу забыть этого. Не смогу забыть её вкус, её запах, дрожь в её коленях, рваное дыхание, которое звучало, как молитва. Я вернулся к ней — на руки, в объятия. И в тот миг, когда наши тела слились полностью, когда она, впервые, полностью раскрылась мне, я чувствовал не просто её тепло. Я чувствовал… как бьётся её сердце. И как каждый его удар теперь звучит в унисон с моим. Я чувствовал, как она тяжело дышит подо мной, прижимаясь лбом к моей ключице, будто пытаясь спрятаться от мира. Её кожа была влажной, пульс сбивчив — не только от усталости. В этой тишине, разорванной только дыханием, было нечто такое, что заставляло замолкнуть даже мысли. Пауза после близости. Странная, хрупкая, будто что-то должно было вот-вот измениться. Я провёл рукой по её спине. Осторожно. Не потому что боялся причинить боль — нет, она и без этого была обнажённой до сути. Я боялся, что резким жестом разрушу нечто большее, чем просто покой. И это… сводило с ума. — Прости, — выдохнул я в темноту. Слова с трудом шли с губ. — Иногда я… не могу сдержать себя. В движениях. В реакции. Она не ответила сразу. Только прижалась крепче. Потом, спустя несколько секунд — или вечность — её голос прозвучал глухо, но спокойно: — Я знала, на что иду. Если бы мне было страшно… меня бы здесь не было. Я выдохнул. Глубоко. Почти облегчённо. Но вместе с этим накатило что-то иное — неуверенность, беспокойство, то самое чувство, которое разъедает изнутри, когда понимаешь, насколько она хрупка рядом. И насколько я опасен. Слишком. — Я не должен был… — начал я, но она подняла голову. Её взгляд был ясным. Глубоким. И слишком живым для того, чтобы на него можно было не реагировать. — Но ты был. — Она будто подытожила. — А я — осталась. Простая фраза. Но в ней было всё. Принятие. Решимость. И какая-то пугающая готовность идти до конца. Со мной. Несмотря ни на что. Я прикрыл глаза. Почувствовал, как её пальцы чуть сжали мою ладонь. И в этот момент всё внутри меня — весь хаос, злость, страх, все маски — вдруг… отступили. — Ты… глупая, — прошептал я в её волосы. — Но сильная. Гораздо сильнее, чем я думал. Она не ответила. Только выдохнула и осталась рядом. Тёплая. Реальная. Такая невозможная. И всё-таки — моя. Хотя бы сейчас. И пусть впереди всё снова разрушится… пусть нас ждёт целый год под напряжением, притворством и опасностью. Пусть мы снова будем играть в чужие роли. Но в эту ночь — мы были настоящими. Настолько, насколько это вообще возможно в мире, где всё надо скрывать. И я, Северус Снейп, впервые за долгие годы… не хотел возвращаться в одиночество.

***

Я долго смотрел в потолок, не в силах шевельнуться. Не потому что был утомлён — хотя и это тоже — а потому что каждое движение казалось предательством. Предательством того редкого, почти невозможного покоя, который вдруг наступил. Тишина вокруг была тёплой, медленной. В ней ещё витал её запах, этот лёгкий, едва уловимый шлейф полыни и чего-то совсем личного, родного. Он впитался в мою кожу. В мысли. Она спала, полуобняв моё плечо, губами чуть касаясь ключицы, будто цеплялась даже во сне. Такая непривычно мирная, доверчивая — как будто всё, что было до этого, вдруг стало ничем. Как будто не было страха. Не было боли. Не было ни одной раны между нами. Но всё было. И оно возвращалось. Я смотрел на её лицо, на ресницы, залипшие от сна, на мягкую складку между бровей, которая проявлялась у неё каждый раз, когда она что-то чувствовала слишком сильно — и чувствовал, как во мне снова поднимается это вязкое, жгучее напряжение. Я знал, что должен уйти. Знал это ещё с того момента, как услышал, как за окном затих дождь и начали пробиваться первые звуки утра. Хогвартс не будет ждать. Мир, в котором она — студентка, а я — её преподаватель, снова расправит плечи. Я аккуратно провёл пальцами по её щеке, заставляя себя отодвинуться. Её глаза открылись — медленно, с какой-то наивной уверенностью, будто я всё ещё останусь. — Тебе пора уйти, — тихо сказал я. Сухо. Без интонаций. Как всегда, когда пытался не чувствовать. Она моргнула, чуть приподнялась, но не отпустила. И я позволил себе последний раз — вдохнуть её близость. — Послезавтра, — продолжил я, — ты вернёшься в Хогвартс. Я тоже. Пауза. — И между нами… — я искал нужное слово, но не нашёл ничего, кроме правды, — ничего нет. Ты — студентка. Я — преподаватель. Это прозвучало жестоко. Чёрствее, чем хотелось. Но иначе — нельзя. Она не спорила. Только отстранилась чуть сильнее, отвернувшись. И в этой тишине было столько всего, что я на секунду захотел нарушить своё же правило. Остаться. Объяснить. Обнять. Но я не сделал этого. Я оделся. Почти беззвучно. Лишь однажды остановился — чтобы ещё раз взглянуть на неё. Она сидела, прикрытая одеялом, глаза сухие, но внутри… я знал. Её всегда выдавали глаза. — Спасибо, — выдохнула она. — За честность. Хоть и больно. Я не ответил. Я просто ушёл. Потому что если бы остался — всё бы рухнуло. А в этом мире, где я — Снейп, а она — Люминорм, мне нельзя было рушиться. Не сейчас. Не перед последним годом. Не перед тем, как всё станет слишком опасным, чтобы быть настоящим.

***

Я не сразу вошёл в Большой зал. Не потому что не знал — когда и где должен появиться. Я, как всегда, знал. Минуты, секунды, распределение шагов. Всё под контролем. Но теперь каждый шаг по замку — словно по льду. Не потому что хрупко, нет. Потому что под ним пульсирует огонь, и стоит ступить не так — и треснет. Никто не знал. Ни один человек в этом зале, за этими длинными столами, под этими дрожащими от свечей сводами, — никто не догадывался, что я провёл лето, погружаясь в её дыхание, в её руки, в её голос, в её тело, стонущее в ночи от моего имени. Никто не знал, что я, Северус Снейп, стал тем, кто впервые вошёл в неё. Не просто в плоть. В суть. В самую её соль. Что я был тем, кто держал её на краю. Кто утешал. Кто ломал. Кто собирал. А теперь я должен был сидеть здесь. Рядом с Дамблдором. С Люпином. И смотреть на неё. Как на любую другую ученицу. Она появилась в зале позже. Почти незаметно. Как тень. Тонкая. Собранная. С гордо поднятой головой. Она была одета в форму с безупречным вкусом. Чёрная мантия, волосы аккуратно убраны, лёгкий изгиб шеи, который я слишком хорошо помнил, чтобы смотреть на него спокойно. Но я смотрел. Сквозь бокал. Сквозь стены. Сквозь всех. И в какой-то момент она поймала мой взгляд. Не специально. Но точно. Её глаза чуть дрогнули. На секунду. Как будто сквозь броню прорвалось — воспоминание. Тонкий флер боли. Или желания. Или того, чего мы теперь оба не могли произносить вслух. Я отвернулся. Люпин что-то говорил. Обычные приветственные речи. Мягкий голос, чуть усталый. Он выглядел… живым. Гораздо живее, чем я хотел бы видеть. Приветливым. С сочувствием в глазах, будто он сразу хотел извиниться за то, что дышит рядом со мной. Будто я не помню, кем он был. Кем был его «друг». Что они сделали. Я слушал его, но чувствовал — Её. Чувствовал, как в голове отзывается то лето. Её запах на моей коже. Её губы, что оставляли следы на шее. Её стон, который я заставил вырваться из самой глубины. Я сжал пальцы на столешнице. Осторожно, чтобы никто не заметил. Это не должно было происходить. Не здесь. Не сейчас. Не в этом зале, где каждый шаг, каждое движение — под наблюдением. А она… она просто сидела. Как и должна была. Правильная. Сильная. Безукоризненная. И всё равно… она была моей. Когда-то. Хоть на одну ночь. Хоть на это лето. Хоть на миг. И, чёрт возьми, именно это — убивало больше всего.

***

После побега Блэка я не спал почти трое суток. Я хотел его найти. Сам. Придушить собственными руками. Без свидетелей. Без заклинаний. Просто… ощутить, как из его лёгких уходит воздух, как его глаза теряют силу — как когда-то теряла её Лили, — и знать, что это я. Что он не успеет никого больше предать. Ни друзей. Ни детей. Ни тех, кто был глупо привязан к его харизме, слепо верил в благородство, которого в нём не было никогда. Но я не мог. Не потому что боялся. Не потому что не знал, где искать. Я знал. Чувствовал. У меня были свои источники, свои маршруты, свои подозрения. Но у меня не было времени. У меня не было ни дня. Ни даже одного чёртова часа. Потому что теперь каждый час я был нужен в замке. Потому что Люпин, этот ублюдок с вежливой улыбкой, с усталым взглядом и мнимой человечностью, отнимал у меня силы уже просто своим присутствием. Потому что Поттер — очередной самоуверенный, неуправляемый, бесконечно похожий на своего отца ублюдок — провоцировал, лез куда не надо, и упрямо тянул за собой всех. Потому что девочка… Люминор… она стала ещё тише. Сосредоточеннее. И я чувствовал, что в этой тишине что-то гниёт. Что-то, что нужно было бы выкопать, вскрыть и удержать. Но не было времени. Ни сил. Каждое утро начиналось с тревоги. Каждую ночь я проверял охранные чары. Я стоял у дверей Большого зала и ловил взглядами всех, кто заходил. Я слушал, как учащённо дышит замок — в панике, в ожидании, в страхе, который уже становился привычным. Я мог бы сейчас быть в Лондоне. Или под Годриковой Впадиной. Или в одном из десятков мест, где этот шакал мог бы прятаться. Я мог бы выследить его. Призвать старую ярость, которую похоронил под слоями железной дисциплины. Но вместо этого я преподавал зелья. Убирал взорванные котлы. Отчитывал гриффиндорцев за невнимательность. Проверял её эссе, задерживая взгляд на подчёркнутых строчках, потому что, чёрт побери, даже её подчёркивания имели ритм, который я запоминал. А Блэк — был где-то рядом. И с каждой ночью я всё сильнее чувствовал, что это не просто охота. Это — ловушка. И, возможно, я не тот, кто её расставляет.

***

Я давно знал, что Дементоры вытаскивают не просто воспоминания. Они вырывают из души самое ценное. Самое живое. То, к чему ты прикасаешься с осторожностью, будто к ране, которая ещё ноет, но уже стала частью тела. Они не просто погружают в тьму — они делают её нормой, привычной средой, в которой начинаешь дышать через боль, будто это единственное, что осталось настоящим. Я видел, как она держалась. На занятиях. В коридорах. За столом Когтеврана, окружённая ровно такой же маской, какую когда-то я сам научил её носить. Ни взгляда. Ни дрожи в голосе. Ни намёка на то, что её ломает изнутри. Всё по правилам. По сценарию. Как будто между нами — только преподаватель и ученица. Как будто то лето было галлюцинацией, наваждением, болезненным, сладким сном. Но я знал. Я чувствовал. Когда Дементоры проплывали мимо окон, когда воздух становился вязким от их присутствия, она вжималась в спинку скамьи чуть сильнее. Пальцы её замирали над пергаментом. Иногда она моргала чаще, чем нужно. Иногда — слишком долго не моргала вообще. И я тоже играл свою роль. Я ставил оценки. Читал лекции. Делал замечания. И ни разу не позволил себе задержать взгляд на ней дольше, чем требуется. Но внутри — всё горело. Всё разрывалось от этой невыносимой двойственности: я был должен быть её наставником, а не человеком, который каждую ночь слышит в голове её голос. Не тем, кто чувствует её запах, даже когда просто проходит мимо складов с ингредиентами. Она была сильной. И я ненавидел это — потому что сила в ней была не показной, а изломанной, как треснутое стекло, в котором всё ещё отражается свет. Она справлялась. Делала вид, что справляется. Но я знал цену этому усилию. Я знал, каково это — чувствовать себя монстром. Быть вынужденным подавлять эмоции, потому что они — угроза. Потому что один неверный взгляд, одно движение — и всё сорвётся. А мы не имели права. Ни на чувства. Ни на жесты. Ни даже на сожаления. Иногда я ловил себя на том, что ищу её в толпе учеников. Как будто один взгляд — напоминание, что она реальна. Что она всё ещё здесь. Что она — не на краю астрономической башни, не в холодной тени прошлого, не во сне, от которого невозможно проснуться. Но каждый раз, когда наши взгляды случайно встречались, она опускала глаза первая. Словно знала, что я не выдержу. Что я вцеплюсь. Что забуду, кто я. И тогда я отворачивался. Я должен был. Я был обязан. Потому что если я сорвусь — она пострадает первой. А я не позволю этому случиться. Даже если сам буду умирать от жажды касания. От невозможности быть рядом. Даже если этот год станет моим личным адом. Я всё выдержу. Ради неё. В первое полнолуние учебного года я не сомневался — с ним всё повторится. Хоть и прошло много лет, хоть он уверял, что теперь всё под контролем, что теперь есть зелье, и что он изменился, — я знал правду. Люди не меняются. Они могут притворяться. Могут носить маски. Могут улыбаться и говорить нужные слова. Но их природа — как яд, что скрыт под обёрткой. И рано или поздно она просачивается сквозь кожу. Поэтому я не стал слушать его заверения. Я знал, что его слабости — угроза. Я знал, что в ту ночь он может сорваться. Что не зелье, не здравый смысл, не слова Дамблдора не удержат его, если тело начнёт диктовать законы. И тогда всё, что мне останется, — собирать последствия. Собирать осколки. Потому я готовился. Молча. Без приказов. Без разрешений. Это было моё решение. Я наложил чары. Целую сеть из охранных заклинаний, заклятий оповещения, блокирующих барьеров. Они заплели Визжащую хижину, как паутина: невидимая, прочная, выверенная до мелочей. Я провёл часы, выверяя всё — чтобы ни один звук не вышел наружу, чтобы ни одна аура не была случайно задетой, чтобы ни одна душа — особенно детская — не пострадала, если он даст трещину. Потому что я знал, кто пострадает первым, если это случится. Я. Я не допущу, чтобы снова оказался в том положении, в каком был в юности, когда Поттер со своей свитой решили, что весело отправить меня на встречу с оборотнем. Тогда я выжил. Почти случайно. Почти по воле случая. Но с тех пор я не верил в случайности. Только в расчёт. Только в контроль. Только в собственные руки. И теперь, зная, что она — здесь, в Хогвартсе, под той же крышей, с тем же хищником, я не мог позволить себе ни капли беспечности. Я видел, как она смотрела на Люпина. Не с доверием — с настороженностью. Как будто что-то внутри неё уже знало. Уже чувствовало. Может быть, её интуиция, её проклятая чувствительность. Может быть — остаточный страх от прошлых потерь. Она тоже не верила в случайности. И в ту ночь, когда луна вылезла на чёрное небо, как глаз сумасшедшего бога, я стоял на холме. Укрытый тенью. Один. Я смотрел на хижину и чувствовал, как сжимается всё внутри. Не от страха. От гнева. От того, что я снова должен быть стражем. Опять. Снова. Но я был готов. Если он сорвётся — я сделаю то, чего не сделал тогда. И в этот раз — никто не пострадает. Особенно она. Я простоял там, на склоне холма, дольше, чем следовало. Воздух был влажным, тяжёлым — насыщенным густым октябрьским холодом и затаённой тревогой. Визжащая хижина молчала. Ни звука, ни тени. Как будто всё внутри неё замерло, затаилось… или выжидало. Я наложил столько защитных контуров, что сам едва не запутался в их взаимодействии. Каждое заклинание я проговаривал шёпотом, глядя, как оно вплетается в предыдущие, как закрепляется, как ложится поверх других, создавая плотный, почти неразрушимый кокон. В этот раз он не выберется. Никто не выберется. Я мог бы уйти. Мог бы вернуться в замок, закрыться в своих покоях, сделать вид, что всё под контролем, как велит мне статус преподавателя. Но я не ушёл. Я остался. Потому что знал — если что-то пойдёт не так, никто не справится быстрее меня. Никто не решит быстрее. Хогвартс полон слабых — учеников, коллег, даже Дамблдор в своём возрасте всё чаще полагается на веру, а не на холодную стратегию. А я не верю. Я рассчитываю. Я видел их за ужином. Люпин — усталый, всё такой же выцветший, словно его кто-то стер с портрета и оставил только призрачный след. И рядом с ним — она. Спокойная. Сдержанная. Безупречная. Элисия. Бледная, как фарфор, с прямой спиной и глазами, в которых всё чаще не отражается ни веселье, ни страх. Только понимание. Тихое. Горькое. Я видел, как она держалась. Как поднимала голову чуть выше, когда рядом проходили дементоры. Как делала вид, что не чувствует, как вены стынут под кожей от их присутствия. Но я знал. Она чувствовала. Её лицо в такие моменты становилось почти прозрачным. Она будто забывала, что у неё есть тело. Как будто тьма вымывала из неё всё живое — и оставляла только оболочку. Я смотрел на неё с преподавательского стола и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёмное. Неправильное. Нельзя. Но оно росло. Я не имел права думать о ней. Не как о студентке. Но я видел её летом — не в форме, не в мантии, не под светом факелов, а в моей рубашке, в моих простынях, в моих руках, с дыханием, рвущимся с губ, с кожей, дрожащей под моими пальцами. И теперь — видеть её среди других, видеть, как она держит этот чертовски идеальный фасад, в то время как я знаю, как она звучит в слезах, в крике, в шёпоте… это сводило с ума. Она не смотрела на меня. И я не смотрел на неё. Но каждый наш взгляд — был выстрелом. Каждое слово на занятии — как сражение, в котором оба выбирали: проигнорировать или заговорить. Всё ещё держались. Всё ещё исполняли роли. А дементоры… они словно чувствовали, что именно в ней — самая живая душа. Что её боль вкуснее. Что её воспоминания — это пир для безликих чудовищ. Когда она проходила мимо одного из них во дворе — я стоял у окна и видел, как она остановилась. На долю секунды. Замерла. Как будто внутри что-то выдернуло почву из-под ног. А потом — собралась, сделала шаг, не оглянулась. И всё же — в ту ночь я нашёл на подоконнике опавшие листья и пергамент с рваным краем. Не подписанный. Но я знал, от кого. Я не мог ей ответить. Я не мог войти в её комнату. Я не мог коснуться её в Хогвартсе. Но черт возьми… Я всё ещё чувствовал её. Каждую ночь. В каждом сне. В каждом дурацком стуке двери, когда я оборачивался, думая, что это может быть она. И теперь, стоя под луной, я думал не о Люпине. Я думал о ней. И если он хоть на шаг приблизится к ней в том состоянии — я его убью. Не ради мести. Ради неё.