Сумасшествие

Когда Ломов впервые видит Жаровскую, ему кажется, что воздух покидает лёгкие, окончательно и бесповоротно. Последние несколько дней в ФЭС только и говорили о свежей крови: в устоявшийся за долгие годы коллектив новенькие попадали крайне редко, а женского пополнения, если верить Оксане, так и вовсе не было очень очень давно. Толе было любопытно, поэтому он (как и все) с нетерпением ждал оперативки, на которой Рогозина собиралась официально обьявить о расширении штата. Ему очень хотелось вживую посмотреть на девушку, заразившую компьютер НИИ таким шикарнейшим вирусом, раз уж раньше с этим не подфартило. Но он никак не ожидал, что она окажется… такой. Алиса Жаровская похожа на дикую кошку. Пуму. Она красит губы красной помадой, с интересом оглядывает помещение, невозмутимо зубоскалит на подколки от Риты, со стороны весьма похожие на агрессию (Толя помнил, как впервые ощутил характер Власовой на себе, и до поры до времени был уверен, что она его ненавидит или как минимум презирает). Но Алису это как будто не задевает. Ну или она не подаёт вида, исподтишка рассматривая коллег — мимолётно скользит взглядом по Субботину и Соколовой, яростно спорящих о хомяках; усмехается на подчёркнуто отстранённое общение Белой и Воеводина, старательно делающих вид, что между ними чисто деловые отношения, а не серьёзный роман; на долю секунды задерживает взгляд на нём… Толя вытягивается в струнку непроизвольно, искренне надеясь, что не выглядит полным идиотом. У него сердце колотится как сумасшедшее, а пульс зашкаливает, потому что у Алисы Жаровской глаза — синющие, а ещё огромные, и ресницы… Да, он конечно видел её фотку во время расследования, но ведь это совсем не то. Вживую оно совсем не так. Оно… ярче. Правдивее. По-настоящему. Рот приоткрывается сам собой. Толя сам не знает, что собирается сказать, чувствует только, что должен сказать хоть что-то. Может быть предложить показать ФЭС. Или (чем черт не шутит) пригласить куда-нибудь на свидание? Ну, в обозримой перспективе. Наверное. — Слюни подбери. Тихий голос Холодова врывается в уши и сознание подобно пуле. — Что? Толя моргает и поворачивается к товарищу на долю секунды, а когда спохватывается и снова смотрит на Алису, та уже погружена в полноценную беседу с Ромой Березиным. — Не твоего поля ягода, — пальцы Холодова сжимают его плечо. — Ей бы кого-то как Березин… — Ну спасибо, — бурчит Толя, непроизвольно кидая взгляд на упомянутого оперативника. — Приятно, что ты в меня веришь. Алиса полностью поглощена разговором. Она улыбается. — Это не вопрос веры, дружище, — вид у напарника самый что ни на есть философский. — Это опыт. С твоим то везением. — Ты назло это говоришь. — К горлу подкатил неприятный комок. Пришлось сглатывать. Толя прекрасно понимал, что Холодов не со зла. На самом деле он так не думает, ему просто нравится дразнить всех, кто окажется поблизости. Но обидно всё равно было. Ну не красавец, да. И с мускулатурой беда. И астма, хоть и в ремиссии. И с личной жизнью история одна другой нелепее и эпичней. Дальше что? — Эй, — кажется, коллега и сам понял, что перегнул палку, — ты что, обиделся? — Вовсе нет, — это было правдой. Настроение скатилось ни к чёрту, но обиды так и не появилось. На что обижаться то? Андрюха действительно опытнее, а значит чует такие вещи издалека. Алиса — пума, он — собака, приближенная к щенячеству. Пумы не любят щенков. Пумы любят себеподобных. Таких как Березин. Тем более, что она так красиво улыбается в разговоре с ним. Так смеётся… … На оперативке Алиса Жаровская выбирает стул возле него. От неё идёт лёгкий запах моря. Заполняет собой весь воздух. Не даёт дышать. Толя с силой закусывает щеку и старательно смотрит перед собой. Галина Николаевна рассказывает что-то важное, но у него не получается вникнуть в предоставленную информацию. У Алисы Жаровской мелкие косички в отливающих темным золотом волосах и ногти, накрашенные чёрным лаком. В лёгких как будто не хватает воздуха. Как будто она отныне и есть воздух. Березин, сидящий напротив, улыбается ему. И в этой улыбке Толя никак не развидит насмешку, полную превосходства. *** — У тебя всё в порядке? — интересуется Оксана пару часов спустя. — Да, а что? На самом деле ничего не в порядке. Ничерта не в порядке. Холодова поставили в пару с Алисой в лабораторию «Б». Не то чтобы Толе было до этого дело. Не то чтобы он ожидал чего-то другого (даже был рад в какой-то степени, ибо сносить шуточки Холодова сейчас было выше его сил). Логично, что Рогозина приставила к новенькой самого опытного сотрудника. И всё же… Алиса Жаровская заговорила с ним после оперативки. Просто улыбнулась и протянула руку. — Привет, я — Алиса. — Анатолий, — Толя протянул было руку в ответ, но испугался, что та будет слишком потной и отдернул на полпути. — Ты это… Извини. Много работы. И ушёл (точнее сбежал) в грёбаную лабораторию, потому что экспертизы сами себя не сделают, да и вообще… Но погрузиться в работу так и не получилось, потому что перед внутренним взором упорно стоял образ Алисы, а в голове билась только одна мысль: облажался. Прав был Андрюха, ох как прав: куда ему идиоту тягаться с кем-то вроде Березина? Только и получается, что подкидывать коллегам ахуительных историй: сначала Варя, потом Инна, а ещё Люба и… — Врать у тебя получается не очень. Толя пожимает плечами. Ему не хочется спорить. Ему хочется орать от собственной дурости и безысходки. А ещё… Алиса наверное уже поладила с Холодовым. Она уже наверное со всеми поладила кроме него, потому что он сам всё испортил. Сам. Своими собственными руками. — Просто задумался. — Не о новенькой ли? — Оксан, — Толя не выдержал и развернулся к ней лицом. Резко. Слишком. Это никуда не годится. Нужно брать себя в руки, потому что ничего страшного не случилось. — Пожалуйста. — Ну… Ладно… — в голосе Оксаны звучит растерянность и от этого Толя ненавидит себя ещё сильнее. — Просто мне показалось… Толя старательно давит рвущееся наружу «когда кажется — креститься надо». Улыбается, отшучивается какой-то максимально дибильной шуткой и мысленно расцеловывает Соколову, пришедшей сообщить, что в гараж доставили машину подозреваемой. Гараж — именно то, что ему нужно. Спокойная работа. Одиночество. Передышка. — Я осмотрю машину, закончи пожалуйста с экспертизами, — кидает он через плечо, вылетая из лаборатории прежде, чем Оксана успевает хоть как-то отреагировать. *** Алиса Жаровская, кажется, заполняет собою всё пространство. Потому что Толя натыкается на неё везде: в буфете, в тире, в гараже, в лаборатории… Даже в морге, благо что не на секционном столе, а у самого входа. Алиса говорит «привет», улыбается и заправляет волосы за уши. Толе отчаянно хочется сделать это самому, но вместо этого он молча кивает ей и любезно пропускает вперёд. Или уходит — в зависимости от обстоятельств. Он понимает, что ведёт себя очень тупо, но ничего не может с собой поделать: сердце колотится как сумасшедшее каждый грёбаный раз, а страх облажаться ещё сильнее захлестывает с такой силой, что проще ему поддаться. Да, он собственными руками продолжает рушить все шансы наладить отношения хотя бы по дружески. У него банально сносит крышу, потому что то, что бушует внутри него похоже на сумасшествие. С ним ещё никогда не случалось… Такого. Да, были влюблённости, в том числе яркие. Но не настолько. Не до такой степени. Это пугает. Выбивает из колеи. Он понятия не имеет, как принято вести себя в таких ситуациях, а потому ныряет в работу с головой. Перестаёт ходить на обеды и гонять чаи. Снова и снова засиживается допоздна, ночуя в конторе. Сводит контакты с коллегами к минимуму, потому что если они поймут, что что-то не так, то их жалость будет невыносимой. Или насмешки, что ещё хуже. Березин наверняка посмеётся. Может быть он уже смеётся. Ураган эмоций внутри не становится меньше, но, по крайней мере, его хоть как-то получается держать в узде. Алиса продолжает говорить «привет», улыбаться и заправлять волосы за уши. Каждое утро, снова и снова, словно специально заглядывая в лабораторию. Это похоже на ебаный день сурка. Толе кажется, что ещё немного, и ему откроется прямая дорога в дурку — прямо из ФЭС. *** В середине второй недели Толя не выдерживает и идёт в кабинет Рогозиной — за отгулом. Ему нужно побыть одному. Совсем одному. Разобраться в себе. Проанализировать. Понять… Рогозина устраивает допрос с пристрастием, похлеще матери. Говорит, что ребята за него беспокоятся. Говорит, что если вдруг ему нужна помощь… Толе не нужна помощь. Только отгул. А лучше три (Рогозина соглашается на два). Он бы и рад исповедаться, но что он скажет? Что влюбился в новенькую с первого взгляда, как идиот? Что впервые сталкивается с настолько сильными эмоциями? Что боится стать посмешищем? Что понятия не имеет, что со всем этим теперь делать? Галина Николаевна может и выслушала бы, но она — полковник и начальница, а не его психотерапевт. У него вообще нет психотерапевта, хотя, кажется, появился отличный повод завести; потому что то, что с ним происходит — настоящее сумасшествие. Хорошо, что сегодня среда. Суббота и воскресенье в этот раз не его смены, а значит он не будет никого видеть целых четыре блаженных дня. *** Отгул ничерта не помогает. Только делает хуже, потому что нет работы чтобы отвлечься. Толя устраивает генеральную уборку века, но в итоге ловит неожиданный приступ астмы и бросает эту затею: умирать пока что совсем не хочется. Да и все остальные планы накрываются медным тазом, поэтому остаток первого дня он занимается тем, что тупо лежит на кровати и пялится в потолок. Подсознательно ждёт звонков с работы (по деловым вопросам, разумеется), но телефон молчит. И мама с папой тоже не звонят, хотя они всегда звонят в конце недели. Он никому не нужен. Он сам оттолкнул от себя всех. Оттолкнул Алису. Отталкивал её снова и снова, так что теперь она совершенно точно не захочет с ним контактировать. На смену буре эмоций неожиданно приходит пустота, перемешанная с усталостью. В животе начинает бурчать от голода, но сил шевелиться нет. Как и смысла. Ничего нет кроме беспросветной серости и темноты за окном. Он всегда боролся. Никогда не опускал руки, шёл вперёд. Но сейчас чувствовал себя сломанным. У него больше не было сил противостоять. У него вообще больше не было никаких сил. Толя тяжело вздохнул и закрыл глаза. *** Вечером второго отгула в его квартире неожиданно возникают Белая и Воеводин. Толя почти принимает их за галлюцинации, но от Тани пахнет потом и, почему-то землёй, а её командирские замашки и цепкая хватка, которой она поднимает его с кровати, развеивает все появившиеся сомнения. — Со мной все хорошо, — отмазка, ставшая привычной за две недели. — Просто переработал. — Врать не нужно, — в голосе Белой — адская смесь из ярости и беспокойства. — Какого чёрта ты не отвечал на мои звонки?! — Звонки?.. Из кухни выныривает Воеводин. — Мой генерал, чайник захвачен. По суровому женскому лицу пробегает тень улыбки. — А… — мозг впервые со вчерашнего дня выдаёт какое-то подобие активности, — вы как вошли? — Отмычка, — Воеводин пожимает плечами и улыбается. — Танюш, что-то ещё? — Если там в холодильнике пустота, сгоняй в магазин. А ты, — Белая поворачивается обратно, но голос её звучит гораздо теплее. — Полотенца достань. Тебе нужно в душ. Нам тоже. И ещё позаботься о спальных местах, потому что мы сегодня ночуем тут. — Но… — Это не обсуждается. *** Удивительно, но с приездом коллег друзей становится легче. Толя порывается заняться готовкой, но Олег решительно отодвигает его от плиты. — Ты мои фирменные блинчики из картошки ещё не пробовал. — Извращенец, — из вредности бурчит Толя, отрываясь от телефона (в нём — 31 пропущенный от Татьяны Михайловны и одиночные, но многочисленные сообщения от коллег друзей с вопросами о самочувствии. И как он только не услышал оповещения?..). — Я могу считать это комплиментом? Ответить Толя не успевает, потому что телефон начинает вибрировать. Мама. А если совсем точнее — мама с папой. А ещё он почему-то отключил звук (когда?) и это объясняло, почему не было слышно ни уведомлений, ни звонков. Вот же дурак. *** Когда Толя возвращается в кухню, по квартире густым слоем распространяется аромат еды. Таня сидит на подоконнике. Она болтает ногой и упоенно грызёт маринованные огурцы, купленные Воеводиным специально для неё, а затем прерывается, чтобы отпить рассола. По её подбородку течёт прозрачная струйка пряного уксуса, а Олег смотрит на неё так, словно в жизни не видел ничего прекраснее. Толя краснеет непроизвольно и прокашливается, давая сигнал о своём возвращении. — Огурцы не дам, — Таня показывает ему язык и запускает пальцы обратно в банку. — Так точно, Татьяна Михайловна. Белая корчит ему забавную рожу и улыбается. Олег тоже улыбается, но скорее чисто ей, с нежностью. И Толя, впервые за последние две недели улыбается им в ответ. *** — Ломов, ты дибил, — заявляет Белая пару часов спустя. По стеклу колотят капли дождя, но в съемной московской квартире тепло и уютно. Трое работников ФЭС расположились на широкой кровати, с чаем, едой и пледами. Горячий душ поспособствовал расслаблению и увёл с собой пустоту. А может быть её отогнали Таня с Олегом, Толя так и не смог определить точно. Знал только, что впервые за последние две недели чувствует внутри спокойствие. Такое сильное, что сам не заметил, как вывалил друзьям всё, что терзало его с момента той злополучной оперативки. — Знаю, — спорить с Татьяной Михайловной не хотелось. Да и смысла никакого не было, потому что она права. — Я просто… — Мы за тебя волновались. Все мы. Ты в курсе? — Рука Олега обвивала прижавшуюся к нему женщину, но ничего пошлого или вульгарного в этом жесте не считывалось. — Не знали, как к тебе подойти, потому что ты на всех срывался. — Я не срывался! — А со стороны выглядело, что срывался. Даже Рогозина заметила. — Рогозина вообще-то одна из первых заметила, — Таня подавила зевок. — Тебя как будто подменили. Мы не знали что с этим делать. — Я уже понял. — Было стыдно. Очень. — А самое главное, я не понимаю с чего ты взял, что Алиса не обратила на тебя внимание. Вообще-то, — Таня сделала заговорщицкое лицо, — эти две недели она только и делала, что пыталась намекнуть тебе, что не имеет ничего против более близкого знакомства. Хотя лично я поражена её упорству, потому что всё твоё поведение сигнализировало о том, что ты не хочешь иметь с ней ничего общего. — Где-то мы это уже встречали, тебе не кажется? — хмыкнул Олег, напоминая обожравшегося сметаной кота. — Ой, заткнись. — А Березин? — При чем тут Березин? — не поняла Таня. — Ну… — чем дальше, тем большим идиотом Толя себя чувствовал. — Алиса и он… Что смешного? — Березин женат, гений. — Таня добавила в голос нарочитой суровости. — Но он может ей нравиться. — Ей нравишься ты. Я узнавала. — Правда? — это звучало по идиотски. — Но Холодов сказал… Это звучало ещё более по идиотски. Он ведь знал, что Андрюха шутил. Что это его фирменный приемчик — тыкать в уязвимые места и наблюдать за реакцией. В какой момент тот идиотский диалог перешёл в разряд непреложной истины? — Я убью Холодова, — пообещала Таня и потянулась. — Нет! Я не то хотел сказать! Он тут ни при чем! Отлично, просто прекрасно, теперь Андрей наверняка обидится на него. — Короче, — Белая зевнула и поерзала, устраиваясь поудобнее. — Просто поговори с Алисой нормально. А теперь давайте спать, нам с утра ещё переться к чёрту на куличики. — Если черти реально пекут куличики, то Олег сможет вызвать их на дуэль. Кулинарную, разумеется. — Так, слышь! — Вот теперь ты похож на самого себя, — удовлетворённо сказала Таня, даже не думая подавлять широкий зевок. — С возвращением. *** Понедельник встречает Толю подступившим волнением. В ФЭС ничего не поменялось за время его отсутствия, хотя по его собственным ощущениям прошло не четыре дня, а вечность. Судя по журналу учёта, на месте ещё никого нет — неудивительно, ведь он так торопился, что приехал аж на три часа раньше начала смены. Ну и ничего, не страшно. Значит будет время собраться с мыслями для того чтобы… Толя проходит в лабораторию и замирает как вкопанный, потому что она здесь. Мирно дышит во сне, прямо за рабочим столом, в окружении контейнеров с уликами и показаниями центрифуги на экране компьютера. Несколько контейнеров до сих пор не обработаны, поэтому Толя не задумываясь утягивает их к себе, а потом, подумав, приволакивает из кладовой плед и накрывает спящую. Ритм ФЭС — то, к чему нужно привыкнуть. Он и сам первое время то и дело ночевал на работе (особенно до тех пор, пока не получилось сдать собственную квартиру и перебраться в арендованную, в Москву). Жужжание центрифуги напоминает большого жука и уютно дополняет тишину. Толя исследует улики, мурлыкая какую-то из песен Scorpions себе под нос. А потом, вдруг, поворачивается в сторону по велению интуиции, и обнаруживает, что Алиса Жаровская уже не спит. Она сидит в кресле, кутаясь в плед. Наблюдает за ним. Наблюдает за ним уже некоторое время. Воздух выбивает из лёгких, но Толя волевым усилием берёт себя в руки. Ведь если Таня сказала правду… — П… Привет. — Во рту предательски пересохло. Пришлось откашляться. — Я тут доделал… Алиса ничего не отвечает, только смотрит на него своими синющими глазами и с лёгкой улыбкой склоняет голову на бок, давая понять, что слушает. — Я… — Все слова кажутся идиотскими и неуместными. — Извини, что вёл себя как придурок. Это не потому, что ты мне не нравишься, потому что мне нравишься, не в том смысле нравишься как человек, хотя и в этом смысле конечно тоже, просто… — Я знаю. — А… Что? Кажется он ещё никогда не выглядел таким идиотом. Слова, и без того подобранные с трудом, рассыпались окончательно. — Таня сказала, — Алиса поднялась со стула и теперь тщательно складывала плед. — Что? — Ты слышал. — Алиса закусила губу. — Кстати, Воеводин вчера вечером сделал ей предложение, ты в курсе? — Что? — Ну, теперь ты знаешь, — она кинула сложенный плед на стул и потерла висок, присев прямо на край стола. — Я случайно спугнула их. Просто подумала, что раз вы дружите настолько, что они заезжают к тебе домой… — Это было впервые. — Честно говоря, я чувствую себя предательницей, — Алиса тяжело вздохнула, обхватывая себя руками. — Димку убили, а я… Так что я даже благодарна тебе за то, что ты меня избегал. И совсем не знаю, как вести себя сейчас. Я люблю его. Но одновременно с этим мне нравишься ты. Получается, я ветреная? Времени ведь прошло всего ничего. Две недели. А после похорон… — Знаешь. Толя взлохматил волосы и улыбнулся. Подошёл к ней, мысленно выдохнул и взял её пальцы в свои. У Алисы холодные руки, но их касания обжигают. — Давай не будем спешить. Мы ведь почти незнакомы, так? Пообщаемся, узнаем друг друга получше. А там — может быть что-то и получится. Или нет, — уголок рта дёрнулся в непроизвольной улыбки с незримым приступом горечи. — Никаких намёков на отношения, пока ты не почувствуешь, что готова. Только дружба. Идёт? Алиса смотрит ему прямо в глаза и сердце заходится в (уже) привычном бешеном ритме. Но теперь Толя замечает ещё кое-что. Слеза. Прозрачная, крупная, она выкатывается из синевы, оставляя влажную дорожку на щеке, покрытой лёгким слоем тональника. Он стирает её пальцем прежде, чем мозг успевает это осмыслить. Чувствует себя эгоистом и идиотом. Хочет сказать что-то из серии «не плачь», но в итоге говорит: — Если вдруг тебе нужно побыть одной, просто скажи. Алиса мотает головой и промакивает глаза. — Со мной такое случается время от времени. Развожу сырость. Всё надеюсь создать условия для выращивания грибов. — Каких грибов? Она пожимает плечами. Запрокидывает голову к потолку, беря себя в руки. — Не говори никому. Не хочу, чтобы меня жалели. — Окей, — Толя сделал вид, что закрывает рот на замок и выбрасывает ключ. Странное дело, но внутри него поселяется ощущение… Правильности. Правильности всего. Алиса вытирает последние слезы. Улыбается. Толе кажется, что ничего красивее этой улыбки не существует. — Кофе? — Я предпочитаю ромашковый чай. — Слово дамы — закон. — Тогда догоняй! Алиса смеётся, показывает ему язык и выбегает из лаборатории. Толя усмехается, думая о том, что у него появился убойный компромат на Татьяну Михайловну, и бросается следом. Прошедшие две недели кажутся странным, вязким кошмаром. И даже если вдруг Таня отказала Олегу (в чем он сомневался), даже если вдруг у них с Алисой так ничего и не получится кроме дружбы (думать об этом больно, но нужно.), всё, в конечном итоге будет правильно. На этом построен мир.