Case 43

— Пожалуйста… скажи мне правду. — Ты не сделал ничего плохого, — вырывается у Сынмина. Внутри всё болит, ноет от попытки выбраться из этого состояния, этой пустоты. Но он может говорить — и говорит. — Я просто… реагировал на… — Это самое ужасное — признаться. — Эм. На то, что ты говорил. Он смотрит в пол, избегая взгляда Чонина, но слышит, как тот резко втягивает воздух. — Например, когда я прошу тебя что-то сделать? — его голос дрожит. — Да. Раздается тихий шорох — шаг. — Реагировал, типа… когда ты просто замолкал и делал всё, что я говорю? Пальцы Сынмина начинают мелко подрагивать. — … Да. — Он сглатывает. — Я… Эм… — Самое страшное. — Я не знаю, насколько ты в курсе о… — Это… сабспейс? Голова Сынмина резко дергается вверх, он резко выдыхает. Чонин всё ещё выглядит неуверенным и сбитым с толку. — Я-я… не знаю… Я никогда… — Теперь уже он отводит взгляд от Сынмина. — Я никогда не… не делал такого с кем-то. Я не был уверен, но… но когда ты замолчал тогда, в GS25, и… потом, еще в торговом центре…? Сынмин кивает. — Блядь. — Чонин резко выдыхает, его лицо всё ещё пылает. — Это было… Я должен был спросить. Я должен был… уточнить. Я просто не знал… не думал… Я был слишком… — Он резко замолкает, не договаривая. — Просто. Прости, хён, я не должен был так делать. Я-я должен был понять… — Нет-нет, эй, — подстёгнутый самобичеванием Чонина, Сынмин делает шаг вперёд, протягивая руки, чтобы успокоить его тревогу. — Нет, ты не виноват. Я должен был сказать тебе сразу, когда это случилось впервые. — Я… я почти заговорил об этом во второй раз, когда… когда кормил тебя, тогда на диване… и ты был таким… — Чонин выглядит расстроенным, и голос у него такой же. — Блядь. — Йен-а, всё хорошо. Я в порядке. Чонин качает головой. — Люди должны обсуждать это заранее. Чтобы… установить правила, чтобы никто не пострадал. Это вообще должно быть осознанным решением. — Да, очевидно, это была не… не лучшая ситуация. — Сынмину нужно, чтобы Чонин перестал винить себя, и нужно прямо сейчас. — Со мной такого никогда не происходило так… легко. Я понял это только потом, но я тоже был сбит с толку. А потом мне стало… эм. — Стыдно. Неловко. — …Я застеснялся. Удивительно, но именно это заставляет Чонина прекратить терзаться чувством вины и посмотреть на Сынмина нормально. Он моргает, чуть наклоняя голову вбок. — Застеснялся? — повторяет он. Выражение его лица не недоверчивое, но какое-то…почти изумлённое. — Да. — Так вот почему ты избегал меня последние недели? — … Да. — Ты застеснялся, потому что я… погрузил тебя в сабспейс? Он правда заставит произнести это вслух? — Да, — бурчит Сынмин. — И с тобой такого никогда раньше не случалось, да? — добавляет Чонин, и в его голосе появляется что-то тёплое. — Я единственный? — Единственный, кто сделал это со мной… вне контекста, да. — Ох. То есть… не единственный вообще. — Потом до него что-то доходит. — Ты сказал, что понял это. — Его губы недовольно кривятся. — Из того, что было раньше? — Да. С… Дохёном. — О, — теплота исчезает. — Понял. Сынмин вздыхает. — Честно говоря, прошло уже много времени, и я не ожидал этого. Как я уже сказал, со мной такого никогда не случалось… вот так. — Понимаю. Понимает ли? Сынмин и сам до сих пор не до конца осознал это. В его поисках ответов было немало историй о тех, кто случайно погружался в сабспейс вне запланированных сцен. Теории разнились: кто-то считал, что всё зависит от Дома, кто-то — от саба; одни описывали это как приятный опыт, другие — как что-то пугающее. А еще были советы, как избежать этого в будущем. Одна девушка писала, что для неё это стало побочным эффектом слишком долгого воздержания, от отсутствия настоящих сцен. Она неосознанно начинала искать то, в чём нуждалась, чего жаждала. Сынмин достаточно хорошо знает себя, чтобы понимать: подчинение — это скорее потребность, чем просто желание. Он мог подавлять её долгие годы, но не задумывался о том, что именно это могло сделать его ещё более уязвимым. Пока не прочитал об этом у кого-то другого. Это пока что его главная теория. Но она остаётся неподтверждённой. — Ну, я никогда. — Чонин пожимает плечами. — Ни с кем. Мне… нравится, когда всё идёт так, как я хочу, когда делают так, как я сказал. В этом… эм… контексте. Но я никогда… не делал такого. — Он всё ещё кажется растерянным. — У меня так много вопросов. Ты уверен, что я не причинил тебе вреда? Разве люди не должны получать… последующий уход после подобного? Сынмин обнимает себя за плечи, словно защищаясь. — Для человека, который никогда не доминировал, ты слишком хорошо знаешь терминологию, — он бормочет. Чонин быстро мотает головой. — Я знаю только общие термины, и всё. Но я никогда … не чувствовал этого. — Его голос становится тише, задумчивее. — Я никогда не чувствовал себя так. Это… Но Сынмин так и не узнаёт, что именно хотел сказать Чонин. Тот замолкает, и между ними повисает густая, напряжённая тишина. Они смотрят друг на друга: Сынмин, всё так же обнимающий себя за плечи, и Чонин, стоящий в метре от него, с руками, безвольно висящими вдоль тела. Сынмину интересно: прокручивает ли Чонин в голове их сцены за последние недели? Понравилось ли что-то из этого его лучшему другу до такой степени, что он тоже немного увлёкся? Понимает ли Чонин, что несколько раз он сам, инстинктивно, пытался дать ему что-то вроде последующего ухода? Его комплимент в машине после выхода из торгового центра, ладонь, успокаивающе лежащая на бедре Сынмина всю дорогу. Сообщение после упрёка за то, что тот не пришёл в бар: Я, кстати, пошутил. Ты всегда хороший. Даже простое молчаливое присутствие, пока они смотрели бессмысленные телешоу после того фиаско в круглосуточном, то, что он не ушёл, пока Сынмин не смог снова спокойно разговаривать. — Мне правда жаль, Мин-а, — Чонин снова повторяет. Тихо. — Как мне остановить это? И Сынмин — возможно, ещё не до конца вышедший из этого состояния — жалобно скулит. Это жалкий, протяжный звук, сорвавшийся непроизвольно. Потому что мысль об этом… что всё закончится. Что он больше никогда не почувствует этого. Что не почувствует этого с Чонином. Он вздрагивает, отшатывается, смущённый собственной реакцией. Открывает рот, чтобы что-то сказать — оправдаться, солгать, извиниться, сам не зная, какие слова сорвутся с губ и в каком порядке. Но Чонин опережает его. — Ты…не хочешь? — его голос сиплый, севший. Загнанный в угол, Сынмин смотрит на него, дышит тяжело. — Ты не хочешь, чтобы я остановился? — Чонин давит, его взгляд пронизывающий. — Хён. Тебе нравится? — Конечно, мне нравится! В этом-то и проблема… — голос дрожит, и Чонин издаёт низкий звук, а затем внезапно бросается вперёд, делает шаг. Ещё один. Пока они не оказываются очень близко друг к другу. Ближе, чем были секунду назад, когда Сынмин так глупо себя выдал. — Тебе стало бы легче, если бы мы сделали это по-настоящему? Если бы попробовали один раз, чтобы тебе больше не приходилось ходить и мучиться от потребности? — выпаливает Чонин, и его проницательность снова поражает, поскольку, кажется, он снова интуитивно приходит к тому же выводу, что и Сынмин после всех своих исследований. В тот, в прошлый раз, ему не было настолько нужно, чтобы идти к незнакомому Дому из интернета. Но сейчас с Чонином? Сейчас Чонин сам предлагает взять его под контроль? — Это то, чего ты хочешь? Блядское блядь. Сынмин смотрит ему в глаза. И хочет этого до чёртиков. До дрожи. До боли. — Я не могу… не могу просить тебя об этом, — выдыхает он, грудь тяжело вздымается. — Айен. Это слишком… — Это не слишком, нет, не слишком, — быстро перебивает Чонин. Его большая ладонь сжимает плечо Сынмина — то ли успокаивая, то ли просто удерживая. — Это нормально. Я-я бы сделал это. Чтобы помочь тебе. Чтобы сделать как надо. Я бы сделал это. Я хочу сделать это. С последующим уходом, и с правилами, и со всем, что нужно. Чтобы ты был в безопасности. Чтобы … — Он запинается. Но последние три слова, кажется, слетают с его губ так быстро, что он не успевает остановить их. … — Позаботиться о тебе. Именно эти три слова заставляют что-то внутри Сынмина мягко сдаться. Это ощущается так хорошо. Так хорошо — прекратить борьбу прямо сейчас и принять этот бесценный дар. Вероятно, это ужасная идея. Но ему нужно это. А Чонин хочет дать ему это. И, может быть, если он получит это раз… он больше не оступится. Может быть, всё и правда так просто. Он сглатывает, чувствуя, как горячее дыхание Чонина касается его губ. Он даже не осознаёт, что не может их сомкнуть. — Мы могли бы попробовать, — произносит он. Глаза Чонина распахиваются, он кивает. Его пальцы сильнее сжимают руку Сынмина. — Да. Да. Давай попробуем. Просто… попробуем. Это определённо ужасная идея.

***

Конечно, той ночью ничего не происходит — Чонин немного пьян, а главное правило их договорённости в том, что всё должно быть правильно. А значит, сначала разговор. Нельзя бросаться в это сломя голову. Он отправляет Чонина домой и ложится спать, гадая: сколько из всего этого утром покажется бредовым сном? Может, Чонин проспится, осознает, что просто был пьян и возбужден, и Сынмин найдёт у себя в телефоне неловкое сообщение с извинениями и отменой их соглашения. Может, сам Сынмин, после небольшого отдыха, соберёт всю силу воли и решит вежливо отказаться от этого безумного предложения. Ни то, ни другое не случается. Потому что Сынмин просыпается со стояком и двумя сообщениями от Чонина, отправленными ещё три часа назад. я читаю провожу исследование Чонин написал так рано, что Сынмин на секунду задумывается: а спал ли он вообще?

о миграциях чаек или

очень смешно нет просто хотел чтобы ты знал что я отношусь к этому серьезно рад что хоть кто-то из нас Сынмин тут же чувствует себя виноватым за попытку пошутить.

прости

спасибо айен

я правда ценю это

когда можем встретиться и обсудить? Сынмин тупо смотрит в экран. С момента их решения не прошло и половины дня, и он всё ещё не выпил кофе и всё ещё твёрдый. Через час у него запланирована встреча с Чанбином. Он мог бы её отменить, но у него предчувствие, что поговорить с Чанбином обо всём происходящем — это правильное решение. или можем созвониться может так даже лучше. в статьях пишут что физическая дистанция перед сценой помогает сделать обсуждение спокойнее и объективнее

созвон звучит неплохо

у меня планы на сегодня может завтра?

на весь день? Сынмин снова пялится в экран. Это он намекает, что хочет знать, с кем у него планы? Или просто подразумевает, что они могут выкроить время для звонка в течение дня? И они ведь никуда не торопятся, у них нет никакого дедлайна. Так что он не совсем понимает, откуда у Чонина такая нетерпеливость.

типа того да

окей сейчас не можешь?

только проснулся

нужен кофе

ох значит ты ещё в постели

ага

Наступает пауза, и Сынмин колеблется. Может, разговор закончен? Чонин больше ничего не пишет, и Сынмин роняет телефон рядом, а руки сами скользят в знакомом ритме: одна вверх, другая вниз. Левая легко сжимает шею — для уюта, для чувства контроля. Правая медленно разминает его напряжённый член, бёдра рефлекторно подаются навстречу давлению ладони, а затем — замыкаются в кольцо пальцев. Он позволяет себе вспомнить прошлую ночь. Как Чонин вёл его по улице, тянул за воротник рубашки, заставляя спотыкаться и семенить следом. «Будь хорошим», — говорил он. Но Сынмин ведь доказал ему. Доказал, что может подчиняться, что может идти вровень. Да, он может быть глупым и неловким в этом состоянии, но он обучаем. Он может быть хорошим… Телефон вибрирует у самого уха — так много сообщений подряд, что он думает, что это телефонный звонок. Рука соскальзывает с шеи, тянется проверить. Это не звонок. если я скажу тебе что-то сделать в сообщении то ты почувствуешь то же когда я говорю это вживую например я собирался написать «вставай лентяй» но ты бы действительно встал просто потому, что я сказал так или мне вообще не говорить тебе что делать Сынмин не отпускает свой член, поэтому печатает одной левой, медленно, неловко.

наверное пока лучше не стоит да

вау даже через текст ок не думал что ты настолько чувствителен к этому вау Блядь. Он чувствителен.

ага

прости

Он краснеет от собственного извинения, сжимает себя крепче, почти защитно, будто это может его успокоить. Он такой ужасно твёрдый, что ему нужно кончить, прежде чем он сможет начать свой день. почему ты извиняешься не извиняйся! то есть не знаю как сказать это не говоря что делать но пожалуйста не извиняйся не могу поверить что ты стесняешься этого Движения ускоряются, живот сжимается в сладких судорогах, а волны жара расходятся от копчика вверх. Он хотел бы снова обхватить себя за шею, но он должен ответить, он не может игнорировать своего…не может игнорировать Чонина. На это уходит целая вечность, пальцы путаются, но в конце концов он набирает ответ.

всмсл это самая сдтыная вещь что я тебе ракссаызвал

Чонин отвечает мгновенно. нет это не стыдно втф замолчи то есть пожалуйста не думай так это же как суперсила Прежде чем Сынмин успевает фыркнуть и высмеять его (суперсила, серьёзно?), Чонин добавляет: уверен многие мечтают о таком сабе как ты Блядь. так что не стесняйся это так особенно ты такой особенный Чёрт, о чёрт — Сынмин всхлипывает, его тело наполняется теплом, пот собирается в ямках подмышек, на спине, в сгибах коленей. Всё вокруг одновременно обостряется и затуманивается. уверен профи будут драться за тебя как только мы с этим разберёмся Он вжимает лицо в подушку, приглушая жалобные стоны, когда из приоткрытого рта начинает стекать слюна. Бёдра судорожно двигаются, врезаясь в ладонь, а буквы на экране размываются перед затуманенным взглядом. но пока что ты застрял со мной «Застрял со мной», — будто он не самый счастливый человек на свете. Чонин хочет заботиться о нём. Хочет, чтобы ему было хорошо. Хочет дать ему то, в чём он так отчаянно нуждается. Чонин считает его особенным. Сынмин трётся щекой о подушку, стирая с кожи липкие следы слюны. Веки тяжелеют, и он повторяет движение снова, просто потому что так приятно. Если бы он мог зарыться в его ладонь, уткнуться носом в колени Чонина, подставиться под ласковое прикосновение его руки … Он бы устроил настоящий беспорядок — возбуждение тянется липкими нитями между его пальцами, стекает вниз. Он бы испачкал одежду Чонина. Или даже его ботинки, если бы лицо Сынмина было у него на коленях, а он бы сидел на полу у ног Чонина. Он не обращает внимание на свой телефон, но отсутствие дополнительных сообщений от Чонина говорит, что он вероятно, ждёт ответа. Он не должен заставлять его ждать слишком долго. Он должен быть послушным. Сынмин разлепляет глаза, экран уже погас, но пальцы дрожат, когда он снова берёт телефон в руку. Печатает вслепую, неуклюже.

ужасное

плжение

Чонин отвечает смайликом-смехом, но Сынмин слишком глубоко увяз, чтобы вернуться обратно. Он представляет, как Чонин смеялся бы над ним, если бы был рядом. Как с нежностью усмехнулся бы, наблюдая за этим жалким зрелищем — за его отчаянием, за тем, насколько он потерялся от одной переписки, которая вообще-то должна была его успокоить. но в этом есть и ТВОЯ вина тк ты сказал что это происходит только со мной Да… Чёрт, это и правда его вина. Он так безумно увлечён Чонином. До чёртиков. Он хочет от него так много всего. Хочет его, хочет показать, как сильно. Хочет тянуться к нему, ластиться, прижиматься, следовать за каждым жестом, ловить каждое слово. Хочет встать перед ним на колени, лечь у его ног, ждать команды. Он тихо всхлипывает, жалобно скулит при этих мыслях, но видимо, он слишком медлит, не отвечая, поэтому Чонин снова пишет. это ведь только со мной да? Сынмин не заставляет его ждать.

да тлкьо ты ты

хорошо Сынмин резко вскидывается, задыхаясь, и кончает. Внезапно. Бурно. Телефон дрожит в ладони от нового сообщения, но он не может его прочитать — не может, чёрт, даже увидеть. Голова запрокидывается, тело содрогается, из горла рвётся сдавленный, жалобный звук, и он захлёбывается судорожными всхлипами. Как только он приходит в себя, пальцы дрожат, но тянутся к телефону. Он должен знать. Он всё ещё тяжело дышит ртом, пульс колотится в висках, но ему нужно видеть, что там. тогда я буду осторожен, — добавляет Чонин, но уже слишком поздно.

***

— … и теперь вы собираетесь сделать это намеренно, — заключает Чанбин. — Он будет доминировать над тобой. — Да, — бормочет Сынмин. Повисает длинная, зловещая, даже по меркам университетской библиотеки, тишина. Сынмину нужно было учиться, а Чанбину — работать, так что они запланировали этот день ещё на прошлой неделе. К тому же, общаться с Чанбином в библиотеке гораздо удобнее, чем где-либо, потому что обстановка вынуждает его следить за громкостью голоса, и барабанные перепонки Сынмина лишь благодарны за это. Он умолчал о некоторых деталях, включая их утреннюю переписку с Чонином, но в остальном рассказал почти всё. — … Ким Сынмин, я впечатлён. Сынмин отводит взгляд в сторону. — Что? — шепчет он. — Впечатлён? — Думаю, да? — Чанбин одаривает его поддерживающей, до неприличия доброй улыбкой. — Кажется, тебе это правда нужно. И, конечно, ты никогда не вдавался в подробности, но судя по всему, кто-то причинил тебе боль там, где ты должен чувствовать себя в максимальной безопасности, полностью доверяя другому, верно? Так что любому было бы непросто вернуться в такую обстановку. Всё, что Сынмин сказал о Дохёне, было то, что он «не был внимательным Домом», но, конечно, грёбаный Чанбин и сам смог сделать правильные выводы. — И логично, что ты потянулся за этим к тому, кому доверяешь больше всего, к нашему Айенни. Возможно, он вообще единственный человек, которому ты доверяешь так сильно. Пусть сначала это было даже на подсознательном уровне. Точно, Сынмин умолчал ещё и о том, что влюблён в Чонина. — Да, с одной стороны, не очень хорошо, что сначала это случилось без твоего осознания, но, кажется, вы обсудили это и собираетесь продолжать обсуждать. И вы планируете сцену, которая, возможно, останется разовой, но вы делаете это вместе, с хорошей коммуникацией. — Чанбин поправляет свои массивные очки. — Я впечатлён. Сынмин … удивлён. — Но тебе стоит рассказать Айену про Дохёна. Ему важно понимать контекст, даже если ты не расскажешь ему подробности. Нам, конечно, ты ничего не должен, но ему будет полезно знать об этом. Сынмин вспоминает, как они с Чонином сами использовали слово «контекст» прошлой ночью, и мысленно вздыхает. Он хотел бы быть с Чанбином до конца откровенным, чтобы не получать похвалу за то, что делает правильно только на сорок процентов, но он просто не может заставить себя признаться ещё и в том, что одновременно и жаждет и любит Ян Чонина. Это уже слишком, чтобы сказать вот так, одним махом. — Ты прав, — говорит он. — Я расскажу. Чанбин придвигается ближе, достаёт телефон и щурится. — Прости, что ты только что сказал? Я не расслышал. — Он включает запись и подносит телефон к губам Сынмина. — Повтори, пожалуйста. — Со Чанбин тупой, — отчётливо выговаривает Сынмин, и Чанбин фыркает. — Засранец. — Болван. — Придурок, я вообще-то помогаю тебе! Не смей называть меня тупым! — Он заносит руку, чтобы схватить Сынмина за шею (Чанбин обожает хватать людей за шею, и именно поэтому Сынмин любит его бесить), но в последний момент передумывает и просто толкает его в плечо. Разочаровывающе. — Ладно, ты не тупой, но в этих очках ты похож на моржа. — На самом деле, он выглядит по-дурацки горячо, но Сынмин никогда ему не скажет об этом. — Это вообще-то человеческий аксессуар, с чего бы он делал меня похожим на животное, если… — И они не заставят Хёнджина захотеть переспать с тобой. — Йа! Ким Сынмин! — Что? Я всего лишь помогаю тебе… — Иногда ты такой вредный… Их выгоняют через пять минут.

***

У Чонина, возможно, и нет практического опыта, но к исследованиям он подходит крайне серьёзно — кажется, он посвящает этому всю свою субботу. В течение дня он пересылает Сынмину несколько статей, два разных сайта и целую россыпь видео на YouTube о доминантно-сабмиссивной динамике, её принципах и рекомендациях. Он делает это и чтобы показать, что изучает тему, и чтобы получить мнение Сынмина о достоверности материалов. Это, что удивительно, похоже на тот контент, который Сынмин сам жадно поглощал после разрыва с Дохёном, отчаянно пытаясь разобраться во всём. Часть этих ресурсов даже совпадает. Именно эти материалы помогли ему осознать, насколько ужасно с ним обращались в прошлом. Но тебе стоит рассказать Айену про Дохёна. И Чанбин прав. Чёрт возьми. Они договорились созвониться в воскресенье, ближе к обеду, и теперь Сынмин нервно расхаживает по своей крошечной студии, пытаясь успокоиться. Ему страшно представить, как пройдёт этот разговор. Чонин пишет: «Через 10 минут ок?», и Сынмин отвечает согласием, но не может заставить себя присесть. В его наушниках даже не играет музыка — он просто ждёт, когда раздастся звонок. И он раздается. — Привет. Голос Чонина звучит как обычно. — Привет. — Как дела? Видел, ты вчера был с Чанбином. Чанбин, должно быть, выложил в сеть фотографию их столика в кафе, куда они перебрались после библиотеки. Они выпили на двоих пять чашек разных чаёв и травяных настоев; так что эти чашки и их ноутбуки — создали хаотично уютную, почти инстаграмную картину. Наверняка это был кликбейт, расчитанный на Хёнджина — обычно Чанбину плевать на социальные сети. — Нормально. Да, мы немного поработали. — Удивлён, что вы перестали спорить хотя бы на минуту, чтобы поработать, — усмехается Чонин. — Или он спрятал свои бицепсы? Сынмин фыркает, хотя, признаться, ему действительно было легче сосредоточиться — Чанбин в тот день был в свободной рубашке с длинными рукавами. — Не знаю, что ты имеешь в виду, но твои бицепсы тоже уже за гранью приличия. Вы ведь постоянно вместе тренируетесь, да? — Он многому меня научил. Может, когда-нибудь я его догоню, — Чонин мягко смеётся. — Может, однажды ты тоже захочешь вызвать меня на бой, как его. — Хм. — Чанбин помог Чонину превратиться из худощавого парня в обладателя широких плеч, рельефных рук и пресса. Честно говоря, это даже слегка абсурдно, насколько Чонин подтянут. И Сынмин хочет «подраться» с ним лишь потому, что хочет, чтобы Чонин взял его в захват, позволив ощутить напряжение этих сильных рук вокруг тонкой шеи Сынмина. Единственное, что мешает ему довести дело до этого момента, — он слишком быстро подчиняется воле Чонина. Стоит Чонину проявить хотя бы малейший намёк на раздражение, как Сынмин чувствует необходимость перестать его донимать. — Не думаю, что ты должен жаловаться, что я так добр с тобой. — Я и не жалуюсь. Просто интересно, что для этого нужно. Сынмин не может просто так взять и ляпнуть что-то вроде «подчиняться тебе для меня так естественно, что я даже не успеваю начать капризничать». Но, увы, разговор о Чанбине напоминает о его совете. — Эй, Йен-а, прежде чем мы начнём… Мне нужно тебе кое-что сказать. — Хм? — Это про Дохёна. — … Ох. После этого атмосфера мгновенно меняется. Сынмин делает глубокий вдох, собираясь с духом. Он справится. Ему не обязательно вдаваться в детали, как и советовал Чанбин. Он не хочет, чтобы Чонин выглядел таким же потрясённым, как его терапевт, когда Сынмин начал подробно рассказывать, как Дохён просто вставал и уходил сразу после того, как заканчивал, оставляя Сынмина одного, растерянного, всё ещё неспособного вымолвить ни слова. Необязательно упоминать, как это было больно. Как он плакал, не понимая, почему вообще плачет, чувствуя, будто внутри него разверзлась пустота. Хуже всего было, когда Сынмин был вынужден использовать стоп-слово. Дохён останавливался, но к тому моменту всё уже заходило слишком далеко, потому что он никогда не проверял, как себя чувствует Сынмин, и не обсуждал с ним ничего заранее. Его терапевт сказал, что последняя часть была сексуальным насилием. Сынмину понадобилось время, чтобы осознать это. — Я просто… хотел, чтобы ты знал: мой предыдущий опыт… был не самым приятным. С ним. Тишина. — Он не был… слишком заботливым. Он не знал, что делает. Думаю, он учился доминировать по порно, а не… ну, не так, как это должно быть. — Подразумевает — как это делаешь ты. — В общем… да. Я подумал, что тебе стоит это знать. Как же убого. Он звучит так жалко, потому что, чёрт возьми, чувствует себя именно так. — Он причинил тебе боль? — голос Чонина звучит ровно, спокойно. Контролируемо. Правдивый ответ — да, конечно, да. Дохён причинил ему боль и физически, и эмоционально. Но Сынмин колеблется. — Эм… — Тебе не нужно вдаваться в подробности, — мягко уточняет Чонин. — Спасибо, что рассказал мне, хён. Мне… чертовски жаль, что это случилось с тобой. Сынмин с облегчением выдыхает. — Спасибо. Сейчас я уже в порядке, но… это будет мой первый раз после всего этого, так что… да. — Он вспоминает, с чего начался этот разговор. — То есть… намеренно, я имею в виду. — Конечно, да, нет, я правда ценю, что ты мне рассказал, — быстро отвечает Чонин. — И ещё, я собираюсь убить его. Сынмин усмехается: — Да-да. — Он же переехал в Тэгу после выпуска, да? — Дохён учился на одном курсе с Чаном, на три года старше Сынмина. — Теперь он там врач, верно? Это даже упрощает задачу — столько подходящего оборудования под рукой. — Ага. — Слишком много деталей. Сынмин смеётся чуть громче. — Конечно, Айен. — Это же по пути ко мне домой, — спокойно продолжает Чонин. — Одна быстрая остановка на поезде. Он, кажется, учился на кардиолога? Ого. Чонин помнит о бывшем Сынмина гораздо больше, чем тот ожидал. — Очень смешно. — Ага. — На другом конце линии пугающе тихо. — Я просто уморительный. К счастью, Чонин не зацикливается на своих эмоциях по поводу откровения Сынмина, за что тот ему безумно благодарен. — В любом случае… ещё раз спасибо. Думаю, пора начинать? Первый и самый важный вопрос задаёт сам Сынмин. — Что мы будем делать? Ответ Чонина прост. — Всё, что ты захочешь. — Он звучит абсолютно уверенно. — Ну, не на публике в этот раз, я так понимаю? Но да. Что угодно. Сынмин боялся именно такого ответа — потому что в этот момент внутри него распахивается зияющая пасть желания. — Я думал, все эти исследования дали тебе больше понимания, Айен. У Домов тоже есть границы — что, если я скажу тебе сделать со мной что-то, чего ты не хочешь? — Нет ничего, чего бы ты захотел, а я — нет. Сынмин тяжело вздыхает, пытаясь проигнорировать тот тёплый, сладкий трепет, который вызывают в нём эти слова. — Что, если я захочу, чтобы ты придушил меня до потери сознания? — Тогда я скажу, что не знаю, как делать это безопасно, так что нам нужно будет тщательно изучить вопрос. Но в целом — ладно. Сынмин чуть не захлёбывается собственной слюной. — Чт…серьёзно? — Но это же не так, верно? Ты хочешь, чтобы я просто говорил тебе, что делать, пока ты не погрузишься в сабспейс, а потом мы, типа, пообнимаемся и немного потусуемся вместе. Да? О. Да. Сынмин старался не задумываться о том, предполагал ли Чонин, что их встреча будет сексуальной. Для него сабспейс всегда был тесно связан с сексом, но он смог достичь этого состояния и без него (как оказалось), так что логично, что Чонин тоже решил, что секс не обязателен. Верно. — Ага. — Он прочищает горло. — Эм… Он ведь тоже готовился к этому разговору. Заранее решил для себя пару вещей, если вдруг возникнет такая ситуация. И конечно, она возникла. Неужели он действительно надеялся, что Чонин попросит трахнуть его или чтобы Сынмин отсосал ему или что-то в этом духе? Какой стыд. — Я подумал… Мне нужно разобрать летнюю одежду. Думал… ты мог бы сказать мне, что оставить, а что выкинуть. — О. — Голос Чонина звучит легко. — Мне нравится. Я в любом случае собирался это попросить, хах. — Хах. — Сынмин чувствует, как непроизвольно улыбается, несмотря ни на что. — Ладно. Отлично. Они обсуждают систему светофора, то, что Чонин будет сразу останавливаться и уточнять ситуацию на «жёлтом», а «красный» будет стоп-словом, означающим полный конец сцены. Пока что они оба согласны, что не стоит усложнять. — Это касается и тебя тоже, — напоминает Сынмин. — Меня? — Чонин на секунду теряется, потом уточняет. — О, если вдруг мне что-то не понравится? — Судя по его тону, мысль о том, что и Дом может использовать стоп-слово, даже не приходила ему в голову, и это только усиливает тревогу Сынмина. — Понял. Да, для меня это тоже работает. Повисает недолгая пауза, а потом он добавляет: — А что, если ты не сможешь говорить? В прошлый раз ты замолчал почти мгновенно. Жаркий ток в венах Сынмина становится чуть быстрее. — Эм, да. Наверное… постукивания? Один раз — зелёный, два раза — жёлтый, три — красный? Чонин отмечает это для себя, и они продолжают. Всё проходит спокойно, размеренно, удивительно легко. Они приходят к согласию буквально по каждому пункту. Они не вдаются в сумасшедшие подробности, но, если подумать, не так уж много деталей можно выжать из обсуждения разбора гардероба. Всё это кажется до жути нереальным. — И как ты хочешь, чтобы это закончилось? Чтобы ты кончил мне на лицо, а я попытался слизать это. — Не знаю. Думаю… мы просто можем закончить, когда разберём шкаф, да? — Да, логично. А что… что насчёт ухода после? — Прикосновения помогают, как ты и сказал. — Чонин, пожалуй, самый нелюдимый из всей компании, когда дело касается физического контакта. Просить его об этом… странно. — Но мы можем не обниматься, если… — Я хочу, — перебивает он твёрдо. — В прошлые разы… я тоже хотел. Было странно не касаться тебя. Казалось, что я должен… в некотором смысле как-то поблагодарить тебя. Но я не сделал этого как следует. Сынмин замирает, его пробирает дрожь. — Ладно. Тогда да, прикосновения помогают. — Он кивает в пустоту, мысли лихорадочно скачут. — И… ты можешь поблагодарить меня словами. Если захочешь. — О. — М-мне нравится это. Если я… — это мучительно, почти невыносимо, потому что просить о чём-то — уже пытка для Сынмина. — Если я хорошо справлюсь, ты можешь… сказать мне об этом. После. — О. Хорошо. — Наступает неловкая пауза, и затем они двигаются дальше, делая вид, что не ощутили никакого напряжения. Очевидно, Чонин много читал про сабспейс. Это он поднимает тему перекуса после сцены — сладости, шоколад. Это он предлагает обсудить, как мягко вернуть Сынмина к реальности, как дать ему снова почувствовать себя хозяином собственных решений. Это… чертовски трогательно и чертовски больно одновременно — ощущать любовь Чонина вот так, во всей её глубине и многогранности, пропуская её через каждое слово. Потому что Чонин любит его. Сынмин знает это. Он лучший друг Чонина, как и тот — его, и если ты добился привязанности Чонина, она становится тотальной, необратимой, всепоглощающей. Сынмин просто… хотел бы, чтобы это было чем-то большим. Чтобы это было не просто жестом заботы, не просто добрым одолжением. — Итак… — Сынмин прочищает горло, больше не зная, что сказать. — Осталось только решить, когда мы это всё… — Завтра? Ого. Так…скоро. Сынмин мысленно проверяет календарь и фыркает, осознав, что Чонин, кажется, перепутал дни недели. — Айен, у нас завтра пары. Сегодня воскресенье, не суббота. Завтра понедельник. — И что? Мы не можем встретиться после занятий?

***

Так что они встречаются после занятий. Пока он занят записями и сосредоточен на учёбе, тревога слегка отступает. Но лабораторка заканчивается к четырём, поэтому Сынмину больше не на что отвлечься. Он так нервничает, до дрожи в руках. Задевает несколько вещей в квартире, случайно сбивая их с полок. Взъёрошивает волосы, хотя сейчас они слишком короткие, чтобы их можно было растрепать. Чистит зубы, хотя вообще-то это ни к чему. Они не говорили про поцелуи. Они вообще не обсуждали ничего интимного. Значит, ни поцелуев, ни чего-то большего не будет. Точка. — Привет, — раздаётся голос Чонина в дверях. Сынмин вздрагивает, чуть не вскрикивает. Он был так вымотан, что даже не услышал, как кто-то набрал код от двери? Чёрт. Он делает глубокий вдох, пытаясь прийти в себя. Чувствует себя безумным. Внутри всё сжимается. — П-привет, — выдавливет. Чонин выглядит чертовски хорошо. На нём очки, просто в качестве аксессуара, потому что у него идеальное зрение, в отличие от Чанбина. Но они так ему идут, что Сынмин непроизвольно вспоминает, как недавно поддразнивал Чанбина. Эти очки делают Чонина похожим на хищника. Неясно, какого именно, но есть в нём что-то цепкое, внимательное, немного настороженное. К сожалению, это только подогревает желание Сынмина переспать с ним. Особенно в сочетании с едва заметным румянцем на скулах и широкими плечами, которые Чонин так активно прокачивает в последнее время. Даже под свободной футболкой они выглядят впечатляюще. Сынмин чувствует себя неловко. Он колеблется, не зная, с чего начать и что сказать. Они начнут прямо сразу? Они же не обсуждали это. Господи, а вдруг в их разговоре по телефону было полно пробелов? Вдруг они не договорились о чём-то важном? Может, стоит отменить всё прямо сейчас? Или хотя бы предложить Чонину воды? Или… — Давай ты покажешь мне свой гардероб, — спокойно говорит Чонин, кивая в сторону угла студии, где стоит кровать Сынмина. И вот так, одним предложением, Чонин снимает с него весь груз тревоги. Ему не нужно решать, не нужно волноваться. Чонин здесь, а значит, Чонин всё решит. Он подходит к платяному шкафу, который на самом деле представляет собой высокий комод в изножье его кровати, создавая ощущение отдельного уголка в студии, отделяя спальню от кухни и гостиной. — В-вот, — он неуверенно показывает. — Ладно, — Чонин засовывает руки в карманы джинсов, твёрдо ставит ноги на пол и внимательно смотрит. — Дай мне посмотреть на вещи. Сынмин открывает третий ящик — там аккуратно сложена, пусть и чересчур плотно, летняя одежда. Он оглядывается на Чонина, выжидая. — Я что, должен сам в этом копаться? — спрашивает Чонин с лёгким скепсисом. Потом чуть наклоняет подбородок вперёд. — Покажи мне. У Сынмина вспыхивают уши, и он тут же пытается подчиниться. Вытаскивает льняную рубашку и показывает Чонину. Тот молча разглядывает сначала его, потом вещь. — Определённо оставляй, она тебе идёт. Сынмин кивает, кладёт рубашку на кровать — первая в стопке «оставить». Потом тянется обратно к ящику, и всё повторяется. — Да, эту тоже оставь, мне нравится. Вторая вещь отправляется в ту же стопку. Сынмин начинает тонуть. Процесс заставляет Сынмина действовать на автомате, хотя это не совсем так. Он движется не механически, а в такт голосу Чонина, подчиняясь его интонациям, его желаниям. Всё повторяется снова и снова, снова и снова, и в этом ритме — умиротворение. В этом умиротворении — тяжесть, которая медленно, но неотвратимо давит на тревогу, как дробилка, неумолимая и желанная, превращая её в пыль. Стопка «оставить» оказывается гораздо больше, чем стопка «выкинуть». Но кое-что Чонин всё же велит убрать, и Сынмин даже не думает спорить. Делает это беспрекословно. Он так сильно доверяет Чонину. Так чертовски сильно любит его. Своего друга, который делает для него нечто невероятно доброе, который так усердно трудился, чтобы сделать это правильно. Чтобы всё получилось правильно. И у него получается. Сынмину хорошо. Он будто завис в пространстве, где нет веса, где сила притяжения не имеет значения. Ему остаётся только шаг за шагом двигаться вперёд и ждать, потому что Чонин решает, что будет дальше. Он достаёт ещё одну футболку и с некоторым сожалением осознаёт, что они уже перевалили за половину. Ему не хочется, чтобы это чувство уходило. Но даже сожаление кажется чем-то далёким, оно не может пробить кокон, в котором он окутан тёплым, приятным спокойствием. — Не уверен насчёт этой, — говорит Чонин, разглядывая футболку. В его взгляде — неподдельный критический анализ. — Можешь примерить? Они этого не обсуждали. Это первый по-настоящему серьёзный вопрос, который Чонин задаёт с момента, как вошёл. Он внимательно наблюдает за выражением Сынмина; и пока тот замирает как вкопанный, Чонин, не торопясь, делает шаг к нему. Поправляет свои очки, касаясь их у висков. — Твой цвет? — он мягко спрашивает. Ещё один вопрос. Но на этот ответить легче. — Зелёный, — выдыхает Сынмин. Чонин улыбается, и в этой улыбке — облегчение. — Хорошо. Я хочу, чтобы ты её примерил. Какой это будет цвет? Футболка чёрная, но Сынмин понимает. — Зелёный. Чонин улыбается шире. — Хорошо. Сынмин едва не извивается от того, как сильно ему нравится это слышать. До этого он то тонул, то парил — не мог выбрать между метафорами. Теперь он взлетает. — Сними рубашку. Сынмин мгновенно подчиняется — стягивает рубашку через голову и аккуратно кладёт на кровать, отдельно от двух стопок. Затем возвращается и берёт футболку. Взгляд Чонина жжёт. Будто клеймо на его коже, обычно так тщательно скрываемой слоем одежды. — Хорошая работа, Мин-а. Слова проникают прямо в мозг, оседают в основании шеи. Тёплые. Захватывающие. Хорошая работа. Он был хорошим. Он проделал хорошую работу. Чонин сам это сказал. Он был таким хорошим… Он надевает футболку, но знает — Чонин успел увидеть, как покраснела его шея, как вспыхнула кожа на груди до того, как он прикрыл её. Чонин смотрит. Прищуривается. — Хм. — Чонин делает шаг ближе. — Повернись. Сынмин подчиняется, в ушах звенит. Ему так хорошо. Он парит — назовёт ли Чонин его хорошим снова? Это сделает всё ещё лучше. — Нет, стой, — говорит Чонин. Сынмин замирает, когда оказывается к нему спиной, не успев повернуться полностью. Он думал, что Чонин хотел именно этого. — Со спины выглядит хорошо, — замечает Чонин. Говорит буднично, мимоходом, в своём обычном тоне. Без наигранной глубины, без лишнего смысла. Просто Чонин. Но для Сынмина в нём нет ничего просто. Он ждёт новых слов, новых указаний, но их не поступает. Ничего страшного. Он может подождать. Ожидание — ещё один способ показать, что он может быть хорошим, послушным, терпеливым. Что он умеет вести себя правильно. Что он хорошо обучаем, хорошо воспитан. Он просто стоит, дышит неглубоко, зависнув в воздухе, здесь и не здесь, мягко уносимый всё выше. — Ладно, поворачивайся. Сынмин разворачивается. И Чонин оказывается чуть ближе. Не сильно. — Эту оставь. Снимай и положи туда. Сынмин снимает футболку и аккуратно складывает, стараясь, чтобы она выглядела так же опрятно, как те, что он просто перекладывал из ящика, не примеряя. Полка скоро опустеет. Сынмин смотрит в неё отсутствующим взглядом, голый по пояс, и на мгновение теряется, не зная, что взять дальше. Он показывает Чонину пару брюк. Чонин снова поправляет очки, кончиками пальцев пробегаясь по оправе, прежде чем опустить руку. — Ты… не надел рубашку обратно. Чонин не просил, поэтому Сынмин и не стал. Он застывает. А вдруг это было ошибкой? Волнуется, что сделал что-то неправильно. Вдруг его полёт сейчас оборвётся, и он рухнет вниз? — Не нужно, — Чонин делает ещё шаг, его голос полон уверенности. — Цвет? На этот раз Сынмин медлит чуть дольше. Но это всё равно простой вопрос, с простым ответом. — Зелёный, — шепчет он. Чонин кивает, затем указывает на спортивные штаны, которые сейчас надеты на Сынмине. — Сними и примерь эти. Сынмин стягивает штаны, чувствуя, как резинка касается его возбуждённого члена внизу, вызывая лёгкий разряд тепла. Но в таком состоянии он не может зацикливаться на этом, беспокоиться об этом. Он натягивает новые штаны — светлые, бежевые, лёгкие, из мягкого хлопка. Они сидят низко на бёдрах, свободные и просторные. Закончив, он ждёт, глядя на своего… Чонина. На своего Чонина. — Хорошая работа, — выпаливает Чонин, немного сбивчиво. Но Сынмину всё равно. В груди что-то сладко урчит от этих слов. Он проделал хорошую работу. Он делает всё правильно, хорошо. — Мин-а. Сынмин моргает медленно, всё ещё ожидая. Он чувствует, как становится влажно внизу. Вообще-то очень влажно, и опускает взгляд к очевидной выпуклости. Влага просачивается сквозь тонкий хлопок брюк. Он смотрит, как тёмное пятно медленно расползается, его чуть покачивает, но он остаётся на месте. В таком состоянии беспокоиться слишком сложно — в голове так пусто. — Мин-а, — голос Чонина чуть ниже, чем обычно, практически срывается на хрип. — Сними их. Сынмин ловит взгляд Чонина. Он не может разобрать, что в нём отражается. Надеется, что там нет отвращения или неодобрения, но он ничего не может поделать c тем, что с ним происходит. Напряжение в паху ноющее, горячая кровь пульсирует в члене, но никакой спешки нет, ему не хочется скорее получить разрядку. Ему некуда торопиться. Он хорошо себя ведёт. Он снова стягивает с себя штаны. Белые боксеры на бёдрах почти просвечивают спереди от влаги. — Блядь, — тихо выдыхает Чонин. — Сынмин-а… Тебе хорошо? Сынмин моргает. Он уже не может говорить, поэтому просто кивает — медленно, глупо. Чонин кивает в ответ, его зрачки такие большие, такие тёмные. — Да? — Сынмин кивает ещё раз, и Чонин улыбается, но теперь в этой улыбке есть что-то резкое. — Хорошо. Это хорошо. Надень штаны обратно. Примерь все футболки, что остались. В голове Сынмина гудит, его окутывает дрожащая волна удовольствия. Он беспрекословно следует каждому слову Чонина, выполняет все указания, чувствуя, как продолжает медленно намокать ткань его белья. Время ускользает, он даже не понимает, сколько его прошло. Оно пролетает незаметно, прежде чем он заканчивает разбирать полку. Остаётся в своих тренировочных штанах, без рубашки, стоит перед пустым ящиком и ждёт. Предвкушает. — Ладно. Теперь можешь сложить обратно то, что оставляешь, — говорит Чонин. Сынмин молча выполняет. Закрывает ящик. — Хорошая работа. — Чонин снова делает шаг к нему. — Цвет? Сынмин чувствует себя хорошо. Лёгким, правильным, идеальным. И совершенно неспособным говорить. Зелёный. Он тянет руку, и Чонин тут же подаётся вперёд, вторгаясь в его личное пространство, позволяя коснуться себя. Сынмин не может выбрать, куда именно положить ладонь, потому что хочет потрогать всё. Хочет, чтобы Чонин трогал его. Но в конце концов он касается плеча, постукивает кончиками пальцев по руке. Один раз. Его дыхание сбивается. Хорошо. Зелёный. Продолжай. Не останавливайся. Чонин смотрит на него. В его глазах что-то плещется. — Хорошо. Ты так хорошо справился, Мин-а. Сынмин дышит часто, захлёбываясь счастьем. Его рот приоткрыт, он просто смотрит, как Чонин смотрит на него, и тонкая ниточка слюны скатывается по уголку губ. — Хм. Неряха, — хмыкает Чонин, но это звучит ласково, без упрёка, не как наказание. Он протягивает руку и большим пальцем стирает слюну с подбородка и щеки. Его ладонь тёплая, такая мягкая на лице Сынмина. Сынмин дрожит в удовольствии от своей награды, тянется губами к пальцу, который кажется слишком большим для его рта, ловит его языком, облизывает, а потом чуть опускает голову, чтобы пососать его. Чонин шипит, втягивает воздух сквозь зубы, а затем толкает палец глубже, почти до самого горла. Сынмин стонет, но звук обрывается, превращаясь в всхлип, когда Чонин вдруг отдёргивает руку. — Блять, — тяжело дышит он. — Прости! П-прости, чёрт… Сынмин снова жалобно всхлипывает, расстроенный. Где его награда? Он же хорошо поработал. Почему Чонин забрал её? — Сынмин-а, х-хён… я… — Чонин понимает, что явно что-то не так. — Что… что случилось? Сынмин скулит, не в силах ответить. Этот вопрос слишком сложный. — Я-я… Прости, ты…? — Чонин смотрит сначала на свою руку, потом снова на Сынмина. — Ты этого хотел? Сынмин кивает. Щёки Чонина пылают, дыхание сбивается, становится хриплым и тяжёлым. — О. О-окей. — Он колеблется на мгновение, затем идёт к кровати и хлопает по ней ладонью, зовя Сынмина. — Сюда, мальчик. Сынмин подчиняется сразу, забирается на матрас и становится на колени именно в том месте, куда указал Чонин. Он ждёт, потому что он хороший, но внутри всё горит нетерпением. Его взгляд снова падает на руку Чонина, голова слегка наклоняется. Чонин цокает языком, отказывая. — Не так. Вот так, хорошо? — Он отодвигается назад, прислоняясь спиной к стене, и подзывает Сынмина ближе. Потом указывает на свои колени. — Ложись. — Пауза. — Сюда. У Сынмина всё внутри переворачивается — конечно же, его Чонин заставил его ждать, просто чтобы сделать ещё лучше. Он опускает голову на верхнюю часть бёдер Чонина, и Чонин снова даёт ему свой большой палец. Сынмин тут же обхватывает его губами, облизывает, сосёт — с благодарностью, с таким облегчением, что он почти не замечает, как другая рука Чонина ложится ему на макушку, нежно поглаживая, перетекая в ритмичные ласкающие движения. — Молодец, хён-а. Ты так хорошо справился. Ты такой хороший сегодня. Блаженство. Он никогда не чувствовал себя так хорошо. Он дрожит от расслабленности, тонет в этом сладком, возвышенном парении, потому что его тело просто не может вместить в себя столько удовольствия. Он гулко мурлычет, обвивая язык вокруг Чонина, пуская слюни на его палец, втягивая его глубже в рот, утопая в эйфории. Его бёдра сами собой дёргаются вверх в воздух, в пустоту, в никуда. Тренировочные штаны скрывают беспорядок в нижнем белье («Неряха», мог бы сказать Чонин, если бы увидел. Но убрал бы он это?), но не скрывают набухший, отчётливый бугор. Его веки смыкаются, тело расслабляется, растворяется в экстазе, а Чонин продолжает безостановочно шептать похвалу, окутывая ею, как покрывалом. — Ты такой хороший, ты так хорошо справился, хён, ты всё сделал правильно, ты выполнил всё, что я сказал… Сынмин тихо стонет, член дёргается в трусах. Бёдра снова приподнимаются, приближаясь к пику слишком большого наслаждения. Это… ново. Он никогда не чувствовал себя так: слишком хорошо, так хорошо, что его тело не справляется, что-то должно выйти наружу, должно высвободиться. Его тело кажется таким хрупким, слишком слабым и маленьким для этой волны удовольствия, чтобы выдержать — он не сможет сдержаться, он не сможет… — Такой хороший… — напевает Чонин и тянется почесать его за ухом. — Такой хороший, Мин-а. Жар пульсирует, затягивает его в себя. Кожа становится натянутой, чувствительной. Чонин не перестаёт говорить, и Сынмин издаёт приглушённый, отчаянный звук, ощущая, как волна удовольствия начинает его накрывать. Глаза закрываются, тело беспомощно отдаётся процессу… — Ты такой хороший мальчик, да? Хороший мальчик. — Ах… — он стонет, голос срывается, и тепло расплывается внизу живота, наполняя бельё. Глаза закатываются, бёдра подаются вверх в остром удовольствии. Он слышит, как из его горла вырываются жалкие, сдавленные звуки, пока палец Чонина всё ещё находится у него во рту, — будто это происходит где-то далеко, не с ним. Это кайф, какого он никогда раньше не испытывал: мир вспыхивает белым, а нервы содрогаются от разрядов удовольствия. Его спина выгибается дугой, ноги подрагивают, пальцы ног сжимаются в носках. Он не может думать, может только чувствовать. И то, что он чувствует, — это рай. — Блять, блять… — Чонин едва дышит. — Хён, Господи, святые угодники, блять… И это их богобоязненный макнэ, который почти никогда не ругается. Сынмин кончает, пока на его штанах не проступает тёмное, влажное пятно, и чувствует себя полностью опустошённым, а его член всё ещё чувствительно подёргивается. Он горячий, взмокший, его грудь резко вздымается, сердце бешено колотится, а тело постепенно начинает приходить в себя. Голова бессильно падает на колени Чонина. — Хён… Это было… Чёрт, тебе было хорошо? Это… Это приятно? — спрашивает Чонин, убирая руку от его рта, кладёт её на грудь, водя по ней кругами, убаюкивая. — Ты в порядке? Какой цвет? Сынмин медленно моргает, глядя на него. Глаза влажные. Он… выжат, вымотан. Уже не парит в воздухе, не летает, но внутри пустота. Ему удаётся сдвинуть руку и медленно, лениво постучать тыльной стороной ладони по груди Чонина. Один раз. — Ладно. Ладно, я-я знаю, мы не говорили, что… так получится. Но давай просто… просто полежим так, хорошо? Расслабься, просто… закрой глаза, если хочешь. Сынмин хочет. Он закрывает глаза. — Ладно. Хороший мальчик. Просто… расслабься, хён-а. Я рядом. Ты был таким хорошим. Сынмин позволяет этим словам пропитать его, напитать, пока Чонин занимается настоящим последующим уходом. И, несмотря на то, что его начинают одолевать противоречивые, тревожные эмоции, он почти сразу засыпает.

***

Просыпается он, уткнувшись головой в подушку. Чонин лежит рядом. Чонин уже не спит, внимательно наблюдая за ним. — Эй, — он тут же поднимается, берёт стакан воды и тарелочку с шоколадными конфетами, которые оставил на тумбочке у кровати, и протягивает их Сынмину. — Попей воды и съешь немного, да? Сынмин медленно приподнимается на локтях, переворачиваясь на живот, будто это хоть как-то поможет скрыть очевидное пятно на его штанах. Он всё ещё без рубашки. Он не сказал бы, что чувствует себя неловко, но всё же мельком задумывается, что Чонин думает о его бледном, хрупком теле без единого намёка на мышцы. Наверное, это знак; он в сознании, потому что ранее он не задумывался об этом, когда раздевался перед Чонином. — Спасибо, — сипло говорит, принимая стакан и беря несколько шоколадных конфет. Это помогает немного прийти в себя, хотя его организм всё ещё сбит с толку закатом за окном, намекающим, что скоро ночь. Ощущает себя более собранным — короткий сон помог ему вернуться из того состояния, в которое он провалился во время их сцены. Чонин пристально смотрит на него. — Как ты? Сынмин старается ответить честно. Это не вопрос, на который можно сказать просто «да» или «нет». И цветом его тоже не опишешь. — Я… мне жаль, — говорит он. — Я не знал, что так выйдет. Один быстрый взгляд на джинсы Чонина — и всё становится понятно. Тот даже близко не в таком же состоянии, более того, на нём это вообще никак не отразилось. — Я бы предупредил тебя, если бы только знал… — его горло сжимается. — Этого не было в плане, мы не обсуждали это. Мне правда жаль. Если бы он был честен с самого начала… пусть даже чуть более откровенным, может, это бы что-то изменило. Ну, лучше поздно, чем никогда. — Меня это… э-эм. Возбуждает. Все эти … команды. И потом похвала, если я их выполняю. Я просто не ожидал… — такого возбуждения, что впервые в жизни кончу, даже не коснувшись себя. — … такого. Чонин рассеянно кивает. Его очки немного съехали набок, и Сынмин задумывается, когда или даже как это произошло. — Это… имеет смысл. — Он сжимает губы. — Не извиняйся, хён. Сынмин фыркает. — Я больше не буду делать всё, что ты говоришь. Чонин улыбается, и это прекрасное зрелище, даже если сердце Сынмина всё ещё немного болит. — Жаль. Потому что мне понравилось. Сынмин закатывает глаза. — Но это было… хорошо? — спрашивает Чонин. — Я знаю, мы не планировали этого, но тебе понравилось, верно? Это было идеально. — Да. Оч-очевидно, это было… действительно потрясающе. — Хорошо. — Плечи Чонина кажется, расслабляются, становясь ещё шире. — Ладно. Сынмину кое-что приходит в голову. — Ты был потрясающим, — говорит Сынмин. — Спасибо, что сделал это для меня, Йен-а. Ты был великолепен, это… — он прочищает горло. — Очевидно, это очень естественно для тебя. Чонин заливается румянцем и наконец поправляет очки, чтобы они сидели ровно. — Хах, спасибо. Мне кажется, ты только что назвал меня властным. — Это был комплимент. — Окей. — Он сдерживает улыбку. — Я-я… рад. Я правда не хотел причинять тебе боль. — Ты и не причинил. Скорее наоборот. Он неуверенно тянет руку и кладёт её на колено Чонина. Тот замирает, будто обнаружил на своём теле волшебную кнопку «пауза». — Ты лучший друг, о котором можно только мечтать, — говорит Сынмин. Они никогда не говорят друг другу подобные вещи. Эта мучительно искренняя, открытая сентиментальность… Их дружба не нуждается в словах, она просто есть. Но сейчас Сынмин чувствует необходимость сказать это. Чонин сжимает губы и кивает. Его взгляд на мгновение задерживается на лице Сынмина, а потом ускользает дальше — куда-то на стену позади него. — Спасибо. Это не то чтобы холодный ответ. Но в голосе Чонина уже нет той весёлой лёгкости, что звучала ещё секунду назад. Сынмин надеется, что не поставил его в неловкое положение. Было бы даже забавно: Чонин без проблем довёл его до оргазма, но вот искренние дружеские признания оказались за гранью допустимого? — Думаешь, это тебе помогло? — спрашивает Чонин. О да, помогло. — Думаю, да? Сложно сказать наверняка, нужно, чтобы прошло время. — Понял. — Чонин прикусывает нижнюю губу. — Слушай, если… захочешь повторить, просто скажи. Мне правда… понравилось. Говорить тебе, что делать. Сынмин медленно кивает. Он почти вернулся в своё обычное состояние, хотя всё ещё чувствует себя странно уставшим. И совсем не хочет, чтобы Чонин уходил. — Хочешь, чтобы я остался на ночь? — спрашивает Чонин, будто читает мысли Сынмина в реальном времени. Одна только мысль провести ночь в его объятиях кружит голову. Они никогда раньше не делали этого. Но это привлекательно по неправильным причинам: он хочет не просто продолжения заботы — это желание опасно смешивается с любовью и тоской, в которых Сынмин давно привык существовать. Он не может позволить себе этот момент слабости. Если он возьмёт больше, чем должен, это приведёт его к новым высотам боли и разбитого сердца. Когда-нибудь Чонин найдёт кого-то, и тогда Сынмин будет разрываться на части, переучиваясь снова спать одному. — Нет, всё в порядке. Тебе лучше пойти домой. П-прости, что так долго спал. Чонин кивает и медленно встаёт. — Всё хорошо. И не извиняйся, мне… правда было приятно. Провести это время с тобой. Сынмин сглатывает внезапный ком в горле и тоже собирается подняться, но… — Н-нет, останься, — торопливо говорит Чонин, протягивая к нему руки. — Я хочу, чтобы ты остался и …Отдохнул. Сынмин остаётся. Лежит и смотрит, как он уходит из его постели, желая миллион вещей, которые никогда не сможет получить. Даже после всего, что Чонин уже дал ему — больше, чем он когда-либо осмеливался просить.

***

Я ЖЕ ГОВОРИЛ ЧТО ОНИ НЕ ПРОДЕРЖАТСЯ И НЕДЕЛИ минхо и джисон трахаются и встречаются наверное случилось в прошлую пятницу после бара Сынмин просыпается от четырёх совершенно обычных сообщений от Чонина (хотя содержание новаторское, но сама тема уже изрядно избитая), и это ещё одно доказательство, что жизнь продолжается. Оказывается, можно пережить лучший в своей жизни, сотрясающий до костей оргазм, лежа головой на коленях лучшего друга — а мир при этом даже не дрогнет.

как так вышло что всего за несколько дней мы прошли путь от нуля до того что половина группы трахает друг друга

без понятия спроси их говорят вчера минхо сбежал с урока танцев и когда хёнджин спросил куда он так несётся он просто сказал джисон интересно когда остальные из нас получат такой же эмоционально вдумчивый рассказ об их отношениях

интересно был ли там его бывший когда он сказал это

блин надеюсь нет мён был довольно милым Он идёт на пары, пока в чате продолжается эта пугающе будничная переписка. Сынмин проснулся с таким зарядом энергии, что не сразу понял — он забыл выпить кофе. Только когда во время второй лекции голову начинает неприятно покалывать, он осознает свою ошибку. На третьей паре он уже лениво потягивает что-то консервированное из автомата. Голова проходит, но кровь всё равно бурлит от нервного напряжения. Он чувствует, что прямо сейчас мог бы поднять машину, пробежать марафон или даже пережить тренировку с Чанбином. Ближе к полудню Чан пишет в общий чат: на выходных через несколько недель приглашает всех на вечеринку по случаю выхода нового клипа. Судя по всему, вечеринка будет включать в себя поход в клуб. Клубы — не совсем стиль Сынмина, но Чонин тут же пишет ему в личку, что собирается идти, и… ну, значит, он тоже идёт. мин идёт в клуб теперь я точно видел всё, — Хёнджин пишет, но не в общий чат, а в их закрытую беседу «2000е & ЙЕНА — ТОЛЬКО МИЛАШКИ С КАМПУСА, хёны не допускаются», в которую входят он, Феликс, Сынмин, Джисон и Чонин. кстати есть кто свободный сегодня на ужин почему три хёна в пролёте, — интересуется Джисон. Хёнджин отвечает через минут пять, к этому моменту у Сынмина заканчивается пара (он слишком увлёкся телефоном, так что перед ужином придётся перечитать конспект). они живут слишком далеко и они не милашки кампуса очевидно же Тут явно что-то нечисто, но разбираться придётся уже вечером. За обедом он не пишет Чонину, и впервые Чонин тоже молчит. Так что ему не с кем обсудить всё это. — Я зол на Чанбина, — говорит Хёнджин, когда Феликс задаёт вопрос лично. Никто не может устоять перед бэмби-взглядом Феликса. Он пользуется этим оружием редко (в отличие от Хёнджина и Джисона, которые злоупотребляют им на каждом шагу), но когда запускает его в ход, оно работает безотказно. — А что насчёт Минхо? — уточняет Джисон. — И Чана? — добавляет Феликс. — Я не хотел, чтобы Чанбин узнал, что мы тусовались без него, — Хёнджин фыркает. — Особенно в паста-ресторане. Но и не хотел видеть его тупую рожу, так что… вот. — А, — понимает Феликс. — Где наш малыш? — спрашивает Джисон, оглядываясь. — Он же говорил, что придёт. Он смотрит на Сынмина так, словно тот личный опекун Чонина или типа того. Сынмин уже собирается возмутиться, но в этот момент Чонин заходит в итальянский ресторан, который Хёнджин выбрал для ужина (что бы там у него ни произошло с Чанбином, он явно злится). На нём светлые застиранные джинсы с модными разрезами и футболка, которая не совсем облегает, но и не висит, как вчерашняя. Сынмин чувствует себя так, будто только что залпом выпил три банки энергетика. — Чонин-а! — орёт Хёнджин, потому что ему сходит с рук такое поведение абсолютно везде, а особенно здесь, где каждый официант сохнет по нему. — Почему ты такой красивый? Феликс и Джисон тоже начинают причитать, восхваляя и восхищаясь, будто Чонин не лавирует между тесными столиками, и ещё более тесным пространством между ними, а шествует по подиуму. Чонин закатывает глаза, как только добирается до них и садится на единственное свободное место — рядом с Сынмином. — Вы уже заказали? Простите, что опоздал. — Пока нет, — отвечает Сынмин, болезненно осознавая, насколько близко от него Чонин. Их колени соприкасаются, в зависимости от того, кто как повернётся. Эти столики просто крошечные. Разговоры в основном крутятся вокруг Феликса: все засыпают его вопросами о нём и Чане, пользуясь случаем — без бойфренда рядом он намного адекватнее и связнее. Ну… в основном связнее. Стоит ему заговорить о Чане, как в глазах появляется стеклянный блеск. Сынмин очень счастлив за него, но и безумно завидует. Так что он даже радуется, когда их прерывает официант. — Что я могу предложить твоим друзьям, Хёнджин-щи? Все пятеро делают заказ, официант уходит, и на несколько секунд воцаряется уютная тишина. На столе появляется блюдо с оливковым маслом холодного отжима. — О Боже мой, я больше не могу! — Хёнджин внезапно взрывается. — Джисон… ты что, трахаешь Минхо? Джисон замирает с кусочком хлеба в руке. — Э-э… — Он медленно растягивает губы в фирменной улыбке. — Я думал, он тебе сказал вчера? У Хёнджина отвисает челюсть. — Я спросил, чем он занят, а он сказал: «Джисоном». Вот что он сказал. И ушёл. Джисон кивает. — Ага, он мне рассказал это. — Он хихикает, явно вспоминая что-то приятное. — Он такой странный. — … Джисон… — Феликс таращит глаза. — Так это правда?! Улыбка не сходит с лица Джисона — настолько заразительная, что даже Сынмин непроизвольно улыбается в ответ. Оказывается, можно одновременно и завидовать, и радоваться. — Ага. — Он кивает, макая хлеб в масло, даже не глядя. — Да, я трахаю Минхо. И он трахает меня. — А потом он резко поднимает голову, будто вспомнил что-то важное. — Ах да! И я не натурал. Чонин фыркает, Джисон бросает на него укоризненный взгляд и тут же начинает смеяться. — Джисон! — возмущённо орёт Хёнджин. — Ты только что совершил каминг-аут? Ханни, это же офигеть какая новость! — смеётся Феликс. — Ну, Чонин знал, — отзывается Джисон, всё ещё захлёбываясь смешком. — Но да. Сюрприз! — Он взмахивает руками, а затем в его глазах появляется дразнящий блеск. — Пожалуйста, изобразите удивление! А то, кажется, этого ожидали буквально все вокруг. Снова смех, затем Хёнджин спрашивает: — Кто ещё знает? — Уверен, что Минхо знает, — бормочет Сынмин, чем вызывает новый взрыв смеха. — Чанбин знает, — говорит Джисон. — Осталось сказать папе. — Вау. — Джисон, это потрясающе, — Чонин улыбается. — Спасибо, ребята, — он засовывает в рот хлеб, с которого капает оливковое масло и жует. Слова звучат невнятно, когда он всё равно продолжает говорить с набитым ртом. — Это круто. Гей-фекс потряфающий. И мой парень офуенно горяч. — Это так, — Сынмин соглашается, вздыхая, что, кажется, удивляет остальных. — Что? У меня есть глаза. Чонин хмурится. — Отвали, Минни, — предупреждает Джисон. — Я собираюсь сделать ему предложение через два месяца. Я бы залетел от него, если бы мог, чтобы заманить в ловушку. — Я часто думаю о том, как залететь от Чана и привязать к себе навсегда, — Феликс рассеянно кивает. — Вы оба идиоты, — фыркает Хёнджин, прикрываясь рукой. Оставшаяся часть ужина проходит примерно в том же духе; они шутят, болтают, а Джисон и Феликс рассказывают остальным о своих новых отношениях. За десертом у Джисона возникают вопросы касательно его недавно открытой ориентации, и Сынмин позволяет Феликсу и Хёнджину ответить на них первыми. Что, кажется, даёт Чонину то прикрытие, которое он искал. Он наклоняется и шепчет Сынмину на ухо. — Ты что, запал на Минхо или что? Сынмин в полном замешательстве. — Что? — Ты считаешь Минхо горячим? — Чонин продолжает. Когда Сынмин немного отстраняется, чтобы заглянуть ему в лицо, то обнаруживает, что Чонин снова недовольно хмурится. — Я… ну да. Йенни, все наши друзья горячие. Это вроде наша фишка, нет. Это правда; каждый из них привлекает внимание на кампусе по отдельности, но когда они собираются как группа, то это фурор. Раз или два они даже собирали вокруг себя толпу. Сказать, что Минхо горяч, это как сказать, что вода мокрая — это не значит, что Сынмин «на него запал». Кажется, его слова не уменьшают раздражения Чонина. — Хотя мне не нравится ни один из них, — добавляет он, надеясь, что это снова заставит Чонина улыбнуться. — Даже просто логистика в полиаморной группе из восьм… — Смешно, — говорит Чонин, но его улыбка натянутая, она не достигает его глаз. — Эй, Хёнджин, передай мне ложку, пожалуйста? — Всё, что угодно для Айена, — Хёнджин торжественно произносит, и вытягивает губы в поцелуе. Теперь очередь Сынмина хмуриться. — Оох, щеночку не нравится тирамису? — Джисон обращается к Сынмину, неправильно истолковав его выражение, пока остальные поглощают десерт, стоящий в центре стола. — Всё нормально, — отвечает он. — Хорошим собакам нравится тирамису, — Хёнджин тыкает в него ложкой, словно обвиняя. — Плохой щенок. Сынмин закатывает глаза, ощущая, как Чонин ёрзает рядом с ним.

***

пообедаем сегодня? Пару дней спустя Сынмин смотрит на сообщение от Чонина. В целом, он чувствует себя нормально, хотя до сих пор пытается справиться с остаточным смущением после их… запланированной сцены. Чонин твёрдо держит слово «быть осторожным» — ни одного сообщения с прямыми указаниями, ни одной ситуации, где он бы мог перехватить контроль. Их единственная личная встреча за это время — тот самый ужин в итальянском ресторане с друзьями.

звучит хорошо

У него нет лабораторных после обеда, так что он мог бы просто пойти домой. Но ему хочется проверить себя, понять, как он поведёт себя рядом с Чонином после… всего. И, конечно, это постоянное, неумолимое желание быть рядом тоже никуда не исчезло. — Привет. Чонин отодвигает стул ногой, приглашая Сынмина сесть. Невозможно забыть тот последний раз, когда они оставались наедине. Хотя… сейчас это и не совсем «наедине». — Привет. Как ты? Вопрос кажется сложным, и Сынмин делает паузу, опуская взгляд в меню, которое уже знает наизусть. — Хорошо. А ты? Чонин чуть заметно кивает. — Хорошо. Полно дел. — Он откашливается. — Но я имел в виду… — С этим тоже всё нормально. — Внутри что-то дрожит. Ему нравится знать Чонина. Нравится, что даже когда они как никогда далеки друг от друга, они всё равно понимают друг друга с полуслова. — Мы… э… ещё не проверяли это, наверное. — Мы должны? Сынмин роняет меню. — Здесь? Чонин качает головой. — Нет-нет. У меня нет пар после обеда… Я мог бы зайти к тебе, если хочешь? — Чтобы… проверить меня? — Да. Если ты этого хочешь, — Чонин пожимает плечами. У Сынмина кружится голова. — Ладно. — Он не уверен, что их идея вообще имеет смысл. — Ладно. Конечно. За обедом они обсуждают своих друзей, обходя стороной любую тему, которая касается их самих. И хотя Сынмин с трудом игнорирует скрытое напряжение, ему становится легче от одной мысли, что у них всё ещё есть их привычная рутина. Он скучал по этому — по простоте, лёгкости, разговорам. Всего несколько недель без этого, а он уже не мог. И теперь он надеется только на одно: чтобы сегодняшний день не отнял у него это снова.

***

К тому моменту, как они возвращаются в его квартиру, Сынмин почти не чувствует кончиков пальцев. Необузданное предвкушение — услышать, как Чонин скажет ему, что делать — почти затмевает его стремление удержать контроль, чтобы убедить их обоих, что они вообще не зря решили попробовать эту игру в доминанта-сабмиссива с самого начала. — Ладно. — Чонин облизывает губы. — На колени. Сынмин смотрит на него и не двигается. — Нет. Они смотрят друг на друга, а затем Чонин ухмыляется, а Сынмин прикрывает рот рукой, скрывая улыбку. — Это глупо, — говорит Чонин, но Сынмин быстро мотает головой. — Н-нет, нет, попробуй… что-нибудь другое. — Чонин прав, это действительно глупо — он уже был готов к этому, а значит, эффект не тот, что в прошлые разы. — Я сделаю всё, что ты скажешь дальше. Это не будет похоже на сабспейс. Я просто посмотрю… чувствую ли это. Вместо осознанного сопротивления. — Ладно. — Чонин слегка наклоняет голову. — Налей себе воду в стакан. Сынмин выполняет просьбу: наполняет стакан и ставит его перед Чонином. — Пей, — говорит Чонин. — За обедом ты выпил слишком мало. Сынмин чувствует…себя странно. Это уже не бессознательная покорность, как раньше. Но это… желание подчиниться. Сделать это просто потому, что хочется. Он делает глоток, и Чонин выглядит довольным. А это только разжигает в нём это чувство. Он хочет угодить Чонину. — Хорошо. Теперь помой его. Он идёт к небольшой раковине, Чонин следует за ним, и тщательно моет стакан. Едва он тянется за полотенцем, чтобы вытереть его, как Чонин говорит: — Пусть сохнет сам. Иди сюда. Сынмин оставляет стакан и идёт за ним к дивану. Что-то явно происходит. Он ждёт — скажет ли Чонин ему сесть? Встать? Встать на колени? На этот раз, если Чонин попросит, он сделает это. Что-то во взгляде Чонина подсказывает: он понимает, что чувствует Сынмин. — Ну, как пока что? — спрашивает он. Сынмин даже не успевает подумать. — Зелёный. Он удивляет их обоих, глаза Чонина удивлённо расширяются, а у Сынмина от этого сбивается дыхание. — О. — Чонин не сводит с него взгляда. — Это было быстро. От смущения лицо Сынмина заливает жар, но он всё ещё держится на поверхности, не давая себе утонуть. Он всё ещё может вытащить себя сам. Он трясёт головой, отгоняя лишние мысли. — Всё нормально, — рычит он. Они по-прежнему стоят у дивана. Чонин медленно выдыхает. — Ты… хочешь? Хочешь снова? — И уточняет: — Не случайно, не ради проверки. Ты хочешь, чтобы я…? Сынмин пытается прочесть его, понять, хочет ли Чонин этого сам. Наверное, да? Раз предлагает? Или же это просто его бесконечная забота о других? — Я хочу, — говорит Чонин. Сынмин сжимает кулак. — Я могу… — он должен сказать это. — Я могу. Как в прошлый раз. Чонин кивает. — Да? — Он делает неуверенный шаг. — Ты можешь снова кончить? — … Да. — Это заводит тебя так сильно, да? Блядь. — Да. — Бедный хён, — произносит Чонин, взгляд отстранённый, такой потерянный. — Нуждающийся щенок. Из груди Сынмина вырывается стон — глубокий, отчаянный. Чонин моргает, затем ещё раз, наконец приходя в себя. — Чёрт. Блин, п-подожди, я. — Зелёный, — срывается с губ Сынмина, и Чонин стонет. — Блять, мы должны поговорить… мы должны обсудить это, — он моргает ещё чаще. — Мин-а, на этот раз ты хочешь кончить …осознанно? Сынмин кивает. — И ты хочешь, чтобы я сказал тебе — когда и как? Сынмин кивает ещё сильнее. Он устал от вопросов. Ему нужно лишь одно — слушать и подчиняться. — А если я… если я буду обращаться с тобой как с… — Чонин несколько секунд просто открывает и закрывает рот, словно не может подобрать слова. Когда он успел так покраснеть? Сынмин смотрит на него. На то, какой он красивый. Он знает, что Чонин хочет сказать. — Если я назову тебя…? — Да. Чонин выглядит ошеломлённым. — Блять. — Он вздрагивает. — Ладно. Сынмин закрывает глаза. И когда раздаётся команда, он уже не удивляется. Он её ждал. Он её хотел. — На колени. Он подчинятся, тут же опускается на колени и поднимает взгляд. Смотрит снизу вверх, губы размыкаются, рот слегка приоткрыт. — Чёрт. — Голос Чонина дрожит, он падает на диван, не пытаясь быть грациозным. — Иди сюда. Сынмин знает, что должен делать. Он ползёт на четвереньках, пока не оказывается совсем рядом. Почти, но ещё не прижимаясь лицом к коленям Чонина. — Цвет. Он касается его голени. Один раз. Чонин ёрзает на своём месте, сжимает пальцы в кулаки. — Ладно. Чёрт, ладно. Ты, должно быть, устал. Положи голову сюда. — Он указывает на своё бедро. Сынмин устраивается между его ног, кладёт голову на крепкое бедро, но диван такой низкий, ему приходится наклоняться, тянуться. Неудобно. — Сядь. Сынмин садится на пятки прямо у его ног. Ему так хорошо, что он тихо и беспомощно хнычет. Не может поверить, что ещё час назад думал, будто больше никогда в жизни не испытает ничего подобного. — Хороший мальчик. — Чонин гладит его по голове, потом запускает пальцы в волосы. — Тебе нравится? Сынмин кивает и наклоняется ближе, требовательно прижимаясь к ладони. Он мечтал об этом. Он не может сказать ему об этом по нескольким причинам, но он мечтал. — Ты мог бы кончить вот так? Сынмин возбуждён, но он не знает ответа на этот вопрос. — Или тебе нужно немного давления? Чонин едва заметно двигает ногой. Совсем чуть-чуть, чтобы оказаться ближе к плотно сложенным ногам Сынмина. Если Сынмин раздвинет колени, то легко сможет прижаться пахом к голени Чонина. — Тебе нужно давление, Мин-а? Сынмин кивает. Чонин снова судорожно выдыхает. — Не шевелись. Чонин двигает ногой, но не для того, чтобы просунуть её между бёдрами Сынмина. Вместо этого он осторожно прижимает носок своей стопы к его напряжённому члену. — Цвет? Сынмин тут же даёт сигнал — постукивает один раз, быстро, словно боится, что команда исчезнет, если замешкается. Щекой трётся о бедро Чонина, кивает. Если бы он мог говорить, он бы уже умолял. Да, да, да, пожалуйста, да. Чонин очень, очень осторожно надавливает, и Сынмин громко стонет, член дёргается от этого лёгкого, мучительно прекрасного давления. Ступня Чонина в носке создаёт идеальную точку, в которую Сынмин мог бы толкнуться — если бы только получил разрешение на это. — Хорошо? — Чонин дышит неровно. — Так хорошо? Сынмин всхлипывает, снова кивает и пускает слюну на широкие джинсы Чонина. Его бёдра приподнимаются в ответ на давление, и он чувствует как сильнее Чонин сжимает его волосы и слегка дёргает. — Разве я позволял тебе это? — Чонин сжимает пальцы, не слишком грубо, но достаточно ощутимо, чтобы это прозвучало предупреждением. Глаза Сынмина наполняются слезами. Оттого, как ему сейчас хорошо. Он хлопает Чонина по бедру, один раз. — Веди себя хорошо. — Чонин сильнее надавливает ступнёй. Сынмин всхлипывает, его тело пульсирует от удовольствия, но он ждёт. Он хороший. Такой хороший, что даже не двигает бёдрами — не может остановить дрожь в напряжённом теле, не может контролировать, как член пульсирует в мокрых от возбуждения джинсах, но… пока ткань всё ещё держит, пока ничего не проступает наружу, пока не касается носка Чонина. У него есть ещё немного времени. — Хм. Так-то лучше. — Чонин чуть сильнее надавливает ступнёй, и Сынмин срывается на стон, но не двигается. Он хорошо себя ведёт. Когда Чонин повторяет движение, из Сынмина вытекает столько предэякулята, что он начинает сомневаться в своих расчётах — сколько у него ещё есть, прежде чем Чонин почувствует? Но в таком состоянии он не может волноваться. Щенки не волнуются. Они просто делают то, что им приказывает хозяин, пока их мозг забит белым шумом, а в ушах звенит. — Молодец. Хороший мальчик, Мин-а. Сынмин довольно урчит. Он счастлив. Удовлетворён. Хороший. — Ты хочешь потереться об это, да? Он тут же касается его ноги один раз и кивает. Он такой твёрдый. Он кончит, как только Чонин разрешит. — Хм. Ладно, давай. — Чонин опускает ногу на пол, сгибает её так, чтобы его голень была удобнее… И Сынмин тут же врезается бёдрами в твёрдые мышцы, жадно, не сдерживаясь. Он вжимается сильнее, трётся, ритм становится всё быстрее, пока тёплая, горячая волна не начинает подниматься, грозясь захлестнуть его с головой. Слишком много, его тело не может вместить столько. Ему нужно выплеснуть это наружу, выпустить, отдать всё до последней капли. — Вот это хороший мальчик, — выдыхает Чонин, лаская его по волосам. — Хороший мальчик… Ну давай, Мин-а, покажи мне, какой ты хороший мальчик… кончай. Сынмин дёргается, захлёбывается в собственном стоне и кончает на голень Чонина, оставляя на нём очевидное тёмное пятно. Он продолжает двигаться, потерявшись в ощущениях оргазма, видя перед собой только тьму, но чувствуя Чонина везде, вокруг себя, под собой, над собой. Так безопасно. В итоге он прижимается лицом к его бедру, двигается выше, оказывается почти у самого паха. Джинсы Чонина широкие, и сначала непонятно, возбудился ли он так же сильно, как звучал… но потом Сынмин вытягивает шею и чувствует, как что-то твёрдое упирается ему в висок. — Ах… — Чонин выдыхает. Сынмин довольно мурлычет, ещё сильнее прижимаясь к нему. — Ах, чёрт… Сынмин счастливо улыбается, трётся лицом о твёрдый член сквозь ткань, желая, чтобы между ними не было этой преграды. — Ах, ах, в-вообще, я… жёлтый. Сынмин-а, жёлтый… Сынмин останавливается. Волна беспокойства за Чонина тут же сметает всё остальное, возвращает его в реальность — но не резко, не грубо. Это не о нём. Это о Чонине. Он немедленно отстраняется, заглядывает в лицо Чонину. — Что случилось? — в голосе тревога. — Прости… — Чонин тяжело дышит. — П-прости, я не… я ничего не смог … — Он извивается, и… О. Из этой позиции Сынмину открывается отчётливый, пошлый изгиб ткани. — Я-я сейчас кончу. Сынмин смотрит на очертания его твёрдого члена, ощущая, как собирается слюна. Но… не сейчас. — Поэтому ты сказал «жёлтый»? — он поднимает взгляд. — Ты в порядке? — Д-да. То есть… нет. Просто… мы не обсуждали… меня. То, что я могу кончить. — Он такой напряжённый, как будто всего в нескольких секундах, чтобы правда кончить. — Но если ты продолжишь…хм. П-прости. Чёрт, я такой твёрдый. Прости. Сынмин хочет его так сильно, что будто чувствует вкус на языке. — Можно мне…? — Он вот-вот начнёт капать слюной на пол. — Можно я сделаю тебе хорошо ртом? Чонин откидывает голову на спинку дивана. — О Боже… — Мы не обязаны… — Пожалуйста, — Чонин задыхается, судорожно расстёгивая пуговицу и молнию на джинсах. Вдруг такой отчаянный. — Пожалуйста, если ты хочешь… Сынмин тут же падает вниз, стаскивает с него бельё, пальцы сложены, словно лапки. И вот оно —желание Чонина прямо перед ним, всё, чего он когда-либо хотел. Последний, дрожащий вопрос: — Цвет? — Зелёный, зелёный, пожалуйста… Он не заставит его повторять. Сынмин тут же берёт его член глубоко, опускается по всей длине, до самой глотки, увлажняя слюной, жадно облизывая языком, а сверху доносятся самые совершенные звуки. И вот он снова в этой тишине — только действие, только ощущение, только покой. Экстаз. Он небрежный, неуклюжий, захлёбывается слюной, но несмотря на отсутствие изящества, Чонин начинает извиваться слишком быстро, бёдра напрягаются. Он дрожит. — Кончу, сейчас, сейчас, — Чонин задыхается, сжимает его волосы крепче. Он пытается оттащить его. — Сейчас, Мин-а, ах, чёрт… Сынмин ждёт до последней возможной секунды, чтобы получить то, что хочет. Он позволяет Чонину отодвинуть его, но остаётся рядом, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом, и чувствует, как горячие капли спермы касаются его кожи, пока Чонин сдавленно стонет. Его высунутый язык ловит ещё немного, и Чонин кончает, кажется, целую вечность — хотя на самом деле это всего лишь секунды — заливая его от бровей до подбородка. — Ох, Мин-а… — Чонин едва дышит. — Ты был таким хорошим, Боже… с-стой, не двигайся… Он слышит, как тот поднимается, как шаркает по комнате, пока Сынмин терпеливо ждёт на полу с закрытыми глазами. — Не двигайся, — говорит Чонин через мгновение, и мягкая влажная ткань аккуратно касается его лица. Осторожные движения очищают веки, спускаются к носу, подбородку, скулам. Затем Чонин укладывает его на диван и ложится рядом. Места мало, но так даже лучше. Чонин обнимает его сзади, прижимает к себе, и Сынмин, в очередной раз, мгновенно засыпает.

***

Просыпается он очень скоро — за окном всё тот же свет, их позы не изменились. Он поворачивает голову, встречая открытый, задумчивый взгляд Чонина. — Привет. Чонин сжимает его крепче, обнимая за талию. — Привет. Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — честно отвечает Сынмин. — А ты? — Хорошо, — и Чонин звучит искренне. — Это было… так хорошо. Прости, что я… сделал то, о чём мы не говорили. — Мы вообще это не обсуждали, Айен, — замечает Сынмин. — Ни меня, ни тебя, и мы вместе решили. Не извиняйся за… — за то, что воплотил в жизнь мою давнюю фантазию и наконец кончил мне на лицо, — …за то, что тебе было хорошо. Объятие Чонина чуть ослабевает, но он не отпускает его полностью. — …Ладно. — Он сглатывает. — Меня это тоже сильно заводит, когда мы… — он не договаривает, но Сынмин понимает. — Думаю, это будет происходить и дальше, если мы снова… Если? — Я хочу этого, — говорит Сынмин, вспоминая, как ему было больно думать, что в прошлый раз Чонин остался совершенно равнодушным. Просто не заметил? Или Чонин… позаботился о себе в ванной, пока Сынмин спал? — Мне это тоже нравится. — О. Ладно. — Чонин утыкается носом в изгиб его шеи, скрывая выражение лица, и тихо спрашивает: — Можно я сегодня останусь? И, зная, какая боль его ждёт, Сынмин всё равно сразу соглашается.

***

Это становится чем-то вроде рутины. Следующие несколько дней проходят, как обычно: они переписываются без изменений, ведут себя естественно в общей компании. Но иногда, после обеда или уже поздним вечером, Чонин приходит в квартиру Сынмина, и снова и снова погружает его в такое глубокое состояние сабспейса, что тот теряет ориентировку на несколько часов. Чонин заботится о нем, пока он не приходит в себя, а Сынмин просто… плывет. Они пробуют много нового. Чонин понимает, как сильно Сынмина возбуждает, когда он держит того за шею, и однажды использует это, чтобы поводить его по комнате, как щенка. Сынмин понимает, что когда он становится немного неуклюжим и туповатым, Чонин становится почти фанатичным в своём желании, а слово «щенок» порой сводит его с ума сильнее, чем Сынмина. Они становятся лучше в обсуждении того, что произойдет на их встречах, но иногда осторожная импровизация приводит к тому, что Сынмин почти теряет сознание от удовольствия, например, когда Чонин заставляет его расстегивать штаны только с помощью рта, продолжая слегка укоризненные замечания, пока Сынмин неуклюже тянет молнию зубами, или когда Чонин показывает ему, чему научился в шибари, завязывая узлы на бледной коже и не давая ему кончить несколько часов, строго приказывая держаться и не двигаться. Они идеально дополняют друг друга, их желания почти зловещим образом совпадают. Сынмин чувствует себя раздвоенным и виноватым из-за этого, ведь с одной стороны ему не нужно объяснять свою привязанность и влечение к Чонину, и восторг по поводу ответной реакции, а с другой — он все еще пленен своей безответной любовью. Это так хорошо, секс так хорош, но… этого недостаточно, даже несмотря на то, что это гораздо больше, чем он когда-либо мог мечтать. Остальные замечают… что-то. Сынмин не уверен, что именно, так как они с Чонином сохраняют свою сдержанность на публике, но однажды ночью в баре Джисон загоняет его в угол возле туалетов. — Между тобой и Чонином что-то происходит? Хёнджин и Чанбин всё ещё не помирились после последней ссоры, так что на этот раз за столом сидят только «милашки с кампуса» и Минхо, без Чанбина и Чана. Минхо уже был у Джисона в квартире, так что было бы странно не пригласить его. — Что ты имеешь в виду? Джисон вскидывает брови. — Он уже трижды обнял тебя за талию. — Он ни разу не обнял меня за талию, — отвечает Сынмин, недоуменно. — Нет, но… он почти это сделал, — Джисон изображает, как чья-то рука пытается обнять кого-то, а потом отдёргивается. — Он почти обнял тебя за талию трижды. Он тянется к тебе, когда ты не смотришь, а потом останавливается. Сынмин не заметил этого. — …Ох. — Без сомнения, это следствие их совместного времяпрепровождения и всех этих частых хватаний за талию, которые Чонин делает совсем неосознанно. Инстинктивно. От этого у Сынмина по спине пробегает холодок. — Ха! Тебе нравится! — Заткнись, — он огрызается. — Пойдем обратно… — Подожди, — Джисон хватает его за руку. — Ты в порядке? Ты хорошо выглядишь, Сынмин-а, но иногда кажешься таким грустным. Он задумывается; может признаться Джисону в своих чувствах здесь, у этих грязных туалетов, в спешке вывалить всю свою любовь к Чонину. Но у них нет столько времени на это, да и Джисон не сможет избавить его от грусти, как и Сынмин не мог помочь ему, пока Джисон сам не разобрался в себе и не начал встречаться с Минхо. — У меня всё будет хорошо. Это мило, что ты беспокоишься. — Сынмин. Но он вырывается и присоединяется к остальным. Он молчит, что не так уж и необычно для него, но спустя некоторое время Чонин толкает его коленом, издавая любопытный звук. Осознавая, что Джисон продолжает следить за ними, даже если кажется, что он не смотрит, Сынмин не хочет ничего говорить, поэтому он постукивает по бедру Чонина, один раз. Зелёный. Я в порядке. Всё хорошо. За исключением того, что Чонин тут же резко поворачивает голову, чтобы заглянуть ему в лицо. Ладно. Может, это не был его самый умный ход, но теперь он точно не может вдаваться в подробности и объяснить это при остальных. Чонин кладет руку ему на бедро под столом, сжимая, как бы подталкивая к чему-то. Сынмин, немного подумав, достает свой телефон.

извини просто хотел сказать что все в порядке

Чонин тайком проверяет свои сообщения, пока Феликс и Хёнджин обсуждают Чанбина и вечеринку по поводу клипа через пару дней. Сынмин не может сосредоточиться на этом разговоре. о ладно хорошо переживал что пропустил обсуждение нашей сцены на публике лол У Сынмина перехватывает дыхание.

нет

Его пальцы зависают над клавиатурой, явно попадая в поле зрения Чонина, поэтому он не хочет, чтобы тот заметил сомнения Сынмина, и отправляет импульсивное следующее сообщение, которое, возможно, не отправил бы в другой ситуации.

хочешь сказать тебе было бы интересно такое?

Взгляд Чонина темнеет, когда он это читает. может быть смотреть как ты отключаешься весело где бы это ни происходило Он прикусывает нижнюю губу и продолжает печатать на телефоне. Прямо рядом с Сынмином. хотя я бы предпочел иметь возможность что-то с этим сделать Сынмин сглатывает. Он не может быть грустным, когда у него есть это — он уже так избалован.

хочешь поехать ко мне после?

хочу поехать к тебе сейчас Блядь. Он опускает руку, убедившись, что остальные не смотрят, и постукивает по бедру Чонина один раз. Рот Чонина изгибается так, что кажется, он пытается спрятать улыбку. Он печатает одной рукой, а другая рука обвивает спинку стула Сынмина. Может быть, Джисон не выдумывал. хорошо ты уходишь первым встретимся там через 10 мин — Я собираюсь домой, — говорит Сынмин, тут же вставая. Он чувствует лёгкое головокружение от того, как быстро поднялся, но успевает неопределенно помахать на прощание и выйти из бара без лишних церемоний. Он проверяет телефон, как только оказывается на улице, задыхаясь, надеясь, что вибрация в кармане означает … он вздыхает, облегчение и возбуждение переполняют его. хороший мальчик

***

— Такой нетерпеливый, да? Ты так этого хочешь? Сынмин утыкается лицом в промежность Чонина ещё до того, как тот успевает снять штаны, отчаянно желая снова попробовать его на вкус. Он стоит на коленях у его ног, его дыхание горячее, губы жадные. Чонин опирается спиной о дверь — Сынмин едва позволил ему сделать шаг, прежде чем набросился. У него даже ботинки ещё на ногах. Он почти теряется в ощущениях, едва успевая осознать, как его собственное тело трепещет от близости. Сынмин оседает прямо на ботинок Чонина, наслаждаясь давлением на его яйца и дырочку, на его ноющий член. — Я тоже скучал, — выдыхает Чонин, запуская пальцы в его волосы. — Но ты пока не можешь кончить… А сейчас остановись. Сынмин с трудом останавливается, замирает, едва дыша, совершенно разочарованный. Он смотрит на Чонина снизу вверх, всё ещё уткнувшись в его пах, ожидая дальнейших указаний. — На кровать. Живо, — голос Чонина звучит твердо. — Давай. Сынмин нехотя скользит к кровати и забирается на неё, ощущая на себе взгляд, полный власти. Позади раздается тихий стук — Чонин скидывает обувь, а следом мягкий шорох одежды. У Сынмина по спине пробегает дрожь. Он ждет, позволит ли Чонин посмотреть, но вместо ответа Чонин награждает его мягкой лаской. Сынмин чувствует, как теплые пальцы проводят по его спине, спускаясь к пояснице. — Хороший мальчик, Мин-а, — рука скользит под его футболку, а затем тянет ее вверх, пока ткань не касается шеи. — Сними. Сынмин выгибается, помогая стянуть с себя футболку, и тут же чувствует, как сильные пальцы сжимают его затылок. Он счастливо вздыхает. — Хороший щенок, — Чонин горячо шепчет, будто ему тоже не хватает воздуха. — Такой милый. Сынмин теряется в ощущениях, сердце колотится так быстро, что кажется — он взлетает. Кровь бурлит. — Повернись и ляг на спину. Он подчиняется. — Сними штаны. Он слушается. — Оближи. Он делает. Берет два пальца Чонина в рот, щедро смачивая их слюной, и чувствует себя таким счастливым. Он так счастлив. Ему этого хватит. Уже этого слишком много. — Хочу трахнуть тебя здесь, — Чонин обводит его дырочку влажными пальцами, а затем осторожно проникает одним, едва покрытым слюной. Входит на первую фалангу и тут же вытаскивает. — Хочу трахнуть тебя так, чтобы ты потерял голову. Они переписывались об этом по пути домой, потому что, конечно, всё шло к сексу, конечно, но раньше они не заходили так далеко. Сынмин только кивает, не в силах даже думать. Чонин, должно быть, уже нашел смазку и презервативы, потому что в следующий момент Сынмин чувствует, как два скользких пальца уверенно проникают внутрь. Он тихо всхлипывает. — Цвет? Он стучит пальцем раз, подтверждая. Хочет открыть глаза, увидеть великолепное лицо Чонина, но ощущение слишком захватывает — сложно даже пошевелиться. Он рад, что Чонин хочет, чтобы он просто лежал и принимал то, как его растягивают, потому что даже дышать кажется непосильным трудом, когда такое блаженство разливается по всему телу. — Хороший мальчик. Ты уже близко, да? Так хорошо принимаешь три пальца. И примешь мой член так же хорошо, хён. Сынмин снова кивает, хмурит брови от предвкушения. Он должен видеть. Он должен открыть глаза. Он открывает их — и сталкивается с пристальным взглядом. Чонин нависает над ним, на лице такое выражение, что… — Чонин-а, — голос срывается, он говорит невнятно и хрипло, но говорит. Чонин замирает, напрягается, уже почти готовый войти в него. — Что такое? Ты в порядке? Я могу остановиться, нам не обязательно… — Поцелуешь меня? В глазах Чонина что-то меняется, но он тяжело выдыхает и кивает. — Конечно. — В голосе слышится боль. — Иди сюда. Сынмин тянется вверх, Чонин наклоняется вниз, толкается внутрь Сынмина, и, возможно, Сынмин сам поддаётся бёдрами вперёд, чтобы это произошло. Их губы встречаются, как и их тела, но этого всё равно мало. Сынмин любит его. Любит до безумия. Он готов принять что угодно, он согласен на что угодно, но он хочет всего. Чонин погружается в него, двигается в нем глубже с каждым мгновением, пока их поцелуй становится всё жаднее, всё грязнее. Он скользит внутрь, сантиметр за сантиметр, их тела движутся в едином ритме — толчок и ответ, словно волны, перекатывающиеся по песку. Его пальцы крепко сжимают узкие бёдра Сынмина, а руки Сынмина крепко обхватывают его шею. Этого недостаточно. Я люблю тебя, думает Сынмин, ощущая, как на ресницах предательски собираются слезы. Зажмуривается еще крепче. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю— — Блять… — Чонин ругается, теперь полностью внутри, двигается глубоко, до конца. Он прижимает лоб к его лбу, тяжело дышит. — Так хорошо… Ты такой… С тобой так хорошо… Я люблю тебя, думает Сынмин — и слезы бесшумно текут по щекам. — Мин-а… Боже… Ты такой…— Внезапно он замирает. — Сынмин? Сынмин двигает бёдрами, умоляя его не останавливаться. — Пожалуйста… — он бормочет, влажно, мокро, но Чонин отстраняется, и в его голосе звучит тревога. — Ты плачешь, — он шепчет. — Мин-а, ч-что случилось? — Н-ничего… — Скажи мне, — перебивает Чонин. В его голосе нет приказа, он не использует свою суперсилу против Сынмина, только искренний страх. Как в тот раз, когда они впервые столкнулись с этим. — Пожалуйста, хён. Пожалуйста, скажи. Сынмин с трудом открывает глаза, видит, как Чонин пытается найти ответ на его лице. Его грудь вздымается, дыхание сбито. Он клялся себе, что смирился. Что привык к этой тоске. Что это всё, на что он может рассчитывать. — Я люблю тебя, — признаётся. Но Чонин никак не реагирует. Слезы продолжают течь. Сынмин спешно вытирает свои мокрые щёки ладонью, но почему-то именно это заставляет Чонина резко прийти в движение. Он перехватывает его руки. — Нет… Дай мне, — бормочет он, нежно касаясь его лица. Он смотрит на него, пальцы мягко скользят по щекам. — Ты плачешь, потому что любишь меня? Сынмин сцепляет свои лодыжки за спиной Чонина, удерживая его внутри. Как ни странно, это дает ощущение защищенности. — Я влюблён в тебя, — он уточняет, всхлипывая. — Просто… У меня….это было слишком. Чонин медленно кивает. — О. — Его рука остается на его щеке. — Но… я тоже тебя люблю? Сынмин моргает, смотрит на него снизу вверх. — То есть… Я тоже влюблён в тебя. Я думал это очевидно. Новая волна слёз подступает к глазам. Сынмин замирает. — Что? Чонин говорит так мягко. — Хён-а… Мне нравится быть с тобой. Обедать вместе с тобой. Болтать с тобой и обсуждать других. И… и трахать тебя. Блять, я правда обожаю трахать тебя. — Он смущенно смеется, чувствуя, как Сынмин всё ещё удерживает его внутри. — И когда ты рассказал мне, что с тобой случилось, я хотел убить за тебя. Честно, мне плевать, что говорит Бог по этому поводу. Кстати, я до сих пор могу это сделать. Сынмин резко выдыхает, но Чонин выглядит совершенно серьезным. — А когда ты доверился мне… в этом, — он неопределённо взмахивает, — когда ты позволил мне быть тем, кто защищает тебя… Я не мог поверить, как мне повезло. Я люблю тебя за это. — Его ладонь мягко скользит с щеки Сынмина в волосы, большой палец нежно обводит край уха. — Я думал, ты хочешь меня только за… то, что я делаю с тобой. За это. Сынмин накрывает его руку своей. — Есть причина, почему ты единственный, кто может делать это со мной, — выдыхает он. — Единственный, кому я так доверяю. Единственный, кого так люблю. Он чуть шевелится, нарочно привлекая внимание к тому, что Чонин внутри него, и тот шипит. — Блять, ладно, это правда важно, но сложно говорить, когда… — Да, мы могли бы выбрать более подходящее время, — соглашается Сынмин, снова двигаясь. Чонин всё ещё такой твердый. — Но я не хочу останавливаться. — Я тоже, — выдыхает Чонин, начиная двигаться, хоть и неглубоко. Даже этого достаточно, чтобы Сынмин тихо застонал. — Черт. Я люблю тебя, хён. — Я тоже люблю тебя. Чонин снова толкается вперёд. — Чёрт. — Пожалуйста, — шепчет Сынмин. — Пожалуйста, не останавливайся… — Не остановлюсь, нет, я… — Чонин соглашается, ускоряется в своих движениях. — С тобой так хорошо… Черт… Я не могу… Не хочу останавливаться… — Не останавливайся… — Я люблю тебя, хён-а. Теперь ты мой, да? — Да. — Очередной толчок сдвигает Сынмина выше по кровати, и он инстинктивно направляет их руки к своему горлу, чтобы Чонин удержал его на месте. Кладет свою ладонь поверх его руки, пальцы сплетаются, обхватывая его тонкую шею. — Твой. — Мой. Мой хороший мальчик, — выдыхает Чонин, сжимая чуть-чуть, совсем несильно, просто чтобы дать Сынмину почувствовать себя в его власти. — Ах… — Сынмин стонет, пятки упираются в спину Чонина. — Ах… — Кто мой хороший мальчик, Мин-а? Кто мой хороший щенок? — Я-я… — голос срывается, он давится воздухом, глаза закатываются. Горячая влага капает на его живот, мышцы пресса сжимаются от нарастающего удовольствия. — Я… это я… Пожалуйста, можно мне… — Да, кончай, — шепчет Чонин. — Покажи мне, какой ты хороший… Сынмин кончает в тот же момент, когда Чонин вскрикивает и ускоряется до бешеного темпа, доводя их обоих до грани. Его тело дрожит, член бьется о низ живота, разливаясь белым до самой груди. Чонин обрушивается сверху, прижимается, тяжело дыша, все еще вздрагивая от послевкусия. Его бёдра дергаются даже спустя несколько мгновений, накатывают остаточные волны удовольствия, и Сынмин в полузабытьи думает: это точно сон…

***

— Что значит — с того самого момента, как ты меня увидел? Чонин приподнимает бровь. — А что ещё это может значить? Сынмин ошарашенно смотрит на него: — С того самого момента, как ты увидел меня? Чонин вдруг выглядит так, будто защищается. — Да! И что с того? Я… Я осознал, что я би, а потом, ну… Просто влюбился в тебя по уши. Три года. Говорил себе, что это просто симпатия, ничего серьёзного, но потом… э-э…— его лицо меняется. — Я увидел, как ты разговариваешь с тем высоким парнем на вечеринке, и… вот и всё. Сынмин по-прежнему выглядит шокированным. — С того самого момента, как ты. — Так, хватит уже! — Чонин стукает его по плечу, но Сынмин не теряет шанса дать сдачи. Чонин, конечно, тут же двигается ближе, чтобы схватить его и повалить на кровать — ровно то, чего Сынмин добивался. Он довольно ёрзает в его руках, пока Чонин не заключает его в захват, и они оба смеются, чуть сбив дыхание (а в случае Сынмина — ещё и снова возбуждаясь). — Эй, хён, — Чонин вдруг говорит в его волосы, голос заметно меняется, хотя дыхание ещё сбито. — Мы ведь теперь вместе, да? — Да. Конечно, Чонин-а. — Ладно. Хорошо. Хорошо. — Я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, — Сынмин улыбается, уткнувшись в его грудь, а потом, поддавшись внезапному порыву, прикусывает. — Эй! Сынмин кусает его снова, потому что может. И потому что грудь Чонина прямо перед его лицом. Это не его вина. — Хён-а! — Чонин возмущённо отталкивает его, переворачивая на спину, и тут же наваливается сверху. — Прекрати! Плохая собака! Сынмин смеётся и трясёт головой. — Не хочу тебя слушаться, — бормочет он, уже предвкушая, что его снова схватят. Ложное раздражение Чонина тает, оставляя после себя тёплую, почти благоговейную улыбку. — Ах вот как? — он перехватывает одной рукой запястье Сынмина, а другой обхватывает его шею. — Ну, посмотрим. Чонин приближается, и Сынмин словно растворяется в этом ощущении — тёплом, обволакивающем, полном доверия. — Мне ещё не приходилось наказывать непослушного щенка, — шепчет Чонин. Сынмин закрывает глаза и улыбается.

***

Мало что меняется, за исключением того, что меняется всё. Они видятся чаще, и теперь у Сынмина почти не остаётся шансов соскучиться. Он перестал сдерживаться от желания провести больше времени с Чонином. Позволяет себе зависать возле него (Прилипчивый щенок», — однажды замечает Чонин с улыбкой). Позволяет себе просто наслаждаться его присутствием. В какой-то момент они рассказывают остальным, что теперь вместе, и, по мнению Сынмина, достойно выдерживают волну радости и восторженных возгласов. Со временем он учится понимать, хочет ли погружаться в сабспейс или нет. Он выпускается, но до этого успевает обсудить со своим парнем массу сплетен и драмы — вечеринка в честь клипа, пожалуй, была худшим эпизодом, но Хёнджин и Чанбин устраивали им эмоциональные качели ещё несколько недель после. Он уже заранее устроился на работу неподалёку, потому что знал: ему захочется быть рядом с Чонином, пока тот доучивается. И он благодарен себе — тому влюблённому, наивному, прошлому себе — за это решение. Ещё до того, как понял, что сможет наслаждаться этой близостью в совершенно ином смысле, о котором даже не мечтал. Возможно, это и не имело бы значения — если бы он знал, чем закончится, как начнётся или продолжится их история. Он всё равно хотел бы быть рядом. Где бы ни был Чонин, он всегда хочет быть там же. И он остаётся.