Земля — колыбель человечества

День 58 после конца Десять дней кончились. Я выжил. Утро 57-го дня началось с тишины — ветер стих, как я и рассчитывал. Счётчик Гейгера в подвале показывал 270 микрозивертов — радиация падала, йод-131 распался, цезий-137 оседал в землю. Погода устаканилась: серая мгла висела в небе, но буря больше не выла. Я собрал рюкзак — банка тушёнки, пара картофелин в кармане куртки, противогаз, фонарик с последними батарейками. Надел старую армейскую куртку, натянул противогаз — стекло помутнело, фильтр вонял ржавчиной, но дышать можно было. Тетрадь и карандаш сунул в боковой карман — писать стало способом держать себя в руках. И пошёл. Пять километров до "Котельников". В надежде найти людей. Живых. Дверь подвала скрипнула, и я шагнул в мёртвый мир. Снег — серый, тяжёлый, по щиколотку — хрустел под ботинками. Люберцы стали пустыней: обугленные стены домов, машины, застывшие в ржавых лужах, голые деревья, как скелеты. Ветер гнал пепел, но слабо, будто выдохся. Счётчик Гейгера запищал — 1100 микрозивертов у выхода. Меньше, чем в первые дни, но всё ещё гадость. Я знал: час-два на поверхности — и доза начнёт жрать меня изнутри. Шёл медленно, держа в голове карту. Пять километров через мёртвую землю. Видел собаку — тощую, с облезшей шкурой и слепыми глазами. Она завыла и рухнула в сугроб. Я не остановился. Холод пробирал до костей — ботинки промокли, температура держалась на -35°C. Противогаз тёр лицо, стекло запотевало, и я протирал его рукавицей, пока пальцы не онемели. Рюкзак бил по спине, но банка тушёнки внутри напоминала о запасе. Картошка в кармане стучала о бедро — я не выбросил её, сам не зная зачем. Думал о "Котельниках". Перед концом по радио кричали, что метро — это спасение. Люди бежали туда, когда небо горело. Я представлял голоса, шаги, тепло — хоть что-то живое в этой серой могиле. Надежда гнала меня вперёд. Через три часа увидел станцию — тёмный силуэт входного павильона торчал из снега, покосившийся, с разбитыми стёклами. И запах. Гнилой, сладкий, тошнотворный — он пробился через фильтр противогаза. Я замер. Счётчик показал 850 микрозивертов — ниже, чем у подвала снаружи, но всё ещё дерьмово. Подошёл ближе, ноги дрожали. Вход в "Котельники" был открыт — не так, как я ждал. Гермодверь — массивная стальная хрень — висела криво, заклинившая в пазах. Щель сантиметров сорок зияла между ней и стеной — кто-то пытался её захлопнуть, но не смог. Я включил фонарик, луч задрожал. И увидел их. Трупы. Десятки тел лежали у входа, сваленные в кучу, как мусор. Мужики, бабы, дети — все смешались в мёртвой толпе. Кожа серая, в пятнах от радиации, у некоторых обугленная до мяса. Один мужик лежал на спине — лицо раздутое, как гнилая тыква, глаза вытекли, изо рта текла чёрная слизь. Рядом женщина — волосы слиплись от замёрзшей крови, рука вытянута к щели, пальцы скрючены. Ребёнок, лет шести, скорчился у стены — кожа отслаивалась лохмотьями, в руках зажата рваная игрушка. Запах был как удар: гниль, дерьмо, кислая вонь разложения. Я сорвал противогаз — не выдержал — и блеванул в снег. Желудок вывернуло, хоть там почти ничего не было. Надежда найти людей сдохла тут же. Заставил себя шагнуть внутрь. Фонарик выхватывал куски кошмара: лужи замёрзшей крови, разбросанные шмотки, оторванная кисть в углу — ногти чёрные, как уголь. Спустился к платформе. Там стоял поезд — небольшой, два вагона, застрявший на путях. Двери открыты, свет погашен — он не успел уехать. Трупов меньше, но они были. У одного мужика в рюкзаке звякнуло — я открыл: банка сгущёнки и пачка печенья, заплесневелого, но в упаковке. У бабы рядом — сумка с бутылкой воды, мутной, но закрытой. Сунул находки в свой рюкзак — еда есть еда. В вагоне ещё тела. Девка, лет двадцати, лежала на сиденье — ноги в язвах, юбка задрана, в руке записка: "Мам, я не дошла." Рядом дед — седой, с синим лицом, мёртвый. Он сжимал мешок — холщовый, полный чёрной земли с комками. Зачем он тащил землю? Не знаю, но забрал — вдруг пригодится. В углу вагона — ящики, деревянные, с облупленной краской. На одном надпись: "Склад №3". Тяжёлые, звякнули, когда я пнул. Разберу позже. На платформе нашёл генератор — дизельный, в подсобке у стены. Рядом канистра — литра три топлива. Дёрнул шнур — он зарычал, закашлял, но завёлся. Свет мигнул, и половина ламп над платформой загорелась — яркий, холодный свет залил станцию. Не как в подвале — тут стало почти уютно, если забыть про трупы. В углу подсобки — тепловая пушка, старая, но целая. Подключил её к генератору, повернул рычаг — она загудела, выплюнула струю тёплого воздуха. Станция начала отогреваться — холод отступал, хоть и медленно. Это был шанс сделать тут дом. Вернулся к гермодвери. Щель пропускала радиацию — надо закрыть наглухо. В вагоне нашёл лом — ржавый, но крепкий. Вставил его в щель, как рычаг, и начал расшатывать. Сталь скрипела, сопротивлялась — в пазах застряла кость, чья-то нога хрустнула под давлением. Я навалился всем весом, пот стекал под куртку. Дверь дрогнула, сдвинулась на сантиметр, потом ещё. Кость лопнула, и сталь с лязгом встала в пазы — щель исчезла. Не идеально, но закрыто. Радиация теперь не полезет так легко. В подсобке нашёл доски и пару ящиков с хламом — подтащил, подпер дверь для верности. Станция ожила. Свет от ламп отражался от кафеля, тепловая пушка гудела, прогоняя холод. Запах гнили никуда не делся, но тепло и свет делали своё — тут можно жить. Я сел у вагона, достал тетрадь. Написал: "День 58. Котельники. Они мертвы. Нашёл поезд, еду, свет, тепло. Закрыл дверь. Я один. Но я останусь." Сунул тетрадь в рюкзак. Завтра разберу ящики и начну обживать это место.