Старые таны

Но продолжу о наших надорских поверьях. Даже если считать часть из них совершенно подложными, с толку все же сбивают легенды о «юных танэа». Как в истории о кружевнице надорцы, не сомневаясь, признают строгий облик Мирабеллы Окделл (молящаяся на старогальтарском старуха или попросту немолодая женщина — частый персонаж наших народных рассказов), так в историях о неудавшихся браках, дурных братьях, жестоких родителях и изменниках-женихах вспоминают обычно иную особу. Айрис.       Дело было недавнее, аккурат на Осенний Излом. Девчонка одна жила у нас, Рози Гарнет. Не красавица, как по мне, больно тощая да чернявая, но работы зато не боялась, певунья была да плясунья, и семья из зажиточных — отец за дочуркой корову давал да еще и сундук добра молодым на обзаведение. Ну и, ясно, что скоро посватались. Молодой жених, значит, Томас Лид, Рози пришелся по сердцу: парень был рослый да статный, кудри словно пшеница, а на флейте он так играл, что на каждый большой праздник звали. Только гордость от этого всего в нем уж больно была большая. Богатств за душой не держал, но раз девке-то он полюбился, так отец и не возражал. Подмогнут родители поначалу, мол, а там молодые и выправятся.   Свадьбу они определили ровно через четверть года, как положено по обычаю. Ждет невеста, не может нарадоваться. А жених все по чужим свадьбам с флейтой своей гуляет — да не столько играет, как поглядывает да заглядывается. «Эти, — думает, — бедные, стол накрыли худой, гости морщатся, на моей свадьбе этак не будет! А у тех все красиво: и стол, и наряд, и подарки какие щедрые, на моей-то так не погуляем». Посмурнело ему на душе, стал он думать, а не прогадал ли с невестой. «С лица воду не пить, — говорит себе Том, — но вот жить-то бы повеселей!» А как сам-то был он и впрямь хорош, выходило дурное, бывало. На одной свадьбе девку молоденькую выдают за старика при земле, при хозяйстве. Девка плачется потихоньку по свободе своей, на красивого музыканта заглядывается, тоскует, оно понятно. Том и думает: «Тороплюсь я. Вот помрет старый муж — а уж я не женюсь на ней, сам женат уже буду! Тороплюсь, верно дело». В другой раз на поминки позвали — а вдова, хоть уже и не молодая, а как следует прибрана, хоть и держится строго, но не столько горюет, сколько перед гостями красуется. Том весь вечер, нет-нет, да глянет — только не на вдову, а на брошку у той на платье да на дом. «Детей не нажила, — думает, — все наследство одной ей осталось». Люди все видели. И как он одной на ушко чтой-то нашептывал, и с другой как едва не удрал — пожениться в чужом краю можно, а вернуться уже хозяином. Скоро вовсе стыд потерял, а корили его, лишь смеялся и твердил: шутки просто, какой с меня спрос? Уж намяли ему и бока-то за такие-то шутки, да не больно он испугался. Говорили невесте. Та уперлась, не верила, сама спрашивала жениха: признавайся, было или навет? Том свое: люди много болтают, а я, мол, пошутил да и ладно. Рози тоже ведь ему нравилась, и коли не нашлось пока лучшей невесты, так и эту ему упускать не хотелось. И вот кабы сказал он ей правду, так и жил бы себе спокойно. Может, коли уж сильно мечталось, и жену бы с приданым нашел, а нет — так и гулял бы, как прежде, да на кулаки нарывался. Только как он соврал, а Рози ему поверила, так она за наветы людские ото всей души осерчала. Пошла к черной пещере, где в давние времена еще прадеды наши с молоком да вином плошки ставили, а добравшись, браслетик с руки сняла девичий, в зев пещеры той кинула и сказала: «Помогите мне, добрые таны, справедливые таны, обидчика наказать, а невинного оправдать!» Неприятно ей, что о милом ее по окрестностям такая слава. Сказала и убежала — жутко сделалось, девичье сердце — что заячье, напугалась.   После этого вот что случилось. Раз позвали Тома на праздник — поиграть для господ, что охоту затеяли и трапезничать на лугу начали. Он играет-играет, господа лясы точат, танцевать пошли даже, до того хорошо поет флейта. И вот видит он: пляшут две девочки, пигалицы, таким замуж еще рановато, а приданое шить уже время. Платья вроде господских, но такие, будто помер в семье у них кто-то. Поплясали и подошли к самому Тому. Одна и говорит: ты, Томас Лид, понравился нашей старшей сестре. Де, она тебя полюбила и пойдет за тебя одного теперь замуж. Ты с ней встреться тайком, а то старший наш брат, коль узнает, так ужасно рассердится. А поженитесь вы — и простит, он отходчивый, а сестер своих любит — нас, значит. Том глаза выкатил, удивляется: я сестру вашу и не видал до сих пор, ваши милости. Молода ли, красива ли, даже не знаю. Ну, сестрицы смеются: с лица воду не пить, — говорят, — а богатства за ней — заглядишься! За принцессами так не дают, как за нашей сестрой да за нами. Приходи в ту пещеру на Рыжей скале, будет ждать тебя. И опять танцевать пошли. А потом и с глаз вовсе пропали. Свечерело, разъехались господа, а флейтист, он помялся, помялся, да и припустил к Рыжей горе. Прибежал, вошел внутрь, слышит — голос зовет в глубине, плачет и причитает, то о брате суровом, а то о покинувшем женихе — и все Тома зовет. Тот идет, только все удивляется — отчего это внутри пещеры светло будто днем? Как добрел до конца, обомлел: не скала перед ним оказалась, а кусок хрусталя больше дома, весь прозрачный, переливается, от него по пещере и свет разливается. А по переднему краю будто выдолблена усыпальница, гроб резной небывалой работы, и в гробу лежит девица, платье на ней богатое, красно, будто кровь запеклась, сама бледная в синь, одно слово — покойница. Том хотел святой знак сотворить — страшно стало, — а покойница и говорит: — Что ты смотришь, Том Лид? Целуй меня, свадьбу сыграем! Тот — давай бежать прочь! Только выход найти не знает как. То в один лаз свернет, то в другой, на пути только глыбы каменные, да колодцы глубокие, да подземные реки. Так метался он, пока силы не кончились да пока не споткнулся о камень. Отдышался, глядит — а не камень это был вовсе, а лежит перед ним его Рози, сама без памяти, еле дышит, на ручке — знакомый браслет. Том на руки ее схватил и кричит: — Пусти ее! Пусти, госпожа, коль я перед тобой провинился, меня за то и накажи! Поднялся с невестой своей на руках, понес дальше. Идет, думает — да что ж так нелегко? Одну ногу перед другой ставить тяжко, руки уже трясутся, и оставить нельзя никак. Долго ль шел, сам не знал, — а нашел все же выход, свет звездный в него увидал, как ребенок хотел расплакаться. Только вышел наружу — тут Рози у него в руках и не стало, одно только платье осталось, из подола, визжа, поросеночек дикий вывалился и утопотал в лес. Стоит Том, обомлев. Слышит, сзади него снова девица говорит — та, мертвая: — Что жена, что невеста — тяжелая ноша, Том Лид. Не ждала, что ее ты не бросишь… Не совсем ты пропащий, стало быть, Том-флейтист. Потому отпускаю тебя. Том и поворотился, земли под собой не чуя. Смотрит — она стоит перед ним, глаза злые, стан гордый. Ну, он сдуру ее спроси: — И жениться не надо на вас, ваша милость? Госпожа только и усмехнулась: — А что, хочешь? Том и ляпни опять: — Да ни в жизнь! Вы… простите уж, госпожа, так-то вы же красавица писаная, только я-то живой же мужик, а вы то есть, ну… Вот тогда госпожа и вскинулась. — Ты?! — воскликнула. — Это ты называешь себя мужчиной? Сколько времени только и делаешь, на чужое счастье глядишь, на чужое добро заришься, на чужом горе хочешь нажиться. Кукушонок ты, а не мужчина! И возьми да ударь его. Поглядеть — так совсем без силы, как одни благородные, значит, эрэа и бьют. Только Тома отбросило, будто камнем пришибло, аж в глазах потемнело. — Два подарка дарю вам, — услыхал он голос госпожи. — Первый для нее — тот, что ты в руках держишь. Твой теперь — у тебя на лице. После этих слов и обеспамятел Том. И не чаял уже, что очнется, но очнулся наутро. И сразу помчался к Рози.   После этого позабыл флейтист Томас былые повадки. Может, не удержался бы снова — да только ему лицо как медведь распахал. Не красавец уже, право слово. Но играть продолжал. И сыграл на своей свадьбе с Рози. Все-то думали — позабудет невеста его, а она, вон, простила, когда он повинился, и дурость его, и страх, и на морду его глядя страшную, все равно не гнала, а любила. А на свадьбу надела она платье новое — темно-красное, да сережки с рубинами, да браслет с дорогими гранатами — все, что Том от пещеры принес, от танэа, значит, в подарок. Все, конечно, продали потом и безбедно прожили без малого восемь годков, а к тому времени Том уже с семьей в город большой перебрался, музыкантом стал знатным — играл в яме особой, чтобы, пока играет, от людей со своим шрамом прятаться. Только платье осталось, уж больно оно Рози шло. Как его ни надень, становилась она в этом платье писаная красавица.       Приведенная сказка — далеко не единственная, лишь одна из немногих, удостоившихся внимания и изложения литераторами недавнего времени. Даже в сборниках старых легенд сохранились определенные указания на род Окделлов — например, родовые цвета или даже их герб, воплотившийся в поросенке под видом Рози. И других легенд, где жестокие, но справедливые сестры расправлялись с преступниками, затанцовывая их до смерти, замуровывая в стене вместе с крадеными сокровищами, отнимая рассудок и мужество, также найдется довольно. Менее часты те, где сестрицы (как правило, младшие) возвращают пропавших детей, помогают голодным сиротам, защищают и утешают убогих и угнетенных. В большинстве из них хоть один признак постоянно указывает на Окделлов. И вот еще немного о связи «старого тана» с последним из этого рода — Ричардом. В те года, когда была записана следующая история, еще не оказались широко известны обстоятельства его смерти. Этот факт заставляет на миг усомниться в исключительно народном авторстве как именно этой легенды, так и целого мифа о танах. Речь о «Сказке про сапоги».    

***

  Всю дорогу Дювье не везло. Началось от самой переправы. Обмелевшая, обленившаяся Рассанна подле южного края Ренквахи несла воды, не торопясь, без стремнин и без перекатов, в середине едва доставая любимому полумориску монсеньора до паха, а буланому варастийцу Дювье до груди. И однако, по всему выходило, что именно там он так вымочил сапоги, что пришлось их снимать и сушить на ближайшем привале. Запасных при нем не было, до утра так и бегал босым по росе, как мальчишка. Впрочем, Колен Дювье обладал на редкость простым характером, все, кто знал его, непременно это отмечали. Он был верным, хорошим солдатом (не таким уж бесхитростным, но все же подличать не любил), монсеньору служил не за страх, а за совесть, и лишения в долгом походе, уж конечно, его не пугали. Может быть, потому ему и повезло в жизни выслужить себе баронство, хотя чем он так отличился, Колен не говорил даже матери. Став бароном, однако, службы своей Дювье не оставил, а продолжил повсюду сопровождать монсеньора Робера в числе личной охраны. Это и привело его к южному краю Ренквахи на пути из Варасты, где остался распоряжаться генерал Шеманталь, в Олларию. Поутру, обуваясь, он, похоже, не заметил попавших в ботфорт мелких камешков. Как назло, переход до полудня был пешим, а Колен сколько ни останавливался, ни снимал и ни тряс сапога, вытрясти до конца их не смог, и они преизрядно изранили ему ногу, порвав шерстяной чулок. Стоило только мокрой болотистой почве смениться редким подлеском, он с большим облегчением стянул оба ботфорта, приторочил к седлу, сел верхом, да в чулках и поехал. Неудобно, конечно, было перед монсеньором и другими, ну да что же поделаешь? Да и сам монсеньор, пускай даже вид на Ренкваху явно заставлял его затосковать, не преминул подъехать и дружески пошутить, отмахнувшись от извинений: — Мы же не на параде, Колен. А вот если на нас нападут ближе к тракту, лучше б вам не хромать из-за этаких пустяков. Вечером разберетесь. Если все же понадобится, попросите замену у Клода, он как раз получил от снабжения новую пару. Проиграть, кажется, не успел, — монсеньор улыбнулся устало и послал своего серого, обгоняя Дювье. Колен пробормотал ему вслед благодарность, подумав: «Хороший он человек. Думает о других, когда здесь у него, почитай, все родные лежат, и не только они. Вроде как мы по кладбищу едем». Потом вспомнилось о восстании, куда Эгмонт Окделл втянул своего бывшего эра, его сына и внуков. До сих пор неспокойно в провинции — вон, у тракта бывают разбойники. Колен сплюнул под ноги своему варастийцу: — Чтоб в Закате им жариться, что отцу, что сынку. Много бед принесли стране Окделлы. Клод — сержант, игрок, весельчак, выпивоха, но парень в общем хороший, вскоре тоже подъехал к Дювье: — Господин теньент, а куда сапоги-то пристроили? — весело спросил он. — Хотя если чего, у меня точно пара новая есть, монсеньор приказал одолжить, коли вашу латать надо. Колен хотел махнуть на седло, но вдруг понял, что действительно — сапог нет. Неужели забыл? Нет же, помнил, как прилаживал их под ремень… — А, ну я тады вечером, как ночевать встанем, достану свои-то! — осклабился Клод. — Бывает! Дювье хмуро поблагодарил. Настроение у него испортилось. Неприятно было ехать так — в одних чулках, по Надору. Вспоминалось не то чтоб дурное, но, однако ж, не слишком и радостное, одним словом — былое… На привале Клод явился, как и обещал, с парой крепких армейских ботфорт — и уставился на изножье походной постели Колена: — А, нашли, погляжу? Дювье, проследив за взглядом сержанта, только разинул рот — там лежала его пропажа. — Видно, кто-то нашел и принес. Но спасибо, сержант. Эм... можете быть свободны.   Ночью снился Карваль. Говорил ему что-то, а Дювье его не понимал, но со всем соглашался. Утро выдалась поначалу добрым — хорошо вспомнить славного командира, прими его Создатель. Заминка вышла с сапогами — не Колена они оказались, вечером он в потемках-то не разглядел, а теперь видел ясно. Дорогая обувка, кожа густо покрашена в черный, поверху голенища простегана ромбом. Такой самому монсеньору стыдиться бы не пришлось. На вопрос, чье хозяйство, никто не признался, да и не по карману, не по чину им всем такое. К монсеньору идти показалось неловко, и Дювье отложил вопрос. Раз прислали, что ж — значит, не жалко. Перед тем, как натянуть каждый сапог, он как следует ими потряс, для проверки, — ни песчинки в них не оказалось. Сапоги ему жали до кошек! Поначалу Колен и не заметил, тем более ехали нынче верхами, тропинка была хорошая. Скоро понял, однако, что невмоготу. Показавшиеся поначалу даже великоватыми — больно длинные, будто владелец их выше Дювье на голову, — сапоги в ширину были узки и стискивали теперь стопы, будто пыточные колодки, так что боль аж по икрам простреливала. До заката Колен терпел, а потом на объявленном монсеньором роздыхе спешился — едва стон сдержал, когда на ноги встал! — повалился на землю и стал стягивать их, проклятые, с каждым новым рывком подвывая сквозь зубы. Сержант, поглядев на его старания, тут же пришел на помощь — одному было не совладать. В сумерках Дювье даже почудилось, будто ноги распухли вдвое, а на серых чулках проступили кровавые пятна, словно он по камням бежал. Облегчение обессилило его настолько, что так и заснул он, лишь плащ расстелив. Теперь снился зачем-то регент. Тоже — умный какой человек, и никто ему не указ…   Утром боль отпустила, забылась. Чулки оказались грязными. Обтеревшись водой из ручья и сменив их, Колен с опаской оглядел, а затем и надел сапоги. Жалко было от этакой красоты отказываться, но, если и сейчас его скрутит, придется меняться с Клодом. Сапоги словно бы разносились. Значит, новые были, понятно. Ухмыльнувшись довольно, теньент отправился завтракать. Перелески закончились, ручеек перешел в болото, над которым парился вонючий туман и вился тучей гнус, пока яркое, теплое солнце наконец не достигло зенита. Обойти топи не удалось, пришлось чавкать насквозь, выстроившись цепочкой и взяв лошадей в повод. Монсеньор объяснял, как ступать, как прощупывать путь. — Эгмонт как-то нас с братьями взял поохотиться, — улыбнулся он странно светло, — пока топи еще не промерзли. Он и передал мне науку. Иногда монсеньор Робер вправду напоминал святого. Беречь надобно таких людей. Среди прочего — от таких вот, как Эгмонт Окделл. Дювье буркнул себе под нос что-то насчет паршивых советов, пробираясь вперед, — и увяз почти по колено. — Теньент? — обернулся к нему монсеньор. Когда Колена вытащили из трясины, погрузившегося в нее уже до бедер, на нем был лишь один сапог. Второй, грязный и мокрый, с ноги наполовину съехал. Теньент сбросил его, размахнувшись, закинул в болото, пусть утопнет с собратом! К счастью, уже нашлось в топи что-то навроде тропки и отряд миновал проклятое местечко. Вечером, собираясь уже обратиться за помощью к Клоду, Дювье бросил седельные сумки и шпагу на месте ночлега, отвернувшись из скромности, стал поспешно переодеваться из воняющих тиной штанов. Кончив с этим и думая, куда деть теперь тряпки, обернулся опять… Сапоги — превосходно покрашенные, с сияющими белой строчкой ромбами поверху голенища, совершенно сухие, лежали у сумок. То, что он кричит, Колен не сразу и понял. Клод отпаивал его касерой. Кто-то из солдат грубо шутил. Монсеньор посмотрел очень сонно и заметил, как будто пытаясь его успокоить: — Кто-то в отряде хорошо к вам относится, Колен. Вероятно, этот человек их и вытащил. Ночь прошла беспокойно. Началось с того, что беспричинно разволновались лошади, и дозорный разбудил двух товарищей на подмогу, на случай, если кони учуяли хищника — хотя вроде бы в Южном Надоре не бывало волков. Потом жуть взяла всех, то ли из-за ночного тумана, а то ли из-за распевки выпей, гудящих всю ночь вдалеке. Костер медленно тлел, захотели разжечь поярче, Дювье, все еще не совсем трезвый и поэтому неожиданно лучше соображающий, чем все прочие, попросил подать нож, чтобы обрубить с ветки лишнее да и сунуть все это в огонь. Кто-то из темноты протянул ему очень простой, но отличной работы кинжал с черным камнем в навершии. «У кого-то видел такой, — вскользь подумалось Колену, — днем увижу, поблагодарю». Ветки занялись славно, к общему облегчению. Дювье протянул нож в темноту, и его так же молча забрали обратно. В этот раз ему снилось, как он ведет в поводу лошадь. А на лошади сидит кто-то.   На рассвете не досчитались буланого коня Дювье. Запасного оседлать Колен не стал приказывать, хоть и как следует по уставу, и от всей души выбранил и наказал незадачливых сторожей. Им опять предстояло весь день идти пешими, потому что тропинка петляла между высохших кочек, заставляя за собой следить. Тракт уже приближался, и болото почти что осталось страшным сном у них позади. Сапоги Дювье первым же делом вытребовал у Клода. Тот моргал с утра, силясь понять, почему это теньент Дювье не желает надеть свои собственные — вон какие хорошие, хоть маркизу такие впору. — Не мои это, — отрезал Колен, — знаю я эти сапоги. Оказалось, что обновка Клода была Дювье чуть велика и слегка терла пятку, — но как-то вот... по-людскому, терпеть можно, не баба же он на балу. Хотя бабы-то терпят как раз, слышал он, как тихонько одна маменьке своей жаловалась. За ним, как стал бароном, не то чтобы увиваться начали, но порой приглашали на званые вечера, и в приличные дома тоже. Мать твердила, что надо жениться. Что сын его попадет в Лаик, если регент то пообещает, ежели монсеньор Робер вступится. Кавалер ордена «Талигойская Роза» — жених не из последних! Колен думал об этом и плелся: пока пятка не стерлась в кровь, пока камень не прорезал жесткую, будто дерево, толстую кожу левого сапога и тот не начал рваться как ветхая тряпка, да пока от другого не оторвалась подошва. Колен шел, хромал, плелся, он снял их совсем уже и ковылял по камням, выбирая местечко, куда будет ступить помягче. Он отстал от отряда, отбился, но понял только тогда, когда захотел все-таки приказать оседлать новую лошадь. Опять опустился туман. — Монсеньор! — закричал Дювье. — Клод? Жан-Батист! Корнет Бошен! В ответ никто не откликнулся. Он остался один. Он подумал, ему повезло — из тумана недолгое время спустя вышел все-таки человек с конем в поводу. Разобрать лицо в сумерках Дювье не удалось, стало ясно лишь то, что был его спаситель не одним из людей монсеньора, но держался как должно военным, был молод и выше Дювье на голову. — Добрый вечер, — поздоровался вежливо молодой человек, — ваши спутники ждут вас, сударь, всего через полхорны по этой тропе. Поднимайтесь в седло, провожу вас. Промычав благодарность, Колен как-то взобрался в седло и осел в нем, чувствуя себя словно мешок с песком, — настолько у него все болело. Так вот он и поехал — неизвестно куда, босиком, ничего не видя вокруг, а коня его в поводу повел кто-то другой. Этот кто-то любезно завел разговор: — Это вы еще, сударь, застали Ренкваху подсохшей, все-таки сейчас позднее лето. Вот когда мой отец воевал здесь, топи как раз разливались. Чудо просто, что они замерзли, никогда еще так не бывало, — потому никто и не предвидел, что генерал Алва пройдет по ним. Впрочем, только ему бы такое и удалось сделать. «Ваш отец что, участвовал в мятеже Окделла?» — хотел переспросить Дювье, но не смог. — Зато в Летние Скалы здесь очень красиво, уверяю вас, столько цветов! Зацветает даже особенный — «зеленая чума», ее еще зовут водяным гиацинтом. Говорят, раньше в этих местах были вовсе не топи, а чистейшей воды озера, но все заросло ею, зеленой чумой, и загнило. «Гиацинт?» — повторил про себя Дювье. — Ваши ноги так сильно изранены, — констатировал спутник, хотя в сумерках и сам Дювье едва мог угадать свои ноги в измаранных грязью чулках, — даже странно, как вы умудрились на этих мягких, мшистых почвах. Вот будь мы поближе к Надорам — да хоть рядом с трактом или кольцом Эрнани — там да, там вот так бы и сбили о камни. Колен больше уже ничего не пытался сказать. Ничего не пытался подумать. Даже больше не вспоминал, как вез на смерть мальчишку Окделла, вез его верхом, но разутым — чтобы герцог-убийца не смог убежать на привале. Дювье ехал, и ехал, и ехал — так необъяснимо долго, что, казалось, прошла уже целая ночь, или больше, и уже не настанет рассвет. Наконец в тишине, скрывшей все: фырканье лошадей, разговоры солдат и скрип сбруи, он услышал, как его провожатый воскликнул: — Робер! Я привел к вам барона Дювье!   Потом Колена чуть ли не силой стащили с коня — его собственного варастийца, — стали спрашивать, как он и как умудрился отстать. Корнет Бошен понятливо сунул в руки флягу с касерой, а добряк Клод по-бабьи захлопотал: — Отсырели насквозь! Надо вам, господин теньент, сей же час переодеться! Ему дали одежду и плащ, ему дали еду и сухие чулки. Ему дали обуться. И тогда Колен зашелся криком — в темноту, туман, сырость, в могилу Ренквахи: — Что ты от меня хочешь, ну что тебе от меня надо, что мне сделать, ведь я же убил тебя, я же тебя убил, забери свои сапоги! И кричал так, рыдая, пока не потерял сознания.   Утро выдалось ясным и солнечным. Вдали уже виднелись кляксы деревенек, лепившихся к тракту. Все в отряде, устав за проделанный путь, собирались неспешно, разбудили с заботой Дювье, посадили его у костра, поделились водой, принесенной кем-то от речки, бритвы не дали, правда, зато сунули гребень. Подрагивающими руками Колен медленно расчесал волосы, что заставила его мама отпустить по-столичному, длинными. Что-то с теми было не так, показалось ему, непривычно. Потом понял — они седые. Клод, которого подрядили ему вроде как помогать, бубнил, сидя с ним рядом и жадно жуя свою пресную кашу с жестким вяленым мясом: — А привел вас с вашим коником человек один. Местным сказался, мол, отец у него где-то здесь или вроде того. Навещал его, мол, вас увидел. Спрашивал, куда путь держим, так обрадовался, как узнал, что в столицу. Спросил, не на Совет ли Меча, и не встретим ли там маршала Савиньяка. Ну, эром Лионелем назвал — точно местный! Только тутушки так говорят. — С-са-авеньяка? — переспросил тупо Дювье и поднял наконец-то глаза. Перед ним с точно такой же плошкой походного варева, что и у Клода, сидел монсеньор — тоже толком не выспавшийся и усталый, и от этого какой-то благостный, словно все еще спит сладким сном. — Ваш спаситель просил, — подавив зевок, пояснил он, — вас, Дювье, отплатить за услугу услугой. Попросить маршала Савиньяка возвратить ему его коня. Дювье, не понимая, тряхнул головой. Все казалось таким… нормальным. Может, просто и правда помог мимоезжий дворянчик? Монсеньора, вон, Савиньяка, знает… — К-как-кого коня? — уточнил он. — Лионель должен знать, по его словам, — так же сонно, спокойно и совсем равнодушно сказал монсеньор, — местной горной породы. Баловника. Того самого, убежавшего при обрушении замка Окделл. Дювье выронил гребень. Монсеньор отрешенно закончил, словно сам не слыхал слов, что прямо сейчас произносит: — Он сказал — как ему теперь босиком-то, да еще без коня. Над Ренквахой вставало солнце.    

***

  Стоит оговориться, что повесть, теперь называемая «Сказкой про Сапоги», изначально была опубликована в качестве мемуаров Колена Дювье. Публикация эта могла бы наделать шуму, если бы, предаваясь воспоминаниям, он решился также предать огласке то, за что убил Ричарда Окделла, или хотя бы тот факт, что его командир действовал самовольно, не ставя в известность герцога Эпинэ. Можно предположить, что Дювье дальновидно не упомянул преступления герцога Окделла, опасаясь цензуры. В чем бы ни состояла причина, итогом ее стало общее убеждение, что сержант Дювье действовал по приказу если не регента, то своего монсеньора, и впоследствии удостоен награды за успешное его исполнение. Высший свет принял сплетню спокойно, без особого интереса. В Надоре же эту своеобразную исповедь подняли на знамена, как рассказ о бесчестном убийстве надорского герцога — «нашего тана» — без суда и без следствия, — вслед за Аланом, а позже Эгмонтом Окделлом. В частности наш народ не вникал, конечно, как не свойственно и вообще никакому народу. С опозданием данное в появившихся как раз в Талиге газетах прозаическое объяснение, что барон Дювье попросту бредил, простудившись на переправе и застудив затем ноги в даже летом не слишком приятном климате тех краев, не был принят людьми благосклонно. Мой отец, впрочем, предполагал, что должно быть еще одно объяснение. Если вспомнить эскападу регента в Ларак, можно встретить немало схожего. Точно так же беседа о старых обидах заканчивается услугой, но теперь за ней следует просьба — и не к кому-нибудь, а к самому маршалу Савиньяку при согласии Эпинэ. Очень жаль, но в своих мемуарах барон не сообщает, исполнил ли просьбу своего таинственного спасителя (и предполагаемой жертвы), но спустя годы мы точно знаем, что как маршал Севера, так и регент проявляли большое внимание к нашему краю. Можно спорить, пошло это ему на пользу или же во вред. Сами люди Надора благом действия их не считали, а особенно назначение графом Савиньяком в наместники нашего края опального тессория и заговорщика, «кровопийцу и крохобора» Леопольда Манрика. Многие из историй по сию пору еще передаются, начинаясь словами: «В те далекие времена, когда Манрики, дети негодной стряпухи, со стола нашего воровали»... Но впрочем, легенду о том, как это ненавистное простым людям семейство было изгнано старым таном, я поведаю в другой раз.