Жасмины

— Это еще что? Недовольный голос госпожи заставил служанку замереть, и та едва ли не выронила из рук широкий золотой поднос. Имени ее Эвтида не знала, но решила, что девушка похожа на трех остальных, что уже побывали здесь. Рабыня вспомнила внезапно, что верховная богиня снова погрязла в беспамятстве, оттого ответила в разы наглее, чем могла бы, заметно расслабившись: — Обед, который мне было приказано отнести. Ешь и не пререкайся, не то гнев правителя на себя навлечешь. — Не буду я есть, пока не выпустите меня отсюда, — наотрез отказалась та, брезгливо поджимая губы, и отбросила в сторону кривую неудавшуюся вышивку, сверкнув поалевшими глазами. — Чего вытаращилась? Силой впихнешь? Эвтида никогда не была рукодельницей. Но к ней часто заходила Бахити под самыми нелепыми предлогами — мол, то забудет что-то, то погремушек наследнику принесет, то справиться о здоровье кормилицы был приказ, а сама сядет возле Нефтиды и молча шьет. Девушке было тоскливо без своей госпожи: рабыня привыкла прислуживать, сопровождать и заботиться, оттого одно присутствие владычицы поблизости внушало спокойствие. Отсутствие — напротив. И вот, верховная богиня, насмотревшись на свою служанку, решила и себя занять шитьем от скуки. А та, принося ей платок, едва ли не расплакалась, пряча взмокшие глаза — Нефтида ненавидела шить. Но забыла даже об этом, как и их всех. Платок этот, помученный неумелыми руками, с скачущим незамысловатым узором по краям, подобрал появившийся из ниоткуда верховный бог, зло усмехаясь: — Почему нет? Силой так силой. Нефтида взглянула на него с бессильной злостью, поднялась с места и села за стол, возле которого игрался их сын. Аарон заставлял игрушки взмывать в воздух, а сам, восторженно распахнув глаза, наблюдал за этим, то и дело улыбаясь. Он вцепился в подол своей матери, пытаясь, видимо, обнять, но та показательно лягнула ребенка ногой, зная о том, что его отец в покоях. Но Сет, к счастью или ее сожалению, не заметил этого, разглядывая вышивку. Защемившее сердце мужчины едва не размазалось о ребра — Нефтида делала что-то похожее от скуки, когда была беременна, и принесла показать ему, ожидая, наверное, что муж посмеется над этими потугами. Но бог хаоса представил тогда, как она кропотливо пыхтела над своим творением, щуря алые глаза — всегда так делала, когда чрезмерно сосредотачивалась. И пусть это было криво, пусть плохо и неровно, но это ее ладони сжимали лоскут, ее руки протягивали нити через ткань — а Сет считал прекрасным все, в чем была она. В общем, Сет сказал жене то же, что и тогда: — Я оставлю платок себе. Правда прежде мужчина звучал в разы мягче, и мог притянуть жену ближе, уткнувшись носом в темную макушку… та бы несколько не возражала, а напротив, подтянулась поближе к его лицу, встав на носочки, и оставила бы невесомый смазанный поцелуй на уголке мужской губы. Сейчас же, услышав сухой факт, Нефтида безразлично пожала плечами, и уткнулась в тарелку, от которой тянуло паром. — Плохо ведь шью, — криво усмехнулась она, пододвигая поближе к сыну игрушку, до которой он не дотягивался, — Стоит, видимо, и за это извиниться, не то снова смертью угрожать станете. Девушка едва слышно пискнула от боли, когда нерадивая прислужница задела рукой кувшин с кипяченным молоком. Сет тут же, словно ошпарили на самом деле его, задрал голову и сделал широких шагов ко столу. Внезапно истошно закричала сама рабыня, заживо пожираемая огнем. Оба перевели взгляд на мальчика, чьи алые глаза полыхали, а сам он недобро таращился в цель. — Прекрати! Прекрати, сейчас же! — строго прокричала Нефтида, вперив в сына недовольный взгляд. И он послушался. Но следом сказал несогласным тоном, какой ему передался от отца еще до рождения: — Тебе было больно, мама. Эвтида вздрогнула. Сет прошелся взглядом по напрягшейся жене, слушавшей слезные мольбы служанки о прощении, которые, наверняка, тоже еще как действовали на нервы, пока рабыня валялась в ее ногах. — Выйди отсюда. Найди лекаря. И унеси ребенка. Вон. — выплюнул верховный бог, а затем отвернулся, обеспокоено наблюдая за тем, как Нефтида нервно сглотнула, бледнея. Ей нельзя было переживать. Ни за что нельзя. Когда девушка нервничала, то часто клала голову на широкую мужскую грудь, слушая редкие стуки нечеловеческого сердца, и только после того, как простояла так достаточно времени, слушая подбадривающий шепот над ухом, начинала дышать размереннее. Всякое потрясение… могло привести к тому, отчего они оба мучались сейчас — потере ее памяти. Ему стало все равно: помнит она или нет. Сет не мог выносить того, чтобы стоять и смотреть за тем, как жена начинает впадать в панику. Успокаивать Нефтиду в такие моменты уже давно стало для него чем-то… рефлекторным. Да и если ей становилось только хуже, то все это притворство казалось бессмысленным. Мужчина присел перед женой на корточки, наконец позволив себе нежное касание — большой палец ласково погладил холодную щеку, а та поражено распахнула глаза шире. И Сет… он обрадовался. Верховному богу показалось, что девушка вспомнила его, потому что алые радужки как-то странно потеплели, отзываясь руки возлюбленного. — Не трогайте меня, — прошипела та в приказном тоне. Ее глаза вспыхнули от гнева. Сет отдернул ладонь, как если бы обжегся. — Я догадывалась о подобном, — прошептала та с горьким отчаянием, вскочив с места, — О том, что вы взяли меня силой. — Что? Сет, недоумевая, сделал к ней один шаг, а она — три назад, совсем как недавно. В ее поблескивающих глазах застыли слезы. — Ты идиот! Можешь убить меня, но я лучше умру за свою правду, чем продолжу и дальше молчать. Вы заперли меня здесь, пытаясь уверить в том, что мать — не я. Но я всегда… всегда чувствовала… видела в ребенке своего, — она сжала руки в кулаки и почти проскулила от подступающих к горлу рыданий, — Но мне до конца не хотелось верить в то, что я имею что-то общее с таким чудовищем! Сет слышал это не впервые. Сет, казалось, должен был привыкнуть, но разве к таком привыкают? Каждый раз ощущался как первый. Каждый раз ранил одинаково глубоко, и рана эта никогда не заживала — стоило ей начать затягиваться, как вся несправедливость этого мира ядовитым острием оружия вонзалась туда вновь. Мужчина был всемогущим богом, свергнувшим и Осириса, и Гора. Перед ним трепетали, падали в ноги и в почтении уползали читать молитвы, восхваляющие его славу. Но Сет не был властен всего над одной, как казалось, крупицей, определяющей то, счастлив ли он в своем вечном существовании — ее хрупкая память. — Ты взял меня силой, — повторила девушка, звуча спокойнее и холоднее, — Но я понесла дитя. И тебе пришлось стереть мне память. Я знала. Я думала об этом, сидя здесь взаперти. Она выдохнула, заметалась по покоям, как подбитая птица, и в конце концов остановилась прямо перед ним, подрагивая. Сет молчал. Он, наверное, оцепенел, ведь знал, что стоит уходить, но с места сдвинуться не мог. Исчезнуть без слов значило бы согласиться с ее обвинением… А мысль том, чтобы начать плести россказни об их сильной любви сейчас, выглядел в его голове еще абсурднее. Время словно застыло. — Насколько мне известно, ты и сама очень желала лечь под меня, мамаша, — с жестокой насмешкой отчеканил Сет, сделав пару шагов вперед, — А я, в отличии от некоторых, не страдаю провалами в памяти, потому моим словам имеет смысл доверять больше, тебе так не кажется? И знай я о твоих бедах с головой, ни за что бы не коснулся тебя, будь уверена. Надеюсь, это не заразно. Она вытянулась, как струна — еще совсем немного и, кажется, разорвется. Девушка словно перекатывала слова на языке, думая над тем, как лучше ответить, но внезапно встретилась с ним взглядом и обомлела, едва слышно попросив: — Можно… можно мне зеркало? Мне ни разу не давали зеркало в руки. — Чтобы перерезаться осколком? Ну уж нет. Еще не хватало оттирать кровь после тебя. Она рванула ко столу, хватаясь за нож для разделывания мяса, которое так и лежало на тарелке, остыв. С таким остервенением Нефтида за него взялась, что Сет понял одно — лучше бы он все же тогда просто ушел. Оказавшись возле, мужчина попытался отнять его, а та полоснула мужа по щеке, пытаясь… преподнести «оружие» к своему лицу. Разъяренный верховный бог схватился за тонкое запястье, сжав до выступивших синяков, и рывком дернул ту на себя — она мычала и билась, пытаясь высвободиться из мертвой хватки, и присвоить нож себе обратно. — Дай сюда, сукин ты сын! — верещала неугомонная богиня, а Сет с каким-то странным удовольствием заметил, что ее щеки покраснели, как и всегда, когда та злилась. А злилась Нефтида часто. Вспыльчивая, как и он сам. И упертая. Очень упертая. Дикая, буйная, неукротимая. Как непослушные кудри на ее голове. Не будь она такой, он бы, верно, заскучал, потому эту пылкость и горячность в девушке любил. Как и все, впрочем, остальное. В конце концов у Эвтиды вышло то, что она задумала. Совершенно случайно получилось так, что в яростной попытке дотянуться до вещицы, Нефтида увидела в ней отражение своих горящих красных глаз. И не только своих. Его тоже. У нее они чуть темнее. Нефтида и Сет пересеклись взглядами, и одновременно расцепили руку, потому нож со звоном упал на пол. Верховная богиня поражено раскрыла рот, положив на него дрожащую ладонь, и сделала шажок назад, ища для себя опору. Ее бросило в нестерпимый жар, и та дернулась, как если бы в грудь навзничь прошла выпущенная стрела. Взгляд упал ниже, к тумбе, стоящей за люлькой, сверху на которой лежала свернутая красная пеленка. Похожая на ту, которой недовольная девушка трясла перед мужем, но… другого оттенка, более приятного, на ее взгляд. Ткань, кажется, слегка запылилась. — Сет… Сет, разумеется, придержал девушку, прижимая ближе к себе это вздорное создание, начавшее тихо всхлипывать. Нефтида промочила ему весь ворот слезами, но правителя это мало волновало — хотелось, чтобы их общее, живущее столько же, сколько и они сами, горе, осталось для них одним лишь мокрым пятном на одеянии. Когда-то они поклялись друг другу — Сет всегда будет ждать, а Нефтида возвращаться. Сет всегда ждал. Нефтида возвращалась. Ненадолго. Но всегда.