Запах полыни

Я услышала, как захлопнулась дверь кабинета. Не слишком громко — скорее чётко, сдержанно, в манере человека, который всегда держит эмоции под ключом. Не иначе как Снейп. Я могла бы не смотреть — и всё равно знала бы, что это он. Этот шаг, чуть прихрамывающий после вчерашнего инцидента с проклятым зельем, этот воздух, который словно меняет консистенцию, как только он входит в пространство. Он шёл как буря под кожей, сдержанная, молчаливая, холодная. И с каждым нашим занятием я ощущала её всё ближе. Она царапала изнутри. Не его. Меня. Я стояла у стены, в полутени, держала в руках какие-то бесполезные записи по рунам, но глаза не читали, пальцы не перелистывали страницы. Всё моё тело внимало только ему — тому, кто вышел, не зная, что я здесь. Тому, кто всего пару минут назад находился в моей голове, как вор, как палач, как проклятый призрак, от которого не сбежать, не спрятаться, не выжечь себя даже самым сильным отваром. Раньше, я пила его. Мою самодельную смесь — из перца с лунным корнем, с настойкой из сухой лаванды, каплей яда тонгры и щепоткой измельчённой слюды. Она помогала. Превращала мою плоть в стекло, мысли — в пепел, чувства — в стену. Я не чувствовала. Ни боли. Ни страха. Ни желания. Особенно желания. Всё было под контролем. Даже я сама. Особенно я сама. Но три месяца назад я прекратила. И не потому, что Снейп запретил. Он даже не знал. А потому что в какой-то момент мне стало любопытно: что, если я снова позволю себе чувствовать? Не для кого-то. Не ради кого-то. А просто. Ради себя. Ради того, чтобы не быть больше живым големом. Механизмом с маской. И теперь я — вот. Стою, прижавшись плечом к камню, с сердцем, которое не знает, как быть тихим. С телом, которое помнит его взгляд — тот, в кабинете, когда он увидел… это. Меня. Её. Себя — во мне. Он вышел слишком резко, как будто тоже задыхался. Я чувствовала это. Ещё до того, как услышала шаги. Чувствовать — оказалось невыносимо. Каждый день я сражаюсь. Не с ним. С собой. С тем, как мой взгляд сам тянется к нему, как моё тело напряжено, когда он подходит ближе, как дрожат пальцы, когда он почти касается — почти — моего разума. Потому что теперь всё иначе. Без защитной смеси, без химического равнодушия, без защиты. Я стала… живой. А с живостью пришла боль. Жажда. Жгучее, болезненное, отравляющее желание. И я не знала, как его глушить. Я больше не хотела его глушить. Через два чёртовых месяца я уеду домой. Вернусь. Отрежу себя от Хогвартса, от этого замка, от этих камней, в которых поселилось то, чего я не хотела никогда. Привязанность. А может быть, нечто хуже. Что-то, что заходит глубже. Что-то, что я боюсь называть. Слишком рано. Слишком опасно. Я даже не знаю, от него ли это. Или от того, кем он стал для меня — этой тенью, этим ножом, этим магнитом, что притягивает всё тёмное во мне, и заставляет это дышать, раскрываться. Хотеть. Я снова услышала шаги. На этот раз — не его. Студенты. Смех. Голоса. Кто-то говорил про него. — Я б сдохла, если б он был моим куратором. Ходит вечно, как будто тебя ненавидит. — Ага, как будто в гробу родился. Локхарт хоть улыбается, шутит… прикинь, он мне на прошлой неделе в книге автограф оставил. «С теплом». И сердечко. Меня передёрнуло. Я даже не поняла, в какой момент закрыла глаза. Сердечко. Локхарт. Улыбается. А Снейп? Он не улыбается. Он не шутит. Он не подписывает книги. Он разбирает на части твой разум, словно вскрывает жабу, чтобы понять, как она устроена. Он не говорит «с теплом». Он — сам холод. Лёд. Снег, падающий в ночи на горячую кожу. Но его холод — честнее. Настоящее — всегда холодно. А ложь — как тёплая ванна: приятно, но затягивает и губит. Снейп не губит. Он ломает. Но ты хотя бы знаешь, почему. Я поймала себя на мысли, что сжала пальцы в кулак. Сильно. До боли. Мне хотелось что-то сказать этим девчонкам. Что-то… режущее. Что-то, от чего им стало бы неловко. Но я промолчала. Я просто отошла от стены. Развернулась. И пошла. В сторону, откуда шёл Локхарт. Может быть, зря. Может быть, наоборот — слишком вовремя. Но сегодня я не собиралась молчать. Сегодня я чувствовала. И этого было чертовски достаточно, чтобы начать говорить. Он появился неожиданно — как всегда. Слишком чистый, слишком яркий, словно пылинка на солнце, сияющая в глазах, но вызывающая жжение, раздражение, зуд где-то под кожей. Локхарт был как парфюм, которым душатся, чтобы скрыть запах гнили. И всё же — я остановилась. Не из вежливости. Скорее, из хищного любопытства: а что, если немного поиграть? Что, если впустить в комнату не только демонов, но и клоуна? — Мисс Люминорм! — воскликнул он, появляясь из-за угла с той самой улыбкой, которую я всегда хотела стереть с его лица. — Какая встреча! Уж не вы ли таинственно исчезли из библиотеки, когда я в прошлый раз собирался рассказать о моих приключениях в Алжире? Я приподняла бровь. Медленно. Устало. Как бы невзначай — но он это заметил. Он всегда замечал, когда внимание ускользает. И всегда пытался его вернуть. — Возможно, — ответила я ровно, глядя мимо него. — Я не поклонник историй с автографом на каждой странице. — Ах, вот вы где, холодная, неприступная… — Он будто выдохнул это с лёгкой театральной обидой, шагнув ближе. — Но, признаться, именно это и подогревает интерес. Вы — словно ледяной цветок на скале. Красивый, но чертовски одинокий. И, поверьте, это не идёт вам. Я повернулась к нему. Впервые — по-настоящему. И позволила себе улыбнуться. Не тепло. Не кокетливо. А так, как улыбаются змеи, ощущая дрожь в теле добычи. — Быть одинокой — не значит быть слабой, профессор. И не значит, что я хочу, чтобы кто-то согревал меня. Иногда холод — лучший щит. Он замер на секунду. Но, как истинный актёр, тут же подобрал нужную реплику: — Но, может быть, вы слишком долго держали его включённым? — Его голос стал чуть мягче. Почти нежным. Почти… искренним. — Простите, если перехожу границы, но я давно хотел это сказать. Северус… он не тот, кто умеет видеть то, что вы прячете. Он видит только контроль. И поощряет его. А я… я бы с радостью помог вам стать собой. Без масок. Без страха. Без вечной обороны. Вы ведь устали, правда? Он шагнул ближе. Слишком близко. Я почувствовала запах его духов — что-то с жасмином и ноткой ванили, слишком сладкое, будто зелье, которое хочется вырвать после первого глотка. Но я не отступила. Не вздрогнула. Я смотрела ему прямо в глаза. — Вы правда думаете, что понимаете, кто я? — Я хочу понять, — с нажимом произнёс он. — И помочь. Вы ведь талантливая, целеустремлённая, с характером, который… ну, честно — даже у меня пробуждает желание спорить. А такие люди, Элисия, заслуживают больше. Заслуживают того, кто не будет копаться в их сознании без разрешения. Кто даст им свободу. И, возможно… тепло. Я почувствовала, как во мне что-то напряглось. Нет, не потому что его слова ранили. Нет. Потому что он осмелился анализировать меня. Меня. Ту, кто годами учился скрывать эмоции до предела, до кровоточащих границ. Ту, кто никогда не показывал свою боль, кроме как в лабораторной тетради. И теперь — он… предлагал мне свободу? Я сделала шаг ближе. Почти касаясь его плеча. Он замер, слегка понизив подбородок, словно готовился к признанию. И тогда я произнесла: — Вы говорите о свободе, профессор Локхарт. Но не знаете, каково это — жить в клетке собственного контроля. Не потому что хочешь. А потому что иначе тебя разорвёт. А Снейп… он не поощряет мой контроль. Он — единственный, кто может выдержать его. Кто не боится его. А вы… — я склонила голову чуть вбок, улыбнувшись снова, почти ласково, — вы бы сгорели от одного моего взгляда, если бы узнали, что под этой маской на самом деле. Он побледнел на секунду. По настоящему. Без игры. — Так что, — добавила я уже тише, — спасибо за предложение. Но если бы мне нужна была рука, чтобы выбраться — я бы не искала её у человека, чьё отражение занимает больше пространства, чем суть. И я пошла прочь. Медленно. Уверенно. Без дрожи. Но внутри меня кипело. Потому что он коснулся темы, о которой я не думала вслух. Потому что он сказал то, что не должен был знать. Потому что в этот момент — я осознала: никто, кроме него, не имеет права знать меня. Даже если это ведёт меня к гибели. И да, чёрт возьми. Я снова почувствовала. А значит — я всё ещё жива. Он не ушёл. Конечно же, нет. Такие, как Локхарт, никогда не отступают с достоинством. Они всегда оставляют за собой фальшивый след победы, даже если их размазали по мраморному полу словом. И я знала — он не уйдёт просто так. Но всё равно, когда в спину вдруг бросились его слова — не крик, не угроза, а тихий, скользкий, как нож под рёбра — я замерла. — Вы знаете, — протянул он, будто задумчиво, — слишком тесные отношения с преподавателем — особенно таким преподавателем — могут навлечь на него… ненужные вопросы. Особенно если попечительский совет решит, что один из студентов получает больше внимания, чем остальные. Это ведь неэтично, вы же понимаете? Я остановилась. Не обернулась. Просто выпрямилась до предела, будто позвоночник стал железным стержнем, а плечи — каменными плитами. Его голос — легкий, обволакивающий, как яд, растворённый в вине, — продолжал: — Министерство сейчас особенно внимательно следит за образовательной программой. Новые реформы, проверки, вы же знаете. Говорят, в Хогвартсе слишком многое решается личными предпочтениями. И если профессор Снейп будет продолжать посвящать всё своё время одной-единственной ученице, вполне вероятно, что ему придётся… отчитаться. О мотивах. Об основаниях. — Он сделал паузу, в которую будто влил мёд. — А то ведь легко спутать наставничество с… влечением. Я обернулась. Медленно. Глаза мои были холодными, как вода в проруби — тёмная, вязкая, убивающая не сразу. Локхарт стоял в полутени арки, небрежно скрестив руки, будто просто беседует между делом. Улыбка была, конечно, на месте. Слишком светлая. Слишком доброжелательная. Именно такие улыбки прячут под собой самые подлые угрозы. — Вам стоит быть осторожнее с предположениями, — произнесла я тихо. — Уровень ваших догадок давно опустился ниже пояса. Как и методы. — Я лишь хочу вашего же блага, — легко отозвался он, будто ни в чём не бывало. — Ваша репутация, мисс Люминорм, как и его, может пострадать. А вы… — его взгляд скользнул по мне с удручающей самоуверенностью, — не производите впечатление той, кто любит быть уязвимой. Я шагнула ближе. До такой степени, что между нами остался только воздух. Нехватка кислорода. Давление. Вызов. — Я никогда не бываю уязвимой, профессор. Я — та, кто знает, где именно вскрывать вены, чтобы человек истёк медленно. Без истерик. Без шума. Без следов. — Я позволила паузе зависнуть. Дать ему почувствовать, как затягивается петля. — Так что если вы ещё раз коснётесь моей репутации — или его — даже словом… я сделаю так, что единственное, что от вас останется в этой школе, будет ваша подпись на отставке. Его лицо дрогнуло. Совсем на миг. Но этого было достаточно. Я развернулась и ушла, не дожидаясь ответа. На этот раз — окончательно. Он бросил в меня змею, думая, что я испугаюсь. Но я — не жертва. Я — та, кто держит змею за шею. И улыбается, когда она шипит. Резкий рывок. Чужая ладонь. Пальцы, сомкнувшиеся на моём локте, грубо, без церемоний, как будто я не человек — как будто вещь, которую можно остановить, перехватить, повернуть в нужную сторону. Меня дёрнуло назад, и я замерла. На миг — просто остолбенела. Шок врезался в тело, как удар хлыста. Я медленно повернула голову, и мой взгляд встретился с его. Локхарт. В его глазах больше не было вежливой обёртки. Ни намёка на ту глупую, дежурную улыбку, которой он обычно прикрывал свою ничтожность. Лицо перекошено раздражением. Губы сжаты в тонкую линию, а голос — надтреснутый, хищный, полный злобы, которую он больше не пытался прятать. — Вы, милочка, — процедил он, и пальцы его сжались сильнее, — совсем, видимо, забылись. Перепутали, кто перед вами. Я — преподаватель. И вы будете уважать меня, чёрт бы вас подрал, а не класть на лопатки в каждом диалоге своим высокомерием. Я смотрела на него. Молча. Внутри всё сжалось от ярости, такой резкой, такой чистой, что кожа на лице похолодела. Я чувствовала, как взгляд мой становится опасным — не из-за страха, а из-за презрения. Глубокого, въедливого, словно капля яда, что попадает на металл. — Уберите руку, — сказала я тихо. Без истерики. Без надрыва. Как смерть, подошедшая сзади и попросившая в последний раз повернуться. Он не отпустил. И это была его ошибка. Я перехватила его запястье за секунду. Пальцы стиснулись на сухожилии, прямо под костью. Я вложила в это всё — всё, что копилось, всё, что горело во мне последние дни: фрустрацию, боль, унижение, жажду контроля и отвращение к слабым, притворяющимся сильными. Он дёрнулся, но было поздно — хватка стала капканом. — Тронете меня ещё раз, — прошептала я, глядя прямо в глаза, — и ваш запястный нерв перестанет работать. Надолго. Будете мазать мазью и молиться, чтобы снова почувствовать, как держите вилку. Я чётко знаю, где проходит граница боли. И у меня очень, очень хорошая память. Он вздрогнул. Лицо изменилось — от злобы к замешательству. Его пальцы разжались, медленно, неохотно, как у упрямого пса, осознавшего, что вцепился в тигра. Я оттолкнула его руку от себя. — Вам казалось, что я ученица. Девочка. Трофей, за который можно потягаться. Но вот беда… — я прищурилась, и уголки губ дрогнули, — у некоторых учениц зубы острее, чем вы привыкли. Я развернулась и пошла прочь. И если он ещё раз посмеет заговорить со мной в таком тоне, пусть молится, чтобы это был последний раз. Он сказал это почти небрежно. Почти. Но я уловила в интонации то, что резануло глубже, чем любое заклинание. — Минус двадцать баллов с Когтеврана… за неподобающее поведение, мисс Люминорм. Я застыла. Медленно, как камень, бросаемый в вязкое болото, прежде чем он пойдёт ко дну. Слова с глухим эхом ударились о стены коридора, оставляя за собой гнилой привкус. Он знал. Он, сраный павлин в мантии преподавателя, прекрасно знал, куда бьёт. Эти двадцать баллов… это было не просто унижение. Не просто мелкая подлость. Это был расчёт. Хищный. Продуманный. Целенаправленный. Потому что в этом году наш факультет и так на грани. Потому что Гарри Поттер — со своей свитой — опять вытащит кубок, если мы хоть раз ошибёмся. Потому что меня и без того не любят — не за характер, не за успехи, не за язык, не за мою сдержанную манеру говорить, как будто я всё уже рассчитала, пока остальные ещё только проснулись. А теперь — я виновата. Я — та, кто вытащила факультет из болота своими зубами. Я — та, кто исправляла чужие промахи, ночами сдавала эссе на два свитка выше нормы, тащила за уши зелья, делала дополнительные зачарования, когда все отдыхали. И всё это — к чёртовой матери, из-за его эго. Из-за того, что я не согнулась. Не улыбнулась. Не поиграла в милую, податливую куколку, на которую он мог бы повесить свой недотраханный комплекс превосходства. Что-то во мне медленно оборвалось. Не с грохотом. Тихо. Почти незаметно. Как сухая струна. Как жилка под кожей — лопнувшая без крови, но с болью, что разрастается изнутри. Я стояла спиной к нему, но чувствовала его взгляд. Этот липкий, мерзкий интерес, прикрытый маской «беспокойства». Этот прищур — как у хищника, уставшего ждать, но не забывшего, как пахнет кровь. Я сделала вдох. Медленный. До боли в груди. Я знала, если обернусь — сломаю ему что-то. Не тело. Хуже. Его жалкую, трусливую уверенность в том, что он имеет право. — Учту, — тихо произнесла я, не оборачиваясь. Мой голос был хрупкий, как стекло перед трещиной. Но в этой хрупкости уже звенела сталь. — Надеюсь, вам когда-нибудь снимут больше. С лица. Тишина. Он не ожидал. Думал, я буду просить. Поникну. Сделаюсь слабой. Но я пошла дальше. Медленно. Уверенно. Глубоко внутри у меня всё горело — унижением, злостью, разочарованием. Я не боялась наказания. Я ненавидела несправедливость. А ещё — чувствовала, как что-то внутри стягивается в узел. Не потому что меня обидели. А потому что я снова почувствовала. Это чувство — мерзкое, горячее, тёмное. Не слёзы. Нет. У меня не осталось слёз для таких, как он. Но где-то в груди пульсировала обида, старая, как мой страх быть непринятой. Брошенной. Недооценённой. Не такой. Я знала, что меня ждёт в комнате. Косые взгляды. Шепот. Может, шутки. Кто-то опять напомнит, что я — странная. Что я снова подвела. Что именно из-за меня не хватило баллов. И никто не спросит, почему. Никто не встанет рядом. Я — одна. Была. Буду. Я умею гореть в одиночку. Я умею не просить воды. Но чёрт побери. Сейчас я хотела… чтобы кто-то видел. Чтобы он видел. Тот, кто только что копался в моей голове. Кто чувствовал, как я дышу. Кто видел, как я мечу за грань. Чтобы он знал — во мне снова бушует шторм. И мне страшно. Потому что я привыкла всё гасить. А теперь — не могу. Теперь я живу. И это… больно. Проклятье, Северус… Ты хотя бы посмотри на меня.

***

Я вошла в гостиную Когтеврана тихо, почти бесшумно, как всегда, когда знала — взглядов будет слишком много. Не потому, что я боялась. Нет. Я просто… не любила толпу. Особенно ту, в которой каждый второй не решался задать вопрос, но первый — уже осуждал молча. Лестница в башню казалась бесконечной, как будто сам замок не хотел впускать меня обратно. Или это я просто не хотела туда возвращаться. Я слишком ясно понимала, что ждет. Щелчок. Ступень. Взгляд. Он, этот взгляд, встретил меня ещё на пороге. Группа старшекурсников замолчала, как по команде, словно я несла за спиной не сумку с книгами, а табличку с выжженным клеймом: минус двадцать баллов. От Локхарта. За поведение. За дерзость, за ответ, за то, что я не опустила глаза. За то, что он прикоснулся ко мне, а я — не молчала. — О, так вот она, — пробормотала кто-то из четвёртого курса, якобы шутливо, но с той самой интонацией, от которой веет холодом: — Героиня. — Скажи спасибо, что ещё не отстранили, — бросил кто-то сбоку, и я даже не обернулась. Мне не нужно было видеть лица. Я знала эти голоса. Эти оттенки раздражения, завуалированной зависти, этой злости, которая всегда вырывается наружу, когда кто-то посмел быть слишком заметным. Они не знали, почему он снял с меня баллы. Но это и не имело значения. Не знали — но догадывались. Видели, как я выходила из класса Снейпа. Слишком часто. Слишком поздно. Слишком… живая. Кто-то бросил: — Кубок мы опять не получим. А всё потому, что одной кое-кому надо было пофлиртовать с преподавателем. Я остановилась. Не обернулась. Просто застыла в шаге от камина, чувствуя, как волна медленного, ядовитого гнева поднимается от живота к горлу. Удивительно — я ведь даже не дышала глубоко. Не сжала кулаки. Не вспыхнула. Но внутри — всё пылало. Я повернулась. Медленно. Как хищник, который не собирался нападать — только предупредить. — А ты часто флиртуешь с теми, кто на тебя орёт и забирает твои баллы? — произнесла я хрипло, ровно, почти лениво. И не моргнула. Парень отшатнулся, будто не ожидал, что я вообще что-то скажу. Все в этой комнате привыкли к маске. К молчанию. К тому, что я держу дистанцию и держу язык за зубами. Но сегодня… Сегодня я устала быть мишенью. — Если вы так переживаете за грёбаный кубок, — продолжила я, чуть тише, — идите и отсасывайте Локхарту сами. Возможно, он вам и баллы подкинет за усердие. Тишина. Настолько густая, что её можно было жевать. Гостиную Когтеврана будто на мгновение выморозило. Даже портрет на стене у двери, кажется, поперхнулся своим латинским изречением. Я не стала ждать ответа. Развернулась и направилась к своей комнате. Молча. Ровно. Не дрожа. Но внутри… внутри меня билось что-то острое. Я знала, что их раздражает. Что он им мешает. Что мы — их заноза. Что мои баллы — это не только моя кровь, но и их потери. Что я никогда не была своей. Не с самого начала. Но, чёрт побери, никто не имел права трогать меня. Ни руками. Ни словами. Ни взглядами, полными грязной догадки. Я захлопнула дверь за собой так, что на полке у стены упал пергамент с книгой. Села на кровать. Медленно. Лицо — спокойно. Спина прямая. Колени — вместе. А внутри… внутри только одна мысль: в следующий раз — не позволю. Ни ему. Ни им. Никому. Скорпион никогда не предупреждает дважды. И укус его всегда точен. Даже если сначала — ты просто молчишь. Я села. Ровно, на край кровати, как будто от этого зависело моё дыхание. Кончики пальцев дрожали. Не от страха. От ярости. От той едкой, ползущей под кожу злости, которую невозможно сразу выплеснуть, невозможно проглотить. Она бродит. Зреет. Как яд. Как проклятье, которому дали повод. Я смотрела в стену. Не на часы. Не на книги. Не на зеркало, где, вероятно, отражалась вся эта… грёбаная сцена. Просто — в точку. В камень. В пустоту. Чтобы не дать себе сорваться. Чтобы не встать и не вырвать что-нибудь из стены. Я больше не глотала злость. Больше не было зелья, притупляющего чувства, стирающего грани. Больше не было глухого равнодушия, в котором удобно прятаться. Я жила. Снова. Полностью. Без защиты. И это было больно. До чёрта неудобно. Как если бы тебе снова вживую сорвали кожу, и теперь весь мир обдувал тебя холодом, в который ты сам себя выкинул. Я прикрыла глаза. Он коснулся меня. Своими жирными, сладкими руками. С этими холёными ногтями и блестящей улыбкой, за которой скрывалась трусость и… претензия. Он схватил меня. Сжал локоть, как будто мог этим что-то доказать. Как будто я — вещь, которую можно остановить хваткой. А потом — минус двадцать баллов. Публично. Унизительно. Грязно. Всё моё тело было натянуто, как струна. Мне хотелось… не просто отомстить. Нет. Мне хотелось напомнить — кто я. Кто он. Кто вообще здесь диктует правила. Напомнить, что хищница, пусть и раненая, всё ещё держит клыки острыми. Что если до этого момента я молчала — это был выбор. Но его больше нет. Я встала. Медленно. Каждое движение — выверенное. Молча подошла к раковине, включила воду, но не чтобы умыться — чтобы услышать шум. Он был единственным, что глушил стук крови в ушах. Единственным, что не давал мне броситься обратно в башню и вцепиться в глотку тому, кто посмел прикоснуться. Я взяла флакон с зельем-успокоителем. Тем самым. Тем, что раньше пила каждый вечер. Тем, что помогал быть безразличной. Тем, что стирал всё. И поставила его обратно. Нет. Я хочу чувствовать. Я имею право на злость. Я больше не притворяюсь мёртвой. В памяти всплыло его лицо — Северуса. Его голос. Холодный, израненный, срывающийся, как будто он сам сдерживал бурю внутри. Как он смотрел на меня, когда я была в том сне. Как он замер, когда увидел себя — в моей голове. Единственный, кто прикоснулся, но не прикоснулся грязно. Кто не позволил себе даже лишнего взгляда, когда мог взять всё. Кто был опасен, остёр, как бритва, но не стал меня резать. Потому что он уважал мой огонь. А Локхарт — он просто подумал, что может потушить его, как свечу. Безнаказанно. Проклятый идиот. Я обернулась к зеркалу. Отражение было спокойным. Слишком спокойным. Но глаза… глаза не прятали ничего. — Ошибся, — сказала я вслух. Медленно. Чётко. Глухо. Он ошибся, думая, что я прогнусь. Он ошибся, думая, что я забуду. Он проиграл в тот момент, когда посмел тронуть. И если директор действительно вот-вот покинет замок, как шепчутся в коридорах — у нас будет достаточно простора для… маленькой войны. Я не ищу конфликта. Но если он приходит сам — он получает всё.

***

Утро наступило слишком быстро. Я почти не спала. Не из-за злости. Не из-за Локхарта. Не из-за факультета, где каждый второй смотрел теперь так, будто я лично утопила шансы Когтеврана на победу в Кубке. И не потому, что кто-то из старших шептался у выхода в Большой зал: «А ты слышал, у нас теперь минус двадцать баллов. Всё из-за Люминорм.». Нет. Не это разрывало изнутри. А ощущение. Что-то… сдвинулось. Как будто по привычной доске вдруг пошёл треск, и ты знаешь: сейчас провалится. И ты будешь лететь. Вниз. Или, наоборот — вверх. Это было непонятно. Как электрический ток под кожей. Он зудел, вибрировал, и его нельзя было отключить. Я сидела у окна, наблюдая, как солнечные лучи пробиваются сквозь пыль в воздухе, и пыталась выдохнуть. Безуспешно. И тогда он появился. — Ты выглядишь так, будто хочешь кого-нибудь убить. Этот голос я узнаю из миллиона. Поттер. Сраный Поттер. Я даже не повернулась сразу. Не потому что боялась. Нет. Потому что мне нужно было понять — что он делает здесь. Он не имел права быть в нашей башне. Не имел причины. Но вот он стоит. Прямо за моей спиной, с тем нагловатым полушёпотом, будто мы друзья, и у нас тут утренний ритуал. — С чего ты вообще взял, что можешь говорить со мной, Поттер? — сухо бросаю, не оборачиваясь. — Просто подумал, что тебе будет интересно, — его голос чуть тише. — Про директора. Он… ушёл. Я поворачиваюсь. Медленно. В упор смотрю ему в глаза. — Что ты только что сказал? Он пожимает плечами. Но лицо у него странное. Не дерзкое. Не самодовольное, как обычно. Напротив — настороженное. Почти растерянное. — Я был на третьем этаже. Пытался отыскать… ну, неважно. — Он качает головой. — И наткнулся на него. Он разговаривал с каким-то человеком в мантии с капюшоном. После — исчез. Просто… ушёл. Мне кажется, его даже не было в замке всю ночь. Но никто, кроме меня, этого не заметил. Я всматриваюсь в него. Поттер — не источник, которому стоит слепо доверять. Он сам — ходячая катастрофа. Но в этот раз… что-то в его голосе. В его взгляде. В том, как он, впервые за долгое время, говорит не ради внимания. — Ты уверен? — На сто процентов. Я молчу. Мгновение. Два. Но внутри — буря. Молния, ударившая в заранее подготовленное поле. Эта дрожь — она не от кофе. Не от стресса. Она от осознания: что-то назревает. — Почему ты говоришь об этом мне? Он смотрит в сторону. Чуть усмехается. — Потому что ты — единственная здесь, кто может понять, что это не случайно. И… — он сжимает губы. — Потому что я видел, как ты посмотрела на Локхарта вчера. И понял, что тебе, чёрт возьми, нельзя мешать. Я замираю. Не от слов. От… их смысла. Он увидел. Почувствовал. Не испугался. Не начал шептаться. А просто — подошёл. Ненавижу признавать, но… — Спасибо, Поттер, — выдыхаю я, глухо. Он моргает. Как будто не ожидал. Потом — кивает. И уходит, не сказав ни слова больше. А я остаюсь одна. С новой мыслью. Если Дамблдор ушёл — значит, что-то происходит. Если Поттер это видел — значит, что-то пошло не по плану. Если Локхарт позволил себе больше, чем должен — значит, он чувствует безнаказанность. Я долго смотрела в стену. Даже не думала — чувствовала. Под кожей — колючее, звенящее. Что-то между яростью и наслаждением. Я редко позволяла себе настоящую месть. Ту, что не просто удар — но пощёчина с маникюром. Молнией под платьем. Ядом в бокале вина. Но Локхарт… Он сделал ошибку. Две, на самом деле. Первая — когда схватил меня за руку. Вторая — когда решил, что остался безнаказанным. Теперь его ждала третья. Последняя. Я не собиралась мстить импульсивно. Не в этом была суть. Это должно было быть не яростно — а красиво. Он должен был не просто почувствовать удар, он должен был не знать, откуда он пришёл. И именно поэтому я сидела за столом, опершись подбородком о руку, и в уме составляла план, пока однокурсники продолжали спорить о Кубке школы, словно от него зависела их честь. Локхарт всегда был слаб на показ. Обожал лестницу. Публику. И, главное — внимание. Оно для него было воздухом. Отними его — и он начнёт задыхаться. Я знала, что он использует старую лабораторию на четвёртом этаже — ту, что списали после аварии с окислителем в прошлом году. Он её «временно» привёл в порядок, но теперь приватизировал, как всё, до чего мог дотянуться. Именно там он прятал свои опытные зелья для волос, мази для зубов и — как я подозревала — всё, что придаёт ему этот блеск в глазах и неестественную бодрость в пять утра. Сначала — надо было туда попасть. И я знала, кто мне поможет. Один слизеринец, которому я как-то вытащила родную сестру из ловушки на уроке Защиты. Он был мне должен. А я не забывала долги. Никогда. Спустя два часа я уже стояла у двери в лабораторию. Чары на замке были детские. Гилдерой и в этом был… посредственностью. Я сняла их движением палочки, будто задула свечу, и вошла, не оставив ни следа. Запах — резкий, химозный. Слишком много лаванды. Слишком мало страха. На полке стояло нечто, напоминающее флакончик с голубым зельем. Этикетка — выцветшая. Я не стала вчитываться. Просто аккуратно, без спешки, сменила содержимое флакона. Моя замена выглядела идентично. Но действовала совсем иначе. Через двадцать четыре часа он будет в полной неспособности к произнесению любого связного заклинания. Его рот начнёт самопроизвольно произносить случайные строки из любовных романов. На публике. При любом упоминании его имени. Эффект временный. Но яркий. Достаточный, чтобы превратить его утреннее выступление перед родителями будущих учеников в спектакль, который не забудут ещё годами. Я подошла к зеркалу, стоящему в углу. Мгновение — и наше отражение встретилось. Я посмотрела на себя долго. Тихо. — Не трогай меня, — прошептала я. — Если не готов умереть от собственного смеха. И вышла, как будто ничего не произошло.

***

Школьный зал был полон. Всё сверкало, будто к потолку подвесили тысячу миниатюрных фей. Минерва сидела с лицом вырезанным из мрамора, Флитвик ёрзал, от волнения подёргивая ворот мантии, а Снейп — как всегда, словно высеченный из тьмы и ледяного терпения. Он скрестил руки на груди, неотрывно глядя в одну точку. На сцену. Туда, где Локхарт сиял, как золотой унитаз на утреннем солнце. — Уважаемые гости, — начал он. Голос был обволакивающе-сливочный, с напускной учтивостью, как будто он вот-вот преподнесёт всем торт, испечённый на собственной славе. — Прежде чем мы перейдём к демонстрации учебных достижений… я бы хотел прочесть несколько строк. Он раскрыл свиток. Зал замер. Снейп усмехнулся уголком рта. Я сидела чуть дальше, среди студентов. Ни одно движение на лице. — «О, дамы мои, позвольте мне… войти…» — начал он, и замер. Секунда. Две. Тишина. А потом — словно кто-то разорвал невидимую плёнку. — «…в те грёбаные влажные сны, где рыцарь страсти сжимает бедра своих проклятых муз, и…» Он захлебнулся. Прокашлялся. — Простите, я… — Он попытался снова. И снова. — «…где жемчугом капают с губ признания, и зелье страсти сливается с зельем стона…» Родители переглянулись. Где-то в углу кто-то закашлялся от смеха. Минерва побледнела. Снейп откинулся в кресле, сцепив пальцы перед лицом, и не пытался даже скрыть презрение. — «…а профессор срывает с неё мантию одним взглядом, и…» — Локхарт резко осёкся, будто слова вышибли воздух из лёгких. Попытался замолчать, но губы продолжали шевелиться, не подчиняясь воле. — …«влажные простыни под лунным светом…» — выдохнул он в никуда, в микрофон, который, к несчастью, усилил каждое слово. Теперь уже смеялся весь первый ряд. Ученики хрюкали от сдерживаемого смеха, кто-то свалился с лавки, хлопая себя по коленям. Кто-то — уже плевался тыквенным соком в шарф соседа. Я не смеялась. Я просто сидела — прямая, неподвижная, глаза полуприкрыты, губы напряжённо сжаты, как будто я, в отличие от всех остальных, была просто наблюдателем. И в каком-то смысле — так и было. Потому что вся эта сцена была… мелкой местью. Для Локхарта — унижением. Для Снейпа — удовольствием. Для факультета — небольшим актом справедливости. А для меня — напоминанием. О том, что я не безоружна. Я не боец на арене, не воин с флагом. Я — яд в бокале, тишина перед бурей. Улыбка перед ударом. Он не должен был прикасаться ко мне. Не должен был повышать голос. Снимать баллы. Он не понял, с кем связался. И теперь — понял. И запомнит. Потому что, пока он корчился на сцене, продолжая декламировать грязные строки из выдуманного любовного романа — я встала. Медленно, спокойно. Как королева покидает приём. Без оглядки. Сзади — шум. Смех. Возгласы. Хаос. А внутри меня — тишина. Приятная, ровная, как в лаборатории после взрыва. Когда пыль осела, а ты стоишь в самом центре, целая, спокойная, и знаешь — тебе ничего не будет.