Запах полыни

Я ненавидел учительскую с самого первого года. Слишком душная, слишком тесная и слишком громкая — даже когда все молчали. А уж сейчас… Я распахнул дверь и почти сразу пожалел об этом. — Снейп! — Минерва взлетела с кресла, словно я был окаменевшим ребёнком, только что вернувшимся из больничного крыла. — Мерлин, ты в порядке? Я остановился у стола, держа правую руку в перевязке, туго обмотанную слоем ткани, под которой всё ещё горела тупая, ноющая боль. — Минерва, я всего лишь обжёг руку, а не потерял конечность, — процедил я, садясь на край стула, — расслабься. — «Обжёг», — пробормотал Флитвик с поднятыми бровями. — Профессор Помфри говорила, что зелье вступило в реакцию с драконьей кровью. Это же нейромагическая смесь. Такие ожоги месяцами болят. Я уставился на него. — Благодарю за лекцию, Филиус. Ещё бы добавить: «не ковыряйтесь в ране» — и будет полный набор. — Не злись на нас, Северус, — вмешалась Синестра, понижая голос. — Все волнуются. — Все? — фыркнул я, — Удивительно. Обычно все только радуются. — Ну, лично я не волнуюсь, — подал голос Локхарт, появляясь, как насморк весной.— Я верю в ваш мужской дух, Снейп. Вы из тех, кто даже с одной рукой может варить яды и смотреть, как они работают! Молчание. Я медленно повернулся к нему. Моя левая бровь поднялась почти до линии волос. — Ты решил, что ещё можешь входить в эту комнату добровольно, Локхарт? — Ох! — он поспешно выставил ладони. — Не то чтобы я лез в рану! Просто пришёл выразить сочувствие, знаете ли… Как коллега! — Единственное, что ты должен выражать, — это документы на увольнение, — отрезал я. Минерва сжала губы, будто хотела согласиться, но сдержалась из соображений вежливости. — Если серьёзно, — произнёс Флитвик, вновь встав, — Северус, может, тебе стоит взять выходной? Сегодня утром ты выгнал с урока сразу двух слизеринцев, и одного пуффендуйца, по словам студентов, просто… пугал взглядом. — Я всегда их пугаю взглядом, — холодно ответил я. — Это называется «дисциплина». — Это называется «ты хочешь кого-нибудь убить», — вмешалась Хурст, преподавательница древних рун. — И я боюсь, что следующей можешь быть я, если не перестану трещать чашкой рядом с твоим ухом. — Тогда перестань. Она вздохнула и отошла подальше. — Ладно, — сказала Минерва, поджав губы. — А что произошло? Все шепчутся, но точной информации никто не знает. — Студентка. Элисия Люминорм. Нестабильная смесь. Взрыв. Моё предплечье — аренда под ад. — Люминорм? — нахмурилась Синестра. — Умная девочка. — Чертовски умная, — подтвердил я. — И чертовски упрямая. — Это та, которая однажды бросила в тебя чернильницу? — Это была нечаянная реакция на окклюменцию, — отрезал я. — Звучит как начало любовного романа, — пробормотал Локхарт с глупой улыбкой. Я повернулся к нему, медленно, как ядовитый туман, подбирающийся к спящей жертве. — Ты снова заговоришь — и я лично превращу твои зубы в книжные закладки. — Северус! — ахнула Минерва. — Даже в шутку… — Я не шучу. Локхарт отступил. Флитвик вздохнул и, покачав головой, налил мне чаю. — Ладно. Пей. И хотя бы один вечер не рычи на студентов. Ты всё равно не сможешь использовать палочку этой рукой ещё пару дней. Я взял чашку — неохотно, но всё же — и отпил глоток. Тепло растеклось по телу. Ненадолго приглушив гнев. Но не избавив от него. Потому что внутри всё ещё жгло не рука. А её взгляд. Её голос. Её прикосновение, слишком аккуратное, слишком заботливое. «Она сказала — вы доверитесь мне. И я, чёрт побери, позволил ей. Что-то во мне ломается каждый раз, когда я это делаю. И всё равно… я снова это делаю.» — Северус, — тихо сказала Минерва, подойдя ближе, — ты в порядке? Я посмотрел на неё. Слишком прямой взгляд. Слишком серьёзный. Я хотел соврать. Но вместо этого медленно выдохнул: — Нет. Но это неважно. И Минерва, к своему удивлению, кивнула. Потому что в этом замке почти никто не был в порядке. Но мы продолжали. Ждали. Пока всё не взорвётся снова.

***

Она прогрессировала. И это бесило меня. Не потому, что я желал ей провала. Нет. Но с каждым занятием она всё лучше отстраивала свои барьеры, всё чётче отсекала доступ к тому, что я так давно привык чувствовать. Как будто она — не просто училась защищать сознание. Она училась защищаться от меня. Чёртова девчонка. — Снова, — произнёс я, выпрямляясь, давая себе время справиться с раздражением. Она ничего не сказала. Только выпрямилась, слегка напряглась, и её пальцы сжались на коленях. Я вошёл в её разум мягче, чем обычно. Тонко, целенаправленно, в поисках пробела, слабости, уязвимости. Барьеры стали плотнее. Чётче. Холоднее. Хорошо. Но... Недостаточно. Я зацепился за трещину между слоями. Плавно проскользнул сквозь неё и оказался внутри... чего-то другого. Это не воспоминание. Это… сон. Глубокий, чувственный, почти физический. Он не был чётким — фрагменты, вспышки, как кадры из замедленного фильма. И в каждом — я. Я увидел себя. Точно, безошибочно. Мои руки прижимают её запястья к столу. Я склонился над ней. Наши взгляды — врезавшиеся друг в друга. Её губы приоткрыты, дыхание рваное, кожа в лунном свете кажется почти светящейся. Она ждёт. Меня. Шёпот. Моё имя. Без страха. Без стыда. Желание. Она выгибается навстречу. Я чувствую, как её ноги сжимают мою талию. Я слышу её голос, срывающийся на выдохе, вижу, как дрожат её пальцы. Я ощущаю жар её тела даже сквозь ткань одежды. Слишком ярко. Слишком реально. Я. В её сне. Я, прижимающийся к ней. Я, заставляющий её стонать моё имя, проклиная каждый промежуток между прикосновениями. Я резко вышел из её разума. Как будто обжёгся. Мир качнулся. Я вдохнул — резко, шумно, неестественно громко в тишине кабинета. И тут же встретился с её взглядом. Она знала. Чёрт. Её зрачки расширены. Щёки — пылают. Губы чуть приоткрыты. Вдох застрял в горле. Она поняла, что я увидел. Она видела, как это отразилось во мне. Как моя челюсть сжалась, как пальцы вцепились в край стола, чтобы не сделать того, чего я делать не имел права. Между нами повисло что-то острое. Почти болезненное. Она сидела напротив, не отводя взгляда. Не моргала. Не дышала — или, по крайней мере, казалось, что нет. В этом взгляде не было паники, не было испуга. Только медленно разгорающееся понимание. Горячее, слишком яркое, обжигающее. Между нами повисло нечто неосязаемое, плотное, тяжёлое, как сырой воздух перед грозой. Ни один из нас не двинулся, не сказал ни слова. Всё, что оставалось — смотреть. Без защиты. Без возможности отступить. Я должен был что-то сказать. Хоть слово. Холодное, язвительное, отчёркивающее границу, которую я никогда не должен был переступать. Я должен был закрыть это. Разбить. Разрубить, как хирург — гнойную опухоль, прежде чем она поразит всё тело. Но рот не слушался. Мысли размывались, ускользали. Осталось только она. И её желание. Не воспоминание. Не случайная вспышка. А откровенный, слишком откровенный, сон. Её фантазия. На меня. Чёртова девчонка. Я видел, как её зрачки расширились — резко, почти хищно, как у пойманного в капкан зверя, который вдруг осознал, что капкан — это не ты, а я. Румянец залил её щёки, едва заметный, но предательски яркий на фоне её упрямо сдержанного лица. Она не знала, как реагировать. Или… знала, но не решалась. Не здесь. Не при мне. — Вы… неосмотрительны, Люминорм. - Мой голос был низким. Хриплым. Гораздо более личным, чем я собирался. Он прозвучал не как укор. Не как замечание. А как признание. Она не ответила. Сжала губы, напряжённо. Но я видел, как они дрогнули. Видел, как дыхание стало чуть глубже. Как она приподняла подбородок, будто вызывала меня. Но внутри… внутри она горела. Я знал это. Я чувствовал этот жар — недавно ещё бившийся из её сознания, а теперь — витавший в воздухе между нами. Тонкий. Терпкий. Пахнущий полынью и чем-то ещё. Опасным. Притягательным. Я сделал шаг назад. Инстинктивно. Молча, без единого слова, как зверь, отступающий перед огнём, не потому что боится, а потому что знает — стоит поддаться, и от него ничего не останется. Она не шелохнулась. Только её взгляд последовал за мной. Острый, колючий. В нём больше не было стыда. Только ожидание. Вопрос. О, Мерлин. Этого не должно было случиться. Я не должен был это видеть. Я не имел права знать, как она мечтает, как зовёт моё имя, как извивается подо мной в своей фантазии. Это был запретный плод, я должен был отшатнуться. Проклятие, я должен был разорвать контакт в тот же миг. Я вдохнул, медленно, болезненно, выравнивая дыхание. Я чувствовал, как напряжение в теле набирает силу, как в висках стучит кровь. Я старался загнать это обратно, закрыть дверь, захлопнуть её — плотно, окончательно, навсегда. — На сегодня всё, — выдохнул я. Она всё ещё молчала. Я сделал ещё шаг назад. Почувствовал, как собственное тело отказывается подчиняться — каждый нерв, каждая мышца горела, словно напоминая мне: ты видел слишком много, ты знаешь, что она хочет. И, будь ты проклят, ты хочешь того же. Но я не позволил себе дрогнуть. Не сейчас. Не перед ней. Она не отводила взгляда. Упрямая. Молчаливая. Гордая. Но я знал, чего она ждёт. Она хотела услышать. Что я думаю. Что чувствую. Она хотела знать — что дальше. Я не дал ей этого. Я развернулся к столу, скрываясь за привычной маской. — Уходите, — произнёс я, глухо. Жёстко. Без права на возражение. Она не двинулась сразу. Я чувствовал её молчание — оно жгло спину, будто её взгляд впивался в кожу. Секунда. Две. Пять. А затем… Шаг. Второй. Её движение — лёгкое, как у кошки. Плавное. Чёткое. Она направилась к двери. Я слышал, как замерла у порога. Она не сказала ни слова. Не бросила взгляда через плечо. Только открыла дверь и… Закрыла её за собой. Тихо. Я остался один. Один — с этим пульсирующим, скребущим под кожей ощущением. С жжением в груди и животе. С этой проклятой тишиной, в которой всё тело вспоминало её. Я сжал пальцы в кулак. Закрыл глаза. Проклятье. Что она со мной делает?

***

Я не должен был этого видеть. Не должен был чувствовать. Не должен был позволить себе остаться в её сознании дольше, чем требовалось. Но я остался. Проклятье. Я застрял там, как дурак, как несдержанный мальчишка, увяз в чужой голове, в её пульсирующем жаром сне. А теперь… я расплачиваюсь. Потому что этот сон — не просто картинка. Он въелся под кожу, осел в черепе, будто дым от зелий, который невозможно выкурить из лёгких. Он пульсировал в висках. Вгрызался в плоть. Слишком яркий. Слишком живой. Слишком… личный. Я должен был забыть. Закрыть глаза, вдохнуть поглубже, проглотить отвращение к себе и утопить этот чёртов образ в разуме, как крыс в зелье. Но стоило только позволить векам опуститься, как снова и снова возвращалось одно и то же. Она. Её дыхание — прерывистое, затруднённое, полное желания. Её губы — чуть приоткрытые, влажные, вызывающе податливые. Её запястья — тонкие, сжавшиеся в моих ладонях, пульс бьётся под подушечками моих пальцев. Как её спина выгибается, ловя мои движения. Как тонкая линия её ключиц дрожит от напряжения. Как её голос, ломкий, сорванный, прошептал моё имя так, будто это был не приказ, не молитва, а проклятие, под которым я готов пасть. Моё имя. В её сне. Я резко открыл глаза, как будто меня ударили током. Воздух в лёгких был тяжёлым, как будто я задыхался. Солнце за окнами кабинета было резким, колючим. Комната казалась тесной, гулкой. Я поднялся с кресла слишком быстро, и перед глазами поплыли пятна. Мне нужен был холодный душ. Без вопросов. Без отлагательств. Я вошёл в душевую, распахнул шкаф, скинул с себя сюртук, рубашку, всё — движения резкие, почти злые. Я не хотел думать. Не хотел вспоминать. Не хотел признавать, что каждая мысль, каждая треклятая секунда, что прошла с момента того урока, была пропитана ею. Но стоило первым каплям холодной воды ударить по коже, как я понял: поздно. Вместо облегчения — вспышка. Моя ладонь на её шее, как в том сне. Её дыхание — горячее, как будто пар, вырывающийся сквозь зубы. Как она дрожала. Как она двигалась навстречу, с той самой дерзостью, с тем самым вызовом, от которого у меня сжимался живот и пульс сбивался с ритма. Я упёрся руками в плитку душа, стиснув зубы. Нет. Это не должно было случиться. Но тело… не слушалось. Оно откликалось. Взволнованное, пульсирующее, возбужденное до боли. Я чувствовал, как кровь приливает к паху, как напряжение скапливается внизу живота. Я пытался дышать ровно, но это было бесполезно. Потому что всё это — из-за неё. Она сидит в моих мыслях, как заклинание, не дающее вздохнуть. Каждое прикосновение воды к телу казалось. Её руками. Её губами. Её дыханием. Это было безумием. Я знал это. Прекрасно понимал. Но даже это не останавливало. Я никогда не был святым — даже в лучшие свои дни. И уж точно не был сраным романтиком. Я был чёртовым профессионалом. Сухим, резким, прямолинейным. Учителем. Стражем порядка. Тем, кто обязан держать себя в руках, когда все остальные — сопливые дети — теряются в хаосе. Но сейчас я стоял в душевой, упершись руками в ледяную плитку, и едва дышал — словно меня вывернуло наизнанку. Мышцы сводило, мысли путались, а в груди стучал один-единственный проклятый звук: её имя. Элисия. Грязь бы тебя сожрала. Чтоб тебя Салазар собственной палочкой в котёл уронил. Ты, сучье зелье в человеческом обличье. Ты мне под кожу залезла, как проклятый яд. И теперь я… я больше не могу думать, не могу дышать, не могу дрочить, мать твою, не вспоминая, как ты подо мной дёргаешься, как в том грёбаном сне шепчешь моё имя, будто я для тебя — не чёртов профессор, а последняя трезвая мысль перед оргазмом. Проклятье. Что ты со мной делаешь, Люминорм? Как, Мерлин, она добилась этого? Как она пробралась под кожу? В какой момент я перестал контролировать происходящее? Когда именно я стал тем, кто теряет самообладание, стоя под ледяными струями, мечтая о её губах? С каждым мгновением моё тело реагировало всё сильнее. Я сжал челюсть, опустил голову, пытаясь сбросить с себя напряжение. Пытался думать о чём угодно. Но мысли предательски возвращались к её глазам. К дрожащему телу подо мной. К тому, как в её сне она позволила мне всё. И, будь проклят весь Хогвартс, я хотел этого. Хотел снова. Хотел всерьёз. Я стоял, вжимаясь руками в стену душевой, пальцы врезались в холодную плитку так, будто я пытался выжать из неё здравомыслие. Костяшки побелели, мышцы сжались в тугие канаты, плечи дёргались от сдерживаемого напряжения. Вода стекала по спине, леденящая, как укус дементора, но даже она не могла приглушить ту огненную ломку, что рвалась изнутри. Глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Бесполезно. Ад живёт под кожей, и никакая температура не спасёт. В голове — только она. Люминорм. Какой чёрт тебя принёс, девчонка? Перед глазами снова и снова вспыхивал её взгляд — слишком открытый, слишком прямой, слишком… человеческий. Как её зрачки расширились в тот момент. Как дыхание стало тяжёлым. Как она поняла, что я увидел в её голове, и не отвернулась. Не закрылась. Не выстрелила в ответ. Нет. Она просто смотрела. И это сраное молчание в её глазах звучало громче любой исповеди. Я стиснул зубы так, что заскрипела эмаль. Я не должен был это помнить. Я не имел права сохранять её в голове дольше, чем длился проклятый сон. Но моё тело плевать хотело на принципы. Оно уже выбрало, кого хочет. А я — идиот — стоял здесь, в пустом душевом отсеке, с пульсирующим желанием между ног и злостью, которую не на кого было выплеснуть. Проклятье. Я закрыл глаза. Пытался отогнать её образ. Но воображение — подлая, безжалостная тварь. Оно подсовывало детали. Заполняло пробелы. Я чувствовал её губы. Мягкие, тёплые, касающиеся моей кожи. Медленно. С восхитительной пыткой. Как они скользят ниже, оставляя за собой дрожь. Как её дыхание касается живота — обжигающее, прерывистое. Как её пальцы сжимаются на моих бёдрах, и она, дрожащим голосом, шепчет моё имя… так, будто я для неё всё. Я выдохнул резко, коротко, как от боли. Пальцы сами сжались на возбуждённой плоти, грубо, почти со злостью. Ни капли нежности. Это не ласка — это попытка заглушить безумие. Выдавить наваждение. Прогнать её. Убить в себе то, что никогда не должно было проснуться. Грубое движение. Резкое. Как будто наказываю себя. Какого, чёрта, я делаю? Учитель. Профессионал. Проклятый Снейп. А стою в чёртовой душевой, дрочу, потому что в голове голос девчонки дрожит от желания. Мерлин, да я хуже, чем Локхарт. Я откинул голову назад, врезаясь затылком в кафель. Холод прожёг кожу, но это лишь усилило напряжение. Сердце било в горле. Ноги дрожали. Я ненавидел это. Ненавидел себя за это. Но не мог остановиться. Она жила в моих пальцах. В напряжённых челюстях. В том, как я издавал рваное, сдавленное рычание, застыв между стен, облитый водой и грехом. Элисия, мать твою. Ты — как проклятие. Как заклятие, которое нельзя снять. Как зелье, что я сам выпил — зная, что оно отравит. Ты вошла в меня, тварь упрямая, — без палочки, без слов, без предупреждения. Не спросив, не постучав. Не оставив мне выбора. Ты не стучишь. Ты ломаешь двери. Ты просто вошла. А теперь… теперь я не принадлежу себе. Я не принадлежу здравому смыслу. Не принадлежу этим сраным правилам, по которым жил всё чёртово взрослое существование. Я держал себя в узде, выдрессировал чувства до комы, выжег эмоции, как гной. Я построил внутри себя пустыню — ровную, чёрную, безопасную. А теперь… Теперь ты там. Внутри. И всё горит. Я сжал кулак — резко, до боли, до хруста в костяшках. Уперся лбом в холодную стену душевой, сжав зубы так, будто мог удержать желание усилием челюстей. Бессмысленно. Поздно. Вены пульсировали, как проклятые, по всему телу — от висков до члена, тяжело наливающегося в ладони. Я пытался не чувствовать. Не видеть. Но ты уже была везде. Элисия. Её глаза. Холодные, дерзкие, без страха. Её губы, приоткрытые, влажные, с этим едва заметным дрожанием, когда она говорит моё имя. Её голос. Проклятый голос. Ровный, спокойный, даже когда внутри неё — шторм. И я… Я уже слышу, как она стонет. Не в мыслях, нет — в теле. Как будто это было, как будто я это помню. Как будто она уже была подо мной. Я начал двигаться. Резко. Жестко. Без стыда. Как будто этим мог вытравить её из себя. Ладонь сжалась крепче, движения стали быстрее — грубые, глухие, будто я наказываю себя. Будто это способ вернуться в контроль. Вернуть себе власть. Где там твоя грёбаная граница, Снейп? Где теперь твоя дисциплина, профессор? Внизу живота нарастало давление — горячее, обжигающее, невыносимое. Я зашипел, голова склонилась вперёд, дыхание сбилось, спина изогнулась. Кончики пальцев онемели от напряжения. Она — всё ещё передо мной. Я чувствую её колени с обеих сторон от бёдер, её волосы щекочут грудь, её ногти оставляют следы. Я чувствую, как она шепчет мне в кожу. Как подаётся вперёд — и снова назад. И я… Я кончил. Резко. Тяжело. Вдребезги. Почти с рычанием, глухим, звериным. Вода забила по плечам, стекая вниз, смывая всё, кроме одного — её. В груди сжалось. Там, где раньше была пустота, теперь — гудящее, хищное что-то. Тепло. Вина. Ненависть. Я стоял, задыхаясь, опираясь на кафель, сжатыми кулаками и горлом, полным чужого имени. Мокрые волосы прилипли ко лбу, дыхание рваное, тяжёлое. А внутри — только тишина. Густая, как зелье на грани взрыва. Я проиграл. Да, чёрт возьми, я сломался. Но я знал одну вещь. Это был не последний раз. И с каждой чёртовой ночью мысль об этом будет разъедать меня глубже. Один раз не был достаточным. Срань господня. Я стоял в душевой, плечи нависли над телом, как карниз над рушащимся фасадом. Поток воды хлестал по спине, будто пытаясь вымыть из меня то, что не поддаётся очищению. Но жар не уходил. Он будто впился в кости, вцепился в мышечную память. И я знал — не поможет ни холод, ни боль, ни даже злость, которой было с лихвой. Всё было пропитано ею. Её образом. Её голосом. Элисия. В голове — не мысли. Только обрывки. Флэшбеки, резкие, обжигающие, как неосторожный ожог. Губы — её, влажные, приоткрытые, с тем выражением, что сносит к чёрту все моральные конструкции. Дыхание, дрожащее на грани — между мольбой и вызовом. И её голос, глухой, почти сдавленный, но ясный, как звон под кожей: «профессор». Я стиснул зубы, упёршись затылком в холодную плитку. Вода стекала по лицу, по груди, по бедрам, но ни одна капля не могла остудить пульсирующее напряжение внизу живота. Это была не просто фантазия. Не просто сорвавшаяся мысль. Это была одержимость, пропитанная кожей, прошитая нервами. Я знал, к чёрту, знал — это уже не просто ошибка. Это проблема. Угроза. Это то, что способно сломать, выбить, стереть с лица моё собственное имя. Она — студентка. Под моим контролем. Под моим присмотром. Я — профессор, взрослый, ответственный, знающий правила. Чёрт бы их побрал, эти правила. А я всё равно хочу её. Это было бы смешно, если бы не было так… унизительно. Потому что вся эта паршивая история была не о сексе. А о том, как она сидит на уроке, с прямой спиной и ледяным взглядом, будто знает, как ты дрожишь внутри. О том, как она не отводит глаз, когда все остальные давно опустили головы. О том, как она однажды произнесла моё имя так, будто рвала из меня дыхание. Я знал, что должен остановиться. Но не остановился. Мои пальцы медленно скользнули вниз. Я не выдыхал. Я даже не моргнул. Грубое движение. Не ради удовольствия — ради выживания. Как будто это могло помочь. Как будто это хоть как-то могло облегчить. Рука сжалась крепче. Я знал каждую секунду до конца. Знал, когда дыхание оборвётся. Когда челюсть сведёт от напряжения. Когда я, профессор Северус Снейп, потеряю к чёрту всё — контроль, границы, хладнокровие. Ради одной чёртовой девчонки, которая даже не осознаёт, что уже прошла сквозь мою защиту, как нож сквозь плоть. Второй раз был ещё хуже. Потому что теперь я не просто хотел её. Я хотел, чтобы она знала. Хотел, чтобы она понимала, что именно делает со мной. Каждый раз, когда смотрит. Когда дышит. Когда называет меня по имени с этой проклятой сдержанностью в голосе. Я сжал зубы, вдавился лбом в плитку и резко, рывком, кончил, как если бы это могло вытравить её из моего тела. Глухой, беспощадный выдох. Вода стекала вниз, смывая доказательства. Но внутри меня всё продолжало гудеть. Я знал, что это не конец. Это был всего лишь ещё один раз. И, судя по всему, следующий — не за горами. Слишком отчётливо представляю, как её губы раздвигаются в тихом вздохе. Как её язык осторожно касается… Я сжал зубы, сдерживая рваный выдох. Я не контролировал себя. Я не хотел контролировать себя. Чёрт. Я резко прикусил губу, подавляя звук. Я не могу думать о ней так. Но всё, о чём я думаю — она. Её голос, срывающийся в тихом стоне. Её руки, судорожно сжимающие мои плечи. Её тело, содрогающееся под моими движениями. Я чувствовал приближение.Я знал, что не смогу сдержаться. Но это… Это всё ещё было недостаточно. Я не собирался останавливаться. Не сейчас. Я продолжал, позволяя себе забыться. Позволяя этому желанию поглотить меня полностью. Позволяя себе представить, что когда-нибудь… Когда-нибудь это станет реальным.

***

Я был раздражён. Нет. Это слово было слишком слабым, слишком прилизанным для той ярости, что клубилась под кожей. Я был чертовски зол. На себя. На неё. На этот грёбаный мир, где я позволил себе потерять контроль — дважды. Где я дал вожделению вцепиться в меня, как хищник в свою жертву. Где я, Северус Снейп, профессор, специалист, сдержанный до отвращения, оказался вон тем, кто дрочит в душе, шепча имя своей студентки. А теперь — стою перед классом, как ни в чём не бывало, вдыхаю едкие пары котлов, слушаю топорную мешанину тупых ответов, и стараюсь не распороть себе грудную клетку, чтобы выбросить наружу этот бурлящий яд. — Мистер Тинниган, — произнёс я голосом, холодным зимнее утро в Азкабане, — если вы ещё раз добавите лишний корень асфоделя в смесь, я сдам вас в качестве подопытного для курса экспериментального зельеварения. С последующим вскрытием. Пристальным. Без наркоза. Мальчишка побледнел настолько быстро, что я почти получил минутное облегчение. Почти. Но взгляд мой скользнул дальше, и облегчение обернулось новым витком раздражения. Она. Спокойная, как чёртово северное море. Весьма хладнокровное для того, кто не так давно, пусть и не осознанно, трахал меня в собственных снах. Её движения были точны, безупречны. Лезвие ножа скользило по корню дягиля с хищной грацией, будто она и правда родилась для этого — отмерять, отрезать, владеть. Она даже не подняла на меня глаз. Не выдала ни дрожи, ни намёка, что знала — знала, как я стоял тогда в душе, впившись пальцами в плитку, сжав челюсть, и в безмолвном бешенстве кончал, потому что просто не мог иначе. Я стиснул зубы, так сильно, что хрустнули челюстные мышцы. Мне было бы проще, если бы она прятала глаза, избегала взгляда. Но нет. Эта девчонка — она знала, как играть. Не подросток. Нет. Волчица. Спокойная, выверенная, подлая в своей выдержке. Какого чёрта она не боится? Я резко развернулся, будто проверяя работу гриффиндорцев. Мне плевать было на их цвет зелья, на то, как в котле пузырится провал. Мне нужно было лишь одно — не смотреть на неё. Не чувствовать, как взгляд жжёт затылок. Не вспоминать, как её губы разомкнулись, шепча моё имя в воображении. Не думать о том, как дёргается моя рука, когда я слышу её дыхание — даже сквозь шум класса. Гори ты в аду, Снейп. Не из-за чего-то одного. Нет. Ты заслужил каждую каплю этого внутреннего горения. Потому что сам, своими чёртовыми руками, открыл дверь и впустил в себя эту… девчонку. Позволил её образу прижиться под кожей, пустить корни в самой гнилой глубине души. Позволил себе думать не как преподаватель. Не как мастер Зелий. А как мужчина. Слабый. Взведённый. Вечно на грани. Она вонзилась в тебя не палочкой, не заклинанием — взглядом. Чистым, наглым, проклято человечным. И теперь ты заражён. Каждый раз, когда она поднимает на тебя глаза — ты не профессор. Не холодный и недосягаемый. Ты — жертва. Ты — дрожащая струна, на которую она нажимает, даже не прикасаясь. Она знает это. Чувствует. Потому что в этот момент ты уже не Снейп. Ты просто чертовски голодный мужчина, скрывающий это под слоями мантии, привычек и маски презрения. — Мисс Брук, — выдохнул я ровно, но с тем мрачным ядом, что резал воздух острее любого ножа. — Если вы собрались красить ногти вместо работы, я с удовольствием предоставлю вам растворитель. Он снимет не только лак, но и верхний слой вашей дурацкой гриффиндорской кожи. Щелчок. Девчонка взвизгнула, будто я действительно потянулся к полке с банками, и моментально спрятала руки под стол, как школьница, которую застукали за чем-то неприличным. Приятно. Мелкая сатисфакция. Но этого было мало. О, слишком мало, чтобы заглушить ту неистовую злость, что разрывала изнутри. Я продолжил обход между столами — каждый шаг был выверенным, механическим. Внутри я жёг себя, словно пытался выжечь всё то, что не имело права жить. Не имело права дышать внутри меня. Я не смотрел на неё. Я дал себе обещание. Я думал: сегодня я справлюсь. Но чёрт меня дери, я всё равно чувствовал её взгляд. Он вцеплялся в затылок, ползал по спине, обжигал плечи. Словно невидимая рука касалась моей шеи. Осторожно. Дразняще. Как будто играла со мной, проверяя — сколько ещё я выдержу. Я застыл у следующего котла, но сердце — дрогнуло. Мерлин, как же я ненавидел это чувство. Она смотрела. Снова. Смотрела так, как будто… знала. Чёртова змея в коже студентки. Что это было? Инстинкт? Случайность? Или она действительно знала, что именно я видел тогда? В том сне. В том проклятом, липком, сладостном наваждении, где я задыхался от её имени. Где я терял контроль. Где я… Не сейчас. Не в классе. Не здесь. Я сжал пальцы в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Я чувствовал, как ногти врезаются в ладони. Хорошо. Боль отрезвляет. Боль — якорь. Боль — единственное, что пока ещё удерживает меня от того, чтобы не выдернуть её из-за парты и не вдавить в ближайшую стену, заставляя замолчать своим телом. Ты должен держать дистанцию, ублюдок. Ты обязан. Ты преподаватель. Ты — тот, кто знает правила. Кто строит границы. Кто их охраняет. А не тот, кто их нарушает, дрожа от желания. Но с ней… С ней всё пошло к чёрту с первой секунды. Я знал это с самого начала. С той первой чёртовой секунды, как она посмотрела на меня не как на преподавателя. Не как на строгого, холодного, неприступного Снейпа, чей голос может заставить слизеринца замереть на месте. Она смотрела иначе. Глубже. Прямо. Она смотрела на меня как на мужчину. И я, как последний идиот, ответил. Ответил не словами, не жестом, а чем-то худшим. Ответил телом. Мыслью. Дыханием. Жаром, который вцепился в моё нутро, как проклятая жаба с крючками. Теперь он не отпускал меня ни днём, ни ночью. Даже чёртовы сны стали её территорией. Там, где я не контролировал себя, где я снова и снова видел, как её губы дрожат от ожидания, как она смотрит на меня снизу вверх, а пальцы сами скользят под ткань. Проклятье. Я знал, что это не конец. Это было только начало. Я ощущал её даже сейчас — сидящую в паре метров от меня. Не смотрел на неё. Мне даже не нужно было поднимать взгляд. Достаточно было знать, что она здесь. Где-то внутри черепной коробки у меня уже взвыла тревога, напрягая плечи, затягивая горло стальной проволокой. Она просто сидела. Просто дышала. Просто двигалась — медленно, размеренно, будто не прикасалась ни к одному из моих нервов. Но мне было достаточно. Проклято, чертовски достаточно. Каждый вдох, который она делала — отдавался в моих висках, будто она дышала прямо мне в шею. Каждое движение — словно тянуло за нитку, привязанную к моим внутренностям. Это не должно было происходить. Не со мной. Не с ней. Но всё уже пошло наперекосяк. Я резко стиснул зубы. Вспышка — её в темноте, с приоткрытыми губами, кожа в лунном свете, глаза, полные проклятого признания. Вторая — её голос, тихий, чуть хрипловатый, произносящий моё имя не так, как произносят его на уроках, а так, как будто он был заклинанием, от которого она сгорает. Я чуть не выругался вслух. Резко вдохнул, сжав ладонь в кулак. Больно. Хорошо. Значит, я всё ещё могу себя контролировать. Хоть немного. — Мистер Уиши, — мой голос разрезал воздух, как нож по живому, холодный и обжигающий одновременно. — Если вы собираетесь держать палочку, как ложку, возможно, ваше место среди кухонного персонала. Или в яслях. Где дети всё ещё считают, что магия — это пыль и единороги. Парнишка едва не выронил палочку. Щёки залились краской, а я отвернулся прежде, чем он смог начать лепетать извинения. Чушь. Всё это — глупая, ни на что не годная чушь. Я бросил взгляд в её сторону — короткий, выверенный, но мгновенно пожалел. Люминорм. Сидела, будто не заметила ни моего голоса, ни моего взгляда. Руки — аккуратны, движения — методичны, пальцы — точны до раздражения. Работала с таким сосредоточением, что любой бы решил: в ней абсолютное спокойствие. Холод. Но я знал. Чёрт побери, я знал лучше. Она не была сосредоточена. Она заставляла себя быть сосредоточенной. Так же яростно, как я заставлял себя не сорваться. Она избегала меня. Не физически. Нет. Наоборот — она сидела слишком чётко в зоне моего восприятия. Но взгляд её не поднимался. Ни разу. Как будто мы оба пытались сохранить приличие, которого уже не было. Я снова сжал кулак. Сильно. До хруста. Она тоже чувствовала. Она знала, как я смотрел на неё в тот момент. Знала, как я хотел оттолкнуть — и не мог. Знала, что в моих снах она шепчет моё имя, а я выдыхаю его, глядя в потолок, когда не могу больше терпеть. И она, чёрт возьми, играла с этим. Молча. Умело. Сдержанность. Она носила её, как доспех. Отточенная, непоколебимая, выверенная до последней мышцы. Она сидела передо мной с таким видом, будто в ней не шевелилось ни одной посторонней мысли. Как будто за последние дни между нами ничего не было. Как будто я не видел, как в её снах она выгибалась подо мной, задыхаясь от страсти, как будто я не чувствовал, как она мысленно дрожит от одного моего взгляда. Но теперь она смотрела в книгу. Спокойно. Чисто. Холодно. И эта её вымученная, проклятая безупречность действовала мне на нервы сильнее, чем все Поттеры, Уиши и Брук вместе взятые — взятые, размолотые и пересыпанные солью, чтобы жгло до конца дней. Я отвёл взгляд. Не потому что не мог выдержать. А потому что, будь проклят Мерлин, если бы посмотрел на неё ещё хоть секунду, — сказал бы, чтобы осталась после урока. И всё. Всё бы пошло к чёрту. Бесповоротно. Окончательно. Возможно — даже фатально. Это должно было меня охладить. Успокоить. Дать пространство. Пространство — холодное, стерильное, безопасное. Но, вместо этого, злость только росла. Она ползла изнутри, как чёрная жижа, заполняющая грудную клетку. Я чувствовал, как пальцы непроизвольно вцепляются в край преподавательского стола. Костяшки побелели. В голове — гул. В горле — сухость. В паху — жар, от которого хотелось выть. Она не давала мне покоя. И, чёрт побери, самое худшее — она знала это. Она, проклятая ведьма, чувствовала, как мой разум рвётся пополам между долгом и похотью. Она смотрела исподтишка, вымеряя, наблюдая, провоцируя. Словно невинная, но в этой невинности было столько яда, что захотелось впиться в её губы, просто чтобы она замолчала. Чтобы перестала смотреть. Но она не переставала. Поэтому я наклонился вперёд, опираясь на стол напротив её, навис, точно змея перед броском, и прошипел низко, мрачно, ядовито: — Мисс Люминорм, у вас проблемы с концентрацией? Или вы настолько заняты наблюдением за мной, что забыли, какого цвета ваше чёртово зелье? Она подняла глаза. Медленно. Без испуга. Без смущения. Просто глядя. Прямо. В лоб. Серые, ледяные, цепкие. И в этот момент я понял: она делает это намеренно. Каждое слово. Каждое движение. Каждую чёртову деталь. Она чувствовала, насколько близко я к грани. И проверяла, насколько сильно можно меня толкнуть, прежде чем я её за эту грань увлеку. — Всё в порядке, профессор, — ровно произнесла она, голос — спокойный, гладкий, как лёд по коже. Но губы… губы дрогнули. Словно в них пряталась усмешка. Словно она знала. Мерлин, как же хотелось врезать кулаком в стену, только чтобы не схватить её и не поцеловать. Я не мог позволить себе отступить. Не мог показать слабость. Не перед ней. Не перед классом. Не перед собой. Поэтому я усмехнулся. Медленно, холодно, с оттенком почти ленивого яда в голосе: — Тогда прекратите на меня пялиться, Люминорм. И займитесь, чёрт возьми, своей работой. Она моргнула. Едва-едва. Но я видел, как дрогнуло в ней что-то внутри. Я сделал шаг назад. Плавный, отмеренный. Почти победный. И на долю секунды ощутил наслаждение её замешательством. Но стоило мне отвернуться… Чувство не исчезло. Наоборот. Оно стало хуже. Плотнее. Глубже. Навязчивее. Грязнее. Я думал, что смогу это контролировать. Честно, как идиот, полагал, что закрою дверь в её разум — и в собственный. Но я ошибался. Потому что в тот момент, когда я снова увидел её — просто мельком, в отражении стекла, в тени за её плечом — я понял: мне впервые в жизни захотелось проиграть. И проиграть именно ей. Проклятая девчонка.