Сумасшествие

То, что с ней происходит, походит на сумасшествие. Сначала Алиса думает, что это ситуативное — на волне общих впечатлений. Шутка ли: трудоустройство под начало самой Рогозиной. Это настолько охрененно, что даже перебивает шок от новости про смерть Димы. У Алисы так и не получается погрузиться в скорбь достаточно глубоко: сначала — эйфория от внезапного предложения, затем — хлопоты трудоустройства, волнение перед первым рабочим днём. Да, Галина Николаевна дала ей немного времени — на похороны и оплакивание жениха, но это проходит… Как будто вскользь. Как будто не с ней. Может быть потому, что она уже проходила через подобное после маминой гибели. Или потому, что смерть Вероники опустошает. Или потому что старый друг и наставник оказался крысой поганой (она ведь ему верила, больше чем самой себе верила). А может быть она просто бесчувственная. Бессердечная. Алиса не знает. Она старается не думать об этом, целиком и полностью сосредоточившись на новой работе. Вот только… Когда сердце екает первый раз, Алиса списывает это на волнение перед оперативкой. Она — сотрудница ФЭС. Это похоже на шутку. Алиса рассматривает коллег, стараясь не пялиться во все глаза. Из дальнего угла ей поддерживающе подмигивает Степан Данилов. Это он тогда приехал её спасать. Алиса почему-то очень хорошо запомнила его имя, а ещё — взгляд. Тёплый, обеспокоенный, восхищённый. Почти отеческий. Стоящая неподалёку женщина с короткой стрижкой что-то говорит ей. Что-то едкое и острое, словно проверяя на прочность. Алиса отвечает на автомате, стараясь не выдавать волнения. Ещё одна парочка сотрудников разговаривает друг с другом холодно и официально, но его взгляд — тёплый и полный нежности, а у неё — лёгкий, едва заметный румянец, проступающий на щеках. А потом она видит его. Молодой парень, едва ли старше неё самой. Встрепанный, миловидный. Выглядит так, словно его ударили тяжёлым мешком по голове. Сердце пропускает удар. Он словно собирается что-то сказать ей, но его отвлекает коллега. И её тоже, почти сразу. — Мадам, вы очаровательны. Позвольте узнать ваше имя? — Алиса. Коллегу зовут Роман. Он втягивает её в лёгкий поверхностный разговор, а она скользит взглядом по его мускулатуре и ненавязчиво демонстрируемому обручальному кольцу и улыбается. Роман — мачо. Любит жену (иначе бы спрятал кольцо), но и когда им любуются — тоже любит. Это не страшно. Вот если бы он начал подкатывать всерьёз, было бы хуже — ей не хотелось бы начинать карьеру с разборок. А так… В кабинете она садится рядом с растрёпанным парнишкой. Как-то само получается, машинально. У него отсутствующий вид, подвеска в виде наручников и лёгкий хвойный одеколон. Это почему-то кажется важным (Алиса понятия не имеет, что с этим делать). *** Парня зовут Анатолий. Ломов (она услышала фамилию от коллег). Алиса сама заговаривает с ним после оперативки, машинально отмечая что его пальцы длинные и тонкие, словно у музыканта. Но руку ей он так и не пожимает — вроде протягивает, а потом отшатывается и натурально сбегает, отговорившись работой. Алиса ощущает… растерянность. Потирает лоб, отгоняя лишние мысли, послушно идёт в лабораторию за выделенным напарником. Коридоры ФЭС немного футуристичны (а ведь внешне — ничем не примечательное старое здание, для маскировки). Холодный свет, металлические оттенки, стекла. За одним из стёкол виднеется Анатолий. Он увлечённо возится с пробирками не замечая ничего и никого вокруг себя. Алиса смаргивает мимолётное наваждение и поспешно догоняет ушедшего вперёд Андрея Юрьевича. *** После третьего рабочего дня Алиса может точно сказать две вещи: Первое — она никогда не думала, что в мире может существовать настолько бешеный график. Второе — она безумно устала. Так сильно устала, что даже скорбеть по Диме не получается. Тупо не остаётся сил. Это убивает. Сжирает заживо бешеным чувством вины. Алиса едва доживает до выходного в конце недели. В её планах — визит к отцу. Точнее к его (пустой) могиле. Ей жизненно необходимо поговорить с единственным близким человеком, который у неё остался. Пусть даже так. Не по-настоящему. Может быть даже поплакать. Прижаться к холодному твёрдому камню, вообразить, как отцовские руки ласково ерошат волосы. Вообразить, как он говорит ей, что она не виновата в случившемся. Что на самом деле всё хорошо. Но заплакать так и не получается, а вместо того, чтобы говорить о Диминой смерти и отсутствии нежелания жить (а ведь после смерти любимого человека просто обязано исчезнуть желание жить) Алиса рассказывает о работе. О Галине Николаевне (Галина Рогозина — её начальница, с ума сойти!), о Холодове — её неизменном напарнике-наставнике по лаборатории, о ненавязчивой опеке Данилова, едкости Власовой и порывистости Соколовой… О Ломове она не рассказывает. Почему-то ощущает это предательством по отношению к Диме, хотя конечно же это абсурд полнейший. Всё их общение сводится к «привет», неизменно исходящему от неё. Анатолий избегает её, она уверена. Не то чтобы ей было до этого какое-то дело — в конце концов, они чужие друг другу люди. Просто… Просто она неизменно искала его глазами (поймала себя на этом несколько дней назад). Наблюдала за ним исподтишка. Не могла объяснить себе почему, но продолжала. Подходила здороваться. Чувствовала тепло в груди — щекотное, неправильное, нелогичное. Ненавидела себя. Презирала. Снова и снова просила прощения у Димы, снова и снова обещала ему перестать, но… То, что Анатолий Ломов ей нравится Алиса понимает к середине второй недели и эта мысль приводит её в такой ужас, что она (наконец) срывается, едва успев добежать до пожарной лестницы Федеральной Экспертной Службы. Плачет. Кричит. Воет в голос то ли от боли, то ли от ненависти к себе: шутка ли — похоронить жениха и практически сразу же обратить внимание на другого. Дура. Тупая, безмозглая, бессердечная дура. Димка бы никогда так не поступил. Димка любил её, по настоящему. Димка умер из-за неё, а она… Она ничем не лучше Распопова. Лучше бы она умерла. Лучше бы… Лучше… То, что она уже не одна Алиса понимает не сразу. Только когда к ней подсаживаются двое. Мужчина рядом. Женщина позади. Олег Воеводин. Татьяна Белая. Вечно играют в чужих, хотя все вокруг прекрасно знают, что происходит между ними на самом деле. Наверное пришли на пожарку, чтобы дать волю чувствам, а тут… Она никогда не общалась с ними дольше, чем требовалось сообщить результаты исследований, хотя частенько видела в компании Ломова. Кажется, эти трое дружили. Не так, как коллеги на работе, теснее. При мысли о Ломове истерика подкатывает с новой силой. Она не должна о нём думать. Его не должно быть здесь, в её голове. Она не должна искать его взглядом, пытаться наладить контакт. Да она же просто бегает за ним как дура! Она и есть дура. Он наверняка в курсе её ситуации. Он выбрал лучшую стратегию поведения из всех возможных. А она… — Алис… — голос Белой — тихий, тёплый, нерешительный. — Алис, ты чего? Алиса только мотает головой и заходится в очередном приступе рыданий, скорее почувствовав чем осознав, что Воеводин притянул её к себе. Ощутила, как Белая обняла её сзади, бормоча всякие банальные нужности: называет её девочкой, говорит, что она сильная, что от слез должно полегчать, что они рядом, что если она хочет поделиться… Алиса хочет поделиться. Очень. Что ей стыдно, просто безумно стыдно — за то что расклеилась, за то что они видят её такой, за симпатию к Ломову и недостаток скорби о женихе, хотя она любила его. Очень. Хочет рассказать, какой Димка был надёжный. Тёплый. Как спокойно с ним было. Как он всегда был рядом и заботился о ней. Как ворчал на её одержимость работой, но всегда поддерживал. Как хотел сделать её счастливой… Но говорит только: — Мне нравится Ломов. Буквально выдавливает из себя перед тем, как потерять контроль: слезы уходят, уступив место неконтролируемому хохоту — браво, Жаровская, так тупо расставить акценты ещё уметь нужно. — Лучше бы убили меня. — Цыц, болезная, — шикает Белая. — Думай, что говоришь. Алиса не отвечает. Смех отступил так же внезапно, как и нахлынул. Слезы тоже закончились, не оставив внутри себя ничего, кроме пустоты. Воеводин осторожно гладит её по волосам. Белая перебирается вперёд и накрывает её руки своими. Алиса вздыхает и закрывает глаза. У Воеводина хвойный одеколон. Совсем как у Ломова (она слишком устала, чтобы хоть как-то на это отреагировать). *** После того, как они (наконец-то) объясняются друг с другом Алисе становится легче. Она чувствует себя иррационально счастливой (она ему нравится, с ума сойти!) и невероятно несчастной одновременно. Скорбеть по Диме как следует не получается. Да, ей не хватает его. Очень. Но она чувствует себя… живой. Его нет и никогда больше не будет, а её жизнь продолжается. Она привыкает к ритму работы, привыкает к специфическим характерам коллег, с головой погружается в новые и новые расследования… Их с Толей теперь почти постоянно ставят в пару. Алиса невероятно благодарна ему за понимание и больше всего на свете опасается, что он снова заведет разговор о чувствах, потому что тогда она разочаруется в нём и окончательно разочаруется в себе… Но Толя не говорит о чувствах. Толя говорит о баскетболе, испанском языке и компьютерах. Преувеличенно-пафосно читает Лорку, Есенина и Маяковского, просит её научить его писать такие же крутые вирусы, принимает слишком близко к сердцу каждое первое расследование… С Толей легко. И работать, и просто в общении. Он эмпатичный. Порывистый. Умный. Он надёжный. Он умеет слушать. Он знает бесконечное множество интересных вещей. Он всегда готов подстраховать и прикрыть спину. Он… Алиса хмурится и заставляет себя сосредоточиться на взломанной базе погранцов. С момента гибели Димы прошло полгода, а она до сих пор ни разу не навестила его на кладбище. *** На могилу жениха Алиса приходит через месяц после того, как впервые об этом вспомнила. — Никак не могла выбраться из-за работы, — говорит она, сжимая пальцами холодный серый гранит. — Галина Николаевна говорит, что я хорошо справляюсь. Представляешь, Дим? Меня хвалит Рогозина. Димка, представляешь? Я в ФЭС работаю. Охренеть, да? Я — спецагент. Можешь себе представить? Где-то поблизости оглушительно каркает ворона. Алиса усмехается, достаёт из сумки бутылку вина и штопор. Открывает, отпивает, проливает в самое изголовье памятника. — Ты бы со мной расстался, Дим, — внезапно говорит она. — Я ведь всё время в работе. Она жрёт гораздо больше времени чем в НИИ. И нервов. От нас ведь человеческие судьбы зависят, Дим. Никакого права на ошибку. А люди… Я даже представить не могла, какими жестокими и злыми бывают люди. Но у нас классный коллектив. Правда классный. Они очень добры ко мне. И… Алиса отпивает ещё вина. Пытается собраться с мыслями. Рассказать про Толю. Но не может. Ощущает себя предательницей, хуже Распопова. — Я пойду, Дим. — Смотреть ему в глаза, даже на фотографии, невыносимо. — Я ещё приду, обязательно. Не то чтобы она была в этом уверена на самом деле. *** Спустя три месяца после визита на кладбище Алиса ловит себя на том, что пропустила половину Толиной речи. Потому что залипла. На него. На его губы. И сразу же классифицирует случившееся: КАТАСТРОФА. Да, Толя по прежнему нравился ей всё это время, но она никогда не думала… — У тебя всё в порядке? Нет. Нет. Нет! У неё ничерта не в порядке. С момента их самой первой встречи — не в порядке. Потому что он спутал ей все карты. Привнёс сумятицу и хаос в её и без того порушенную жизнь. И ничерта, ничерта не помогал изменить хотя бы что-то. Потому что он мог бы. Кучу раз. Сделать неуместное поползновение. Заговорить о своей влюблённости. Что угодно, лишь бы она смогла избавиться от этого грёбаного нравится. Но вместо этого он вёл себя как чёртов лучший (идеальный мать твою) друг и делал вид, что никакого объяснения в чувствах вот уже почти как год назад не было. Она даже не знала, нравится ли ему до сих пор. Это бесило. Это выбивало из колеи. Не давало дышать. — Более чем. Алиса усилием воли берёт себя в руки и улыбается. То, что с ней происходит похоже на сумасшествие (она всё ещё не имеет ни малейшего понятия что с этим делать дальше). *** Последние несколько месяцев Алиса живёт в гребаном сюрреализме. ФЭС прихорашивается новогодними гирляндами и предпраздничным настроением. Снег превращает деревья в белое кружево, укрывает город искристым белым ковром. Неделю назад Алиса снова приезжала на кладбище к жениху. Привезла шампанское и мандарины. Погладила заметенный гранит, отчаянно пытаясь заплакать. Так и не получилось. — Прости, Дим. Было много работы. — Это звучало как жалкая отговорка, но было правдой. — И за то, что не получается скорбеть как нужно — тоже прости. Я тебя любила. — Сказала и испуганно зажала рот рукой, осознав, что употребила слово «любовь» в прошедшем времени. — Я ужасный человек. Мне очень стыдно. Жаль, что мы с тобой встретились. Ты бы прожил долгую и счастливую жизнь. Такую, какую хотел. А в итоге… Голос дрогнул, но слезы так и не покатились. Алиса вздохнула и наконец-то озвучила то, зачем пришла на самом деле. — Я наверное больше не приду сюда, Дим. Прости. И ещё… Пальцы сводит от холода, пока она раскапывает снег и раздирает ногтями промерзшую землю. С маникюром придётся попрощаться, но Алисе плевать. Она выкапывает подобие ямки и, волевым усилием, кладёт внутрь обручальное кольцо перед тем, как засыпать всё обратно землёй и снегом. А потом уходит не оборачиваясь. Точнее сбегает, в полной уверенности, что будет ненавидеть себя за это… Но в итоге думает только о деталях расследований и Толе Ломове. И ещё о том, что (Толя шепнул ей по секрету) три дня назад Таня наконец-то ответила Олегу согласием на то давнее предложение руки и сердца. Они собирались сделать массовое приглашение на свадьбу во время новогоднего корпоратива (Таня была уверена, что коллег это шокирует и предвкушала шалость века), но Толе сказали раньше остальных, потому что позвали его шафером. Эта новость логично продолжает сюр последних месяцев. Потому что Толи становится всё больше и больше внутри её головы и некоторые образы носят весьма откровенный характер. Это неправильно. Это пугает. Это не то, что должно её волновать. Но оно волнует. Длинные пальцы. Улыбка. Вечно растрёпанные вихры… Блядство. Алиса не знает, как это побороть. Она даже не знает, что он чувствует. Но точно знает, что существует лишь один способ расставить точки над i. И решительно намерена его опробовать. *** Когда Таня с Олегом объявляют о свадьбе, шокированной оказывается только Таня: она ожидала чего угодно но не Оксаниного «ну наконец-то», тут же поддержанного одобрительным гудением коллектива. Алиса улыбается и отпивает шампанское. Думает о том, что это всё просто не может происходить с ней, но оно, тем не менее, происходит. Близится полночь. Галина Николаевна поёт новогодние песни (Алиса лишний раз убеждается, что её начальница — икона). Валя подыгрывает ей на гитаре. Коллеги смеются и что-то обсуждают между собой, и даже попавшие в «+1 к приглашению» муж Антоновой и жены Холодова и Березина (Шустов единственный из семейных заявился без второй половинке и Алисе упорно видится за этим крайне личная история), кажется, чувствуют себя комфортно. Майского нет — он отправился переодеваться дедом Морозом, пока остальные нарочито громко недоумевают, почему же товарищ майор отсутствует. По коридорам Федеральной Экспертной Службы рассыпаны блестящие конфети. Алиса наливает себе очередной (пятый) бокал шампанского и думает о том, что если не сделает задуманное сейчас, то не сделает никогда. Она залпом проглатывает золотистую пузырящуюся жидкость. Вытирает губы рукой, размазывая помаду. Голова немножечко кружится, но это неважно. Алиса ставит бокал на стол (она празднует Новый год в кабинете Рогозиной, подумать только!), делает выдох. А потом подходит к Толе, разговаривающему с Соколовой, и, извинившись, просит его сходить с ней в лабораторию, потому что словила важную мысль по убийству Митрохина и очень хочет показать ему кое-что упущенное ранее, пока не забыла. Ожидает, что он будет возражать, как любой нормальный человек, потому что праздник, корпоратив, какая к чёрту работа. Но он не возражает. Извиняется перед Юлей, проворчавшей в ответ нечто очень похожее на «сумасшедшие», молча идёт к двери следом за нею. Алиса сглатывает и облизывает губы, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет из груди. В коридорах ФЭС — полусвет. Тишина, разбавляемая лишь гулом корпоратива в рогозинском кабинете. Собственные шаги кажутся оглушительными. Это безумие. Всё это. Толя открывает дверь лаборатории, проходя к компьютеру и пробуждая технику от режима спячки. Он на полном серьёзе собирается говорить о работе. Не то чтобы она давала ему поводы считать иначе, но… — Так что там с Митрохиным? Алиса делает шаг вперёд. Второй. Третий. — К чёрту Митрохина. А потом подаётся вперёд и накрывает его губы своими. Морально готовится к тому, что её пошлют. Скажут, что поезд уже ушёл. Скажут, что уже всё. Что надо было раньше… Толя отвечает ей. Жарко. Напористо. Перехватывая инициативу. Алиса улыбается в поцелуй, проводит руками ему по спине. Думает о том, что ошиблась в выводах: Толя не выглядит как человек с богатым опытом личной жизни (по понятным причинам они никогда не говорили на эту тему), но на практике действует весьма уверенно. Он запускает пальцы ей в волосы. Алиса притягивает его ближе, делает шаг назад, упираясь спиной в край стола. Улыбается ещё раз, когда через пару мгновений осознаёт себя на столе, запрокидывает голову, чтобы было удобнее целовать шею, разводит колени в стороны, сжимая ногами мужские бёдра… — Алиса… Алиса сглатывает и тянется к пуговицам на его рубашке. К чёрту всё. Она хочет получить его всего. Здесь. Прямо сейчас. — Алиса, подожди. Если он сейчас скажет, что всё произошедшее было ситуативным помутнением, то она убьет его. И её оправдают. Просто не смогут не оправдать. — Ты уверена, что не пожалеешь? Уверена в том, что делаешь? — Более чем. — Ладно, стоило признать: это промедление было уместным. — В прошлый раз ты сказал, что никаких намёков на отношения не будет, пока я не пойму, что готова. Можешь считать это намёком. Очень жирным намёком. — Ты ведь понимаешь, что для меня это серьёзно? Мне не нужна разовая интрижка. — Мне тоже, — Алиса протянула руку и провела по его щеке кончиками пальцев. — Я конечно ветреная, но не настолько. И ты нужен мне. Очень. Хотя, — она не удержалась от печальной усмешки, — тебе нужно быть готовым к тому, что у меня не получится скорбеть, если ты умрешь. — Ну, в таком случае, — мужские губы коснулись кожи на её шее, вырвав короткий рваный вдох, — я постараюсь не умирать. — Кхм-кхм. Алиса зажмурилась, отчаянно залившись краской, но только услышав паническое «Галина Николаевна, это не то что вы подумали», осознала всю глубину произошедшего пиздеца. Они чуть было не трахнулись прямо в лаборатории. На столе. Под камерами. И их спалила Рогозина. На корпоративе. В здании полном коллег. Браво, Жаровская, приехали. — А что я должна была подумать? Голос Галины Николаевны не был злым и Алиса рискнула открыть глаза. Один глаз. Но сразу же распахнула второй, потому что начальница стояла в дверном проёме и улыбалась. — Разговоры о работе это конечно увлекательно, но через пять минут полночь. Опоздания не принимаются. Рогозина демонстративно постучала пальцем по наручным часам и вышла, закрыв за собою дверь. Толя облегченно выдохнул. Алиса выдохнула не менее облегченно и уткнулась головой в мужское плечо. Пару секунд они стояли в тишине, а потом переглянулись и рассмеялись. — Как насчёт свидания? Алиса спрыгнула со стола и мысленно похвалила себя за то, что надела джинсы: волосы, в отличие от юбки, можно поправить и на ходу. — Я давно не гуляла на Патриарших. — Исправим. Главное помни — никогда не заговаривай с незнакомцами. — Как сотрудница Федеральной Экспертной Службы ничего не могу тебе обещать. Толя корчит ей весёлую рожу. Алиса корчит ему такую же рожу в ответ. Они идут по коридору ФЭС держась за руки, навстречу усиливающемуся гулу новогоднего корпоратива и Алиса думает, что то, что с ней происходит, походит на сумасшествие. Но ощущается правильным. Да, в её прошлом были ужасные события, но они больше не имеют над ней власти. Потому что теперь у неё есть не только папина пустая могила, но и Толя. А ещё любимая работа, друзья и самая лучшая начальница из всех возможных. Она чувствует себя живой. И невероятно счастливой. Всё остальное не имеет значения.