Сумасшествие

Когда Воеводин впервые видит Татьяну Белую, он понимает: это судьба. И чем дальше, тем сильнее укрепляется в данной мысли. Это попахивает сумасшествием, по крайней мере с точки зрения логики и нормальности. Олег на логику и нормальность плевать хотел. Логика и нормальность хороши в работе, а не в делах сердечных. Тем более он не сомневается: Таня ощущает то же самое, просто не хочет признавать. А потому снова и снова даёт понять: он рядом. И готов ждать столько, сколько потребуется. Таня игнорирует, шипит, грубит. Олег мысленно считает до трёх и продолжает гнуть свою линию поведения. То, что происходит между ними напоминает полосу препятствий — с началом, но без конца. Динка, его младшая сестрёнка, его самая любимая егоза, в очередной созвон заявляет, что он мается ерундой. Уж она-то, как будущая психологиня, точно видит. — Просто признай, что ты ненавидишь проигрывать, — говорит она, смерив его самым суровым взглядом на который только способна. Олег в ответ закатывает глаза. Динка не ошибается: проигрывать он и правда терпеть не может. Вот только ситуация с Таней — совсем другое. — Не говоря уже о том, что она старше тебя… насколько?.. Ты же в курсе что это пахнет эдиповым комплексом и геронтофилией? — Я сейчас обижусь, сброшу вызов и не буду с тобой разговаривать. Это не шутка. — Я просто не понимаю, почему… Почему она не отвечает тебе взаимностью, — в последний момент исправляется Динка, очаровательно нахмурив брови. — Ты же клевый! Ну и красавчик, разумеется. — Подлиза. — У него никогда не получалось сердиться на нее долго. — Мне просто безумно повезло с братом. Хоть временами его и очень сложно понять. — Дина. Динка в ответ закатывает глаза. Олег вспоминает, что в детстве мама в такие моменты всегда ворчала что они с сестрой «два сапога пара» и улыбается. Надо будет позвонить родителям сегодня вечером, раз уж приехать не получается. — Тане просто нужно время, чтобы довериться. — Ладно, пожалуй кое-что сестра вполне способна понять. — Это сложно понять, если нет подобного опыта. Мы с ней связаны. Очень крепко. Как… Две половинки одного целого, если хочешь. И я точно знаю, что она понимает это. Не принимает, но понимает. Пока что не принимает. Нужно время. — Для оперативника ФЭС ты чрезмерно романтичен. — Кстати о романтике. Что там с твоим дипломом? У тебя предзащита когда, в пятницу? — Знаешь, я только сейчас вспомнила, что мне срочно нужно бежать. Уже опаздываю. Люблю, целую, пока-пока! Сестра поспешно схлопнула ноутбук. Олег рассмеялся и откинулся на спинку дивана. Да, он действительно мог сдаться. Динка права, с точки зрения логики его предприятие безнадёжно. Нет никакой гарантии, что он действительно нравится Татьяне Белой. Что она чувствует ту же связь между ними, что и он. Вот только между ним и таким исходом нерушимо стояло жирное, большое «НО». Плевать он хотел на логику, предпочитая снова и снова поддаваться иррациональному шепоту: всё получится. Таня понимает. Чувствует. Нужно дать ей время. Столько, сколько потребуется. Он идёт правильным путём, просто внешних результатов пока не видно. Но они появятся. Обязательно. Нужно только подождать… Да, сумасшествие. Плевать. Олег точно знает: нужно идти вперёд вопреки всему… И в конце концов добивается успеха, потому что Таня капитулирует. Доверяется, раскрывается, сворачивает оборону… — Я тебя люблю. Ты удивительная. Он готов повторять это снова и снова, потому что это — самое ценное и правильное, что с ним случалось. И неважно, насколько безумным оно выглядит со стороны. *** Принимая любимых, мы пускаем в свою жизнь и тех, кто для них дорог (даже если эти самые любимые старательно делают вид, что не понимают происходящего). В случае Тани таким «дополнением» оказывается Ломов. Эти двое спелись буквально сразу, словно идеально подходящие друг другу паззлы. По логике подобное должно вызывать ревность, но Олег не ревнует. Ему интересно. Ломов оказывается крайне забавным малым. Не совсем уверенным в себе (хоть и пытается создать обратное впечатление), с острым умом, хорошо подвешенным языком и неуемным любопытством. А ещё он боец (шутка ли — импровизировать аферами, достойными Джеймса Бонда). И умеет слушать. Это важно не только в работе, но и в жизни. Может, конечно, самую малость наивнее и открытей миру, чем стоило бы (особенно если работаешь в Федеральной Экспертной Службе), но назвать это недостатком не получалось. А вот манеру давить эмоции, загоняя себя до максимально критичных последствий — получалось. Олег узнал про неё случайно, про эту манеру — через пару месяцев после того, как Ломов устроился работать в ФЭС (официально — для отбывания наказания за превышение служебных полномочий, а по факту — потому что Рогозина слишком умна для того, чтобы упустить столь ценный кадр). Просто зашёл в гараж уточнить детали по экспертизе, воспользовавшись тем фактом, что Холодов свалил обедать (Андрей был хорошим человеком, но его манера как бы невзначай выставлять себя умнее других раздражала неимоверно), скинув осмотр машины на напарника. А в итоге наткнулся на новенького в активной фазе приступа астмы. У Олега тогда все заледенело внутри. Это выглядело жутко. Но в то же самое время в голове билась только одно: Ломов не умрет. Странная, сумасшедшая, совершенно нелогичная уверенность, что время этого растрёпанного мальчишки ещё не вышло. Поэтому удается скинуть накатившее было оцепенение. Побороть желание встряхнуть за плечи долбанного растяпу. Вникнуть в доносящиеся словно сквозь вакуум слова про оставленный на столе ингалятор. Впрыснуть столь необходимое лекарство. Остановить приступ. Вообще-то Воеводин сталкивался с астматиками и прежде. Но сейчас это было совсем иначе, потому что Ломов был дорог Тане, а значит — не был чужим. Ломова трясет. Колотит крупной дрожью, так что Олег накидывает на него свою форменную куртку и, отогнав в сторону неуместное чувство неловкости, притягивает новенького к себе. — Ну и что ты тут устроил, гений? Ломова прорывает. Он говорит, говорит, говорит (словно пытается выплеснуть все, прежде чем получит приказ заткнуться): про боль от предательства любимой девушки. Про ночные кошмары. Про страх так и не влиться в коллектив. Страх не справиться. Страх не оправдать возложенные ожидания. Страх таки отправиться в камеру, если Рогозина разочаруется, если решит, что ошиблась, пригласив его на место Тихонова… — Я постоянно слышу что-то из серии «ну, это конечно не Тихонов». Это… выбивает из колеи. Как будто меня никогда не будет достаточно. Как будто… Олег внезапно замечает чрезмерную бледность, синяки под глазами, отсутствующий взгляд. Вспоминает, что ни разу не видел чтобы тот уходил домой вовремя или не приходил в раннюю рань (а зачастую так и вовсе оставался ночевать прямо в лаборатории). Морщится, невольно подумав о том, что у этого парня идеальная выдержка: ничего в демонстрируемом поведении не намекало, что у него внутри — полный пиздец, или что ему сложно (а ведь ему, еще совсем недавно гражданскому, действительно сложно. Это логично, естественно, НОРМАЛЬНО). Казалось, что у него все хорошо. Что ему все дается легко, по щелчку пальцев. Что… — Даже не вздумай сравнивать. Ты — это ты. Все постепенно наладится, вот увидишь. Ты на своем месте. Именно там, где и должен был оказаться. Они потом еще долго говорили. До прихода Рогозиной, уставшей ждать новостей по автомобилю. Ломов, которого только-только перестало трясти, при виде нее становится бледнее покойника, а Олег не находит ничего лучше чем назвать себя виновником заминки. — …я не подумал, что отрываю человека от работы, прошу прощения. Галина Николаевна смотрит на них суровым пристальным взглядом: на бледного Ломова в форменной куртке оперативника, на лежащий рядом с Олегом ингалятор, на (черт бы побрал эту непрошенную тактильность!) объятия. — Через час жду полный отчет по автомобилю. Олег, пойдем. Олег кивает и поднимается на ноги. Смеривает оценивающим взглядом уже подскочившего к работе новенького. Отмечает нервозность, которую раньше принимал за особенность темперамента. Вспоминает, что не забрал куртку, но мысленно машет рукой: успеется. Он ожидает головомойки, но Рогозина только останавливается на полдороге к собственному кабинету, смотрит на него как будто рентгеном и говорит только: — Что там случилось на самом деле? Приходится рассказать как застал неожиданный приступ астмы и как пришлось приводить коллегу в чувство. Да, можно было бы обратиться к Артему (вроде бы сегодня его смена), но он не подумал. Как-то совсем вылетело из головы. — Сильный стресс может стать триггером для астмы. — Казалось, начальница разговаривает сама с собой, — Психосоциальные факторы повышают риск респираторных заболеваний. — Вы не будете на него ругаться? Внезапный, абсолютно детский вопрос. Но Олегу почему-то важно знать. — Я похожа на монстра? — узкие губы Рогозиной на секунду складываются в улыбку. — Нет. — Только если вы не работаете как следует. Так что иди, бери свою куртку, ищи Соколову и съездите с обыском на квартиру Порошина, пока я не превратилась в Медузу Горгону. Постановление есть. — Так точно. Олег разворачивается, подавляя улыбку. «Иди бери свою куртку» в данном контексте не считывается иначе чем «Иди и скажи этому дурачку, что все в порядке». Он так и поступает. А еще (это совершенно не его дело, но ощущается правильным) — вычисляет тех, кто сравнивает новенького с ушедшим начальником лаборатории (таких оказывается всего трое — Холодов, Власова, Соколова) и устраивает им небольшой разнос. Да, они говорили это не со зла. Скорее всего даже не осознавали толком, что говорили. Но это не отменяло того факта, что неуместные сравнения нужно было прекращать. Разнос приносит плоды: Ломова перестают сравнивать с Тихоновым (Соколова и Холодов даже извиняются перед ним, как оказывается позднее. Власова не извиняется, ей не позволяет гордость чисто ослиное упрямство. Но она притаскивает огромную шоколадку и это оказывается красноречивее всех словесных конструкций). Олег доволен. А через несколько дней Таня впервые приветливо улыбается ему в ответ. *** Когда Ломов берет отгул и перестает выходить на связь, Олег беспокоится. За Таню — потому что хоть она и старается держаться невозмутимо, подсознательный язык ее тела сигнализирует: она в панике. За Ломова (на самом деле Олег беспокоится за Ломова вот уже полторы недели, но предпочитает игнорировать это чувство) — потому что то, что происходило с ним последние две недели слишком напоминает то, что происходило с ним тогда, в самом начале службы. Не то, чтобы Олега это касалось. Ломов волнует его исключительно из-за Тани. Таня тоже чувствует, что что-то идет не так — Олег знает, что она пытается выяснить причину перемен в своем друге через коллег. Чувствует ее тревогу. Ее злость — на тех, кто в этих переменах виновен. Искренне хочет помочь или поддержать, но она отказывается. Отстраняется (ей так спокойнее переживать сложные эмоции, чтобы не сорваться). Ключ к разгадке состояния друга любимой женщины отыскивается в истерике новенькой лаборантки, Алисы. Не то чтобы Олегу было до нее какое-то дело, но Ломова начало крыть после ее прихода, а Ломов слишком дорог для Тани, а значит — нельзя оставаться в стороне (хотя и в душу ее Олег не лезет — он для нее никто, она не расскажет). Думает о том, что надо бы поговорить с Ломовым после отгулов, но в итоге без раздумий сворачивает по месту съемной квартиры (он пробил нужный адрес еще дня четыре назад, сам не очень зная зачем) вместо положенной рабочей поездки в Наро-Фоминск. Таня боится. А значит Наро-Фоминск вполне способен и подождать. *** Ломов отдает им с Таней свою кровать, постелив себе на диване в гостиной. Таня вырубается сразу, едва коснувшись подушки. Олег тоже было погружается в столь необходимый, желанный сон, но в какой-то момент резко открывает глаза и никак не может снова заснуть. Приходится подниматься на ноги и идти в кухню — коротать время за чаем всяко приятнее, чем в бессмысленном протирании чужой кровати. Главное — не разбудить Ломова ненароком во время пересечения гостиной… Ломов отыскивается на кухне. Он сидит за столом, сжимая руками чашку и смотрит невидящим взглядом перед собой. — Не помешаю? — Что? — Кажется, он даже не заметил прихода гостя. — Нет, я просто… Если хочешь побыть один, могу уйти. — Да сиди ты, — поморщился Воеводин, решительно подставляя под кран полупустой чайник. — Чего не спишь? Ломов молчит. Долго. Но, когда чайник закипает, а Олег приходит к выводу, что ответа не будет, говорит: — Люба… Я просыпаюсь, а она мертвая. И куча белых шариков. И кровь… Олег молча придвинул табуретку поближе. — А потом она говорит. Всегда задает один и тот же вопрос. Хочет знать, почему я ее не спас. Почему я не смог предугадать… Лучше бы мне продолжали сниться тюрьма, болото, Варя и тот окровавленный бомж с тележкой. Я к ним привык. — И часто тебе снятся кошмары? — это не то, что следовало бы сказать, но Олег не знал, что говорить. — Периодически, — Ломов перестал пялиться в стену и повернулся к нему. — Последнее время постоянно. Я обычно отгораживаюсь работой, ну или спортом, но… А самое мерзкое, что ничего страшного не случилось. Просто… Это было так ярко. Слишком ярко. И еще этот дурацкий диалог перед оперативкой. Меня просто заклинило. А потом за один страх зацепился другой, и в итоге… Чувствую себя размазней. Трусом. — Серьезно? — Олег посмотрел на него как на сумасшедшего. Уж кем-кем, а трусом и размазней Анатолий Ломов никогда не был. — А что, непохоже? — Если тебе интересно мое мнение, то трус и размазня никогда не попал бы в ФЭС. У тебя жопа с уверенностью в себе, помноженное на умение загоняться. Но это лучше чрезмерного эгоизма и неумения думать. — Мне постоянно кажется, что я могу лучше. Что я делаю недостаточно. — Ты достаточно делаешь. — Гребаная тактильность не давала покоя и Олег ободряюще сжал мужское плечо. — Не веришь мне — спроси у ребят. Или у Рогозиной. — Я не самоубийца! — Анатолий, я слышу трусливые нотки в вашем голосе? — Да иди ты! Олег растянул губы в улыбке. Ему было смешно, но он сдерживал смех, чтобы ненароком не разбудить Таню — мало ли. А еще, он кажется будет ненавидеть самого себя завтра утром, но… — Пошли гонять в баскетбол? Ломов смотрит на него как на сумасшедшего, но в его глазах считывается интерес. — А ты умеешь? Этого вопроса Олег не ждал, будучи уверенным, что его спросят куда более логичное «что, сейчас?». — Практиковался. Ну так что? — А пошли. Они торчат на коробке почти до рассвета. Спорят, пихаются, вырывают друг у друга мяч. Совсем как школьники. Сбиваются со счета, спорят о результатах до хрипоты. Договариваются о ничьей, но в итоге каждый все равно приписывает победу себе. Олег понятия не имеет как сможет сесть за руль через пару часов, но ни о чем не жалеет. Толя — лучший друг Тани, но… и его друг, кажется, тоже. Не коллега, не приятель, не товарищ по оружию как остальные. Друг. И это осознание такое странное, что выбивает из колеи. Это сумасшествие — переводить кого-то в разряд друзей из-за одного ночного матча. Это нелогично и ненормально (Олег на логику и нормальность плевать хотел). *** Динка после знакомства с Таней теплеет, хотя все равно (пока) держит дистанцию. Зато с Толей у нее — полный коннект. Она даже выспрашивает Олега про наличие у нового знакомого дамы сердца и жутко огорчается, узнав что такая дама уже имеется. В тонкости отношений Толи с Алисой (принимая близкого человека мы принимаем и важных ему людей, так что теперь Олег приглядывался к Жаровской) ее посвящать не стали: незачем. Динка принимает удар достойно, даже предлагает обращаться к ней за советом, если потребуется. Толя не обращается. Толя держится с Алисой так, словно никакого разговора о чувствах не было и вообще ведет себя как обычно, хотя временами внимательный глаз вполне способен заметить легкие нотки уныния и мрачности у него на лице. — Самое главное — не опускай руки. — Говорит Олег во время одного из чудом совпавших выходных. Они снова гоняли мяч до самого вечера, и теперь сидели на тротуаре районного 25/7 с холодными банками колы в руках. — И продолжай. Дай времени время. — Да. — Толя отпивает из банки и откидывается на спину. — Я так и планировал. Просто иногда… — Хочется сдаться? — Чем дальше, тем чаще. Я даже не знаю, нравлюсь ли ей до сих пор. Но я не могу сдаться. Это неправильно. Понимаешь? О да, Олег его понимал. Возможно он был единственным, кто мог понять что-то подобное: нелогичное. Неправильное. Сумасшедшее. — Тем более, мне упорно кажется, что в итоге всё будет правильно. Так, как должно быть на самом деле. Я не знаю как. Я просто как будто чувствую себя… Психом. Олегу хочется ляпнуть «ну хоть не трусом», но он говорит: — Безумие и гениальность — стороны одной и той же монеты. — А я гениален? — на лице лучшего друга — абсолютно кошачья улыбка. — На комплимент ты точно нарываешься. — Согласен. Олег хохочет и тоже ложится на асфальт. Небо сегодня расцвечено в сиреневые оттенки. Юля наверняка бы сказала что-то из серии «свет хороший». А Таня бы ворчала про его излишнюю сентиментальность. Наигранно, разумеется. Олег вдыхает полной грудью и улыбается. Ему сейчас хорошо. Спокойно. Он думает о том, что через некоторое время можно будет предложить Тане съехаться, а ближе к Новому году подойдёт идеальное время для повторного разговора о почти прошлогоднем предложении руки и сердца. Он почему-то не сомневается, что Таня об этом заговорит. Сама. И обязательно согласится. И пускай у него нет ни единой причины для таких далеко идущих выводов. Пусть с точки зрения логики и нормальности это походит на сумасшествие. Олегу плевать. Да, это сумасшествие. Но время от времени именно сумасшествие является самым правильным выбором из всех возможных.