Старые таны

Если все же вернуться к народной — а то и мистической — версии происхождения мифа о танах, то меня с детских лет удивляло, до чего милосерден в наших легендах тан Ричард к прижизненным своим (и своего рода) врагам. К судьям-взяточникам, подстрекателям, клеветникам он, как правило, не проявлял снисходительности, а в изложенных выше историях — отпустил, всего лишь напугав, равно и своего собственного убийцу, и убийцу своего отца. Посвятив этому любопытному противоречию некоторое время, я в итоге не удивился, услыхав следующий рассказ. Важно упомянуть, что в нем нет ничего от народной молвы и надорского суеверия, — это бережно передаваемая из поколения в поколение повесть предка одной чрезвычайно почтенной и старой бергерской семьи. Я записываю ее теперь исключительно с главы того семейства любезного позволения.    

***

  В костре треснула шишка, и Арно показалось, что он чувствует на себе привычный, не то чтобы упрекающий, просто очень внимательный взгляд. «Да, ребячество, — признал он мысленно, — но ведь так интересней. Да и не выдаст нас треск костра — мы достаточно далеко от границы». Он старался не думать, что его предположительному собеседнику сейчас смертельно холодно в зимнем лесу. Что-то снова защелкало, громко кракнуло, раскололся багрово-черный, с серым золистым кружевом по верху сук, уголек вылетел из огня, но ударился в дикий камень их походного очага. Йоганн поворошил угли кончиком шпаги, осторожно подгреб их поближе к котлу. — Моя бабушка, сколько я помню, варила вино с шишками можжевельника. Эти не подойдут, Арно. Арно фыркнул: — Они не попадут в котел. — Хорошо, — кивнул Йоганн излишне серьезно. — С ними быть не так вкусно. Верный друг и соратник коверкал талиг специально, чтобы повеселить их, напомнив им бытность унарами. А на самом деле Арно уже года два… или три… или даже четыре не слышал, чтобы тот ошибался в таких простых фразах. Кроме случаев, когда он был действительно обеспокоен или ужасно злился, — но спокойного от природы бергера довести до такого удавалось не часто, да никто этого, видя его внушительный рост и широкие плечи, обычно и не желал. — Вкус! — насмешливо фыркнул Альберто. — Северяне! Ну какой еще вкус может быть у горячего-то вина? Берто тоже лукавил. Проведя столько лет то на северном море, то в северных же лесах, он привык и к горячему кагетскому красному, и к горячему белому торкскому, и к горячему пиву с маслом. — Ну не пей. А нам с Йоганом больше достанется. — Ха! — марикьяре сейчас же подставил свою оловянную кружку. Йоганн поднялся, чтобы разлить терпко пахнущего травами, цедрой и виноградом варева, и на некоторое время воцарилась слегка напряженная, но довольная тишина. — А помните, — улыбнулся Арно, — то вино в галерее в Лаик? То, которое приволок Валентин, чтобы мы не замерзли. — Умно, — поднял палец бергер, — Валентин и унаром был умный, а теперь стал еще умней. Помолчали. — А я был глупым, — ухмыльнулся Берто. — И унаром, и долго еще. Много мнил о себе, но как вспомню… Помните, как мы перепугались, когда призраков там увидели? Арно даже потряс головой: — Да нет, мне было любопытно. Я, наверное, был еще глупей, так хотелось на них посмотреть. Страшно стало, когда к ним Дик Окделл рванул. Звал отца, как с ума сошел. Йоганн кивнул: — Я был глупый. Норберт из нас двоих был умней, он потом вспоминал тот случай в галерее, когда мы с ним говорили об Окделле, и я думал — какой мой брат умный. Мне не нравится думать, что теперь я стал более умный, чем он. — Так должно быть, — пожал плечами Берто и, забыв сморщиться, отхлебнул, грея руки о свою кружку. — Да, поэтому я говорю себе, что дурак, если сравнивать с тем, каким был бы мой брат. Иногда у себя в голове я с ним спорю. — Интересно, — Арно смотрел в пламя, как в детстве, выискивая в меняющемся узоре на углях осмысленные картинки, — какими бы все они были? Дик, Паоло, Эстебан и Норберт? — Норберт был бы похож на нашего деда. Умный, но очень упрямый. — Если уж говорить об упрямстве, то Ричард сейчас поднимал бы какое-нибудь очередное восстание, — вдруг фыркнул Альберто. — Оно само скоро поднимется, — Арно помрачнел. — Это плохо. Наверное, еще в Лаик нужно было думать не о шуточках над Арамоной, а над тем, что Дик вообще-то, был герцогом, а Свин над ним издевался. — Мы сделали много, — проворчал Йоган. Свет пламени почти не касался его лица, и на мгновение Арно показалось, что им снова лет по двадцать и они опять спорят из-за вещей, в которых еще пока ни кошки не понимают. — Наверное, — медленно сказал он, — с точки зрения дружбы. А вот с точки зрения Лучших Людей… Наверное, будь теперь он по-прежнему одним из нас, с Каданой все было бы проще. С Надором и вовсе… — Он не был одним из нас, — откликнулся раздраженно Альберто, — и нам стоило это понять. Мы считали, вся в беда в Свине, и если мы протянем руку, то все кончится хорошо, и победит дружба, как в книгах о рыцарях. И я верил, что если немного поспорю с этим твердолобым, — он ввернул словечко, которое Арно не понял, не то что-то о быке, не то о севере, на марикьярском, — то он станет думать собственной головой, перестанет делить всех вокруг на своих и чужих, Людей Чести или навозников. А он думал головой отца, да к тому же еще и мертвого. Мертвых не переспоришь, хотя наш Йоганн и пытается. — А кто думал своей головой в шестнадцать или в восемнадцать? — Арно удивился, припомнив себя тогда. — Ты, Берто? Тот прочистил горло, как будто смущенно: — Порой альмиранте кричал, что я не головой думаю, а совсем другим местом, — переждав одобрительные смешки собеседников, он продолжил: — Но, наверное, в чем-то ты прав, я тоже думал… не своей. — Я думал головой Норберта, — почти гордо заявил Йоганн, — а он думал головой деда. — А я вообще ей не думал! — легко рассмеялся Арно. Друзья тоже расхохотались. — Я буду еще, — сказал Йоган, заметив, как он запрокидывает свою кружку, ловя ртом последние капли. — Ты будешь, Арно? — И я буду! — тут же встрепенулся Альберто. — Горячее вино, как можно, позор, марикьяре! — дурачась, воскликнул Арно. — Налей, Йоган, — протянул тот кружку, — ждать нам еще долго. Какое-то время молчали, прислушиваясь к треску дров и ночным звукам леса. Заухала где-то сова, завыл одинокий волк, его песню не подхватили. Арно передернул плечами. — Совсем не по чину вот так отправляться в разведку, — негромко проворчал Йоганн. — Он лучше всех в этом. Он справится, — сказал Арно. — С дозорными — да, — осторожно заметил бергер, — но есть еще лес. В лесу звери. Нет снега и слишком тепло. Я слышал, видели медведя. — Он справится, — нажал Арно. — О, кстати, Альберто, я же не рассказывал тебе еще про медведя? Лет пять назад, в Сэ? — Нет, а что за медведь? — не особо заинтересованным голосом спросил его друг, явно думая о своем. — Здоровый медведь! В Сэ устраивали охоту...   В Сэ не так уж и часто устраивали охоты, но в честь дня представления роду племянника Лионель все же распорядился устроить гостям это развлечение. Загоняли, конечно, оленей. Рокэ увильнул от участия, под предлогом необходимости не позволить скучать господину регенту отказался поехать и сам Ли, скинув эту обязанность на Эмиля — гордого молодого отца, — и не знающего уже, куда спрятаться от настойчивых и жеманных невест, самого уже схожего с загоняемой ланью отпускного Арно. Что ж, виконту не повезло — среди юных охотниц оказалась такая жеманница. Арно вынужден был то придерживать стремя для дамы, то рассказывать ей о здешних лесах, то выслушивать ее собственный щебет. И, конечно, они отделились от свиты и чуть заплутали, потому что эрэа почудилась дичь меж стволами деревьев, и, конечно, ее кобылка не вовремя заартачилась, а Арно, совершенно уже замученный бессмысленной болтовней, непоправимо сглупил — не насторожился, а, вынужденно потакая эрэа, спешился и стал осматривать ноги упрямой скотины. С ногами все было в полном порядке — что лошадь и доказала, шарахнувшись от затрещавших кустов и весьма резво затем унеся хозяйку, невзирая на храбро натягиваемый девицей повод. К несчастью, и сам Арно на охоту взял не верного своего Кана, а какую-то симпатичную линарскую животину из матушкиной конюшни, слишком крупную, чтобы оказаться увертливой. Лошадь жалобно заржала и упала, когда лапа огромной, бурой, очень злой твари полоснула ее по боку. Кровь была почти не видна на караковой шкуре, но алая рана слепила на черном фоне. Резко вспомнилось — это Дикова лошадь. Смешно! Все когда-то не переставали пророчить, что начавшаяся в Лаик дружба с Окделлом погубит Арно, — а возможно, наоборот, после смерти хозяина обретший приют на конюшнях у Савиньяков, этот конь его сбережет, отвлекая на себя медведя? — Кляча твоя! Заревев, медведь бросился прямо к нему. Виконта спасли собаки. Они были огромными рыжими тощими бестиями с длинным челюстями, одна лязгала ими перед мордой медведя, заставляя его отступить от Арно, потом вовсе повисла на шее противника, пытаясь если не прокусить толстый слой меха, то задушить, а когти проклятой твари уже драли рыжую шкуру. Другая вцепилась в холку, пытаясь повалить зверя. Все трое сплелись в окровавленный страшный клубок, дико воя, рыча и визжа. Арно опять не сдержался — он ринулся к ним, доставая из ножен кинжал, вступил в схватку. Труднее всего оказалось попасть в медведя, никак не задев ни одну из отважных собак. Один удар он нанес, целя в легкое или сердце. Попал в легкое, а второй удар не удался — хищник попытался рвануться и сбросить с себя и собак, и начисто опьяненного схваткой Арно. На третий раз удалось задеть печень — после этого лишь зверь свалился. Из страшных объятий его, скуля, вывернулась помощница, а другая, напротив, вскочила на лапы, но зубов не разжала. Последний удар был не так уж и нужен, но хотя бы оборвал муки издыхающего животного. Содрогнувшись, огромная туша затихла. Оставалось дождаться подмогу. Эмиль с егерями явились, когда Арно успел уже осмотреть своих рыжих спасительниц, — обе оказались суками, одна была сильно ранена, вторая лизала товарке кровавую морду и тихо скулила: терпи, мол, переживем. Должно быть, прекрасные псы чем-то смутно знакомой породы принадлежали кому-то из их гостей — на обеих он нашел ошейники багряной замши — увы, без нашитого имени их владельца. С караковым все было не так уж и плохо. Арно решил для себя, что если линарец сумеет опять подняться, — попросит отправить его в городской особняк. Кан не очень любил города, а этот для них и рожден. Так и вышло.   — Так это Карас? — воскликнул Альберто. — А я удивлялся, как ты соблазнился линарцем. — А что же собаки? — заинтересовался Йоганн. — Я думал, ты станешь рассказывать, какой я идиот, — улыбнулся бергеру Арно. Тот серьезно кивнул: — Да, ты очень большой идиот. На медведя ходят не так. Но я думаю, твои братья сказали тебе то же самое. Что же собаки? Арно промочил горло и завершил рассказ: — С собаками все очень странно. Никто из гостей не признал их своими, пришлось взять на псарню. Они очень быстро поправились и слушались каждого моего слова. А умные! Невероятно! — «Пришлось», — хитро хмыкнул Альберто. Поднялся с бревна, на котором сидел, и чуть-чуть поплясал моряцкую, чтобы разогнать кровь и разогреть тело, — да это же просто подарок! — Тут такое дело, — объяснил Арно, — слишком умные, понимаешь? От этих собак жуть брала — всех, кроме меня и Эмиля. И ластились они только ко мне. Очень странные они были. — Ты говоришь «были» ? — спросил Йоганн. — «Были». Прожили на псарне год или чуть больше. Щенились обе по два раза — псари, видно, не уследили. Потом сук украли. Ни их, ни воров не нашли. Осталось потомство. Смешно, но вот эти щенки — за них предлагали огромные деньги, порода исчезла лет двадцать… назад… Помолчали, прислушиваясь. — Вина? — размявшись, предложил Альберто и взял четвертую кружку, которой они зачерпывали вино, разливая. — Вина, — кивнул Савиньяк, подставляя свою. — В общем, если уж мне, с моей глупостью повезло справиться со зверем в лесу, то уж и Валентин обязан. — Да холодно, — пробормотал Берто, тоже глотая варево, — за целую ночь околеть можно. — Для местности очень тепло, — покачал головой Катершванц, — нет снега и много ветра. Озимые плохо всходят. В Надоре крестьяне ждут голод. — Да чтоб его, этот Надор! — досадливо пробормотал Арно. — Вот только голодных бунтов нам сейчас не хватает. — А с севера лезет Кадана, — задумчиво протянул Берто. — Медведь посерьезней иных. Если местные впустят врагов, мы их не удержим ни силами твоих братьев, ни даже талантами моего дяди. Когда-то так и затевалось, лишь бунтовщики в тот раз ставили на Гаунау. — Но Хайнрих поклялся. — Явиться в Талиг воевать? Йоганн хлопнул большой ладонью себя по бедру и поднялся: — Мне понравилась твоя история, Арно. Я тоже хочу рассказать! Альберто говорит, что легко заблудиться. Он прав! Однажды я сам заблудился, два года назад, это были Осенние Молнии. Я знаю, как выживать: как можно найти дикий мед или съедобный мох, как ставить силки и отпугивать зверя, как идти по солнцу. Но я плутал полных три дня и уже отчаялся найти дорогу. И вот я иду, а навстречу дикая… свинья… как это еще на талиг называется, Арно? — Кабаниха? — Да, кабаниха с поросятами. Они встали передо мной и стояли, не убегали, кабаниха не нападала. Конечно, я тихо отошел назад и направился в другую сторону. Мне очень повезло, и они остались стоять. Немного пройдя, вижу — снова кабанья семья, стоит прямо передо мной. Возвращаться, подумал я, — тоже нельзя, пришлось поворачивать уже на запад. Недолгое время я шел, потом — вижу снова! И знаете что? Это та же кабанья семья! Большая кабаниха, только одна, рядом с ней три ее поросенка, два маленьких, еще в полоску, и третий побольше. — Так разве бывает? — спросил Арно, тщетно пытаясь припомнить. — Потомство разного возраста? — Бывает в стадах, — кивнул Йоганн, — но там была мать, а не стадо. Но ты слушай дальше. Я иду от них, они идут за мной, понимаешь? И я…   Йоганн Катершванц вправду знал, как искать дорогу, охотиться и выживать даже в самом дремучем лесу, но его уже измотали ночлег на деревьях, и вечная настороженность, и холод и скудость предзимнего леса. К тому же все эти три дня — он вроде бы еще не сбился со счету — низкое свинцовое небо было скрыто тучами, и, бывало, он даже не понимал, с какой стороны взошло солнце, о звездах уж что и сказать. По звездам он, впрочем, дорогу искать умел плохо, и звезд ему не было жаль. Когда кабаниха с семейством в четвертый проклятый раз потопала ему навстречу, он даже подумал, что бредит. Не стоило проверять, поэтому он начал пятиться, точно так же, как раньше, выискивая взглядом дерево, способное выдержать вес такого, как он, крупного человека. Ночь можно пересидеть, а наутро отправиться прежним путем. И свинья к тому времени совершенно точно уйдет — поблизости не было звериных тропок, кустов с уцелевшими ягодами и даже просто… что-то привлекло его взгляд. Кабан был большой и матерый. Он выдвинул нижнюю челюсть, как можно сильней обнажая желтые клыки. Маленькие глаза его смотрели враждебно, пятак чутко вздрагивал, втягивая в себя запах леса — и Йоганна, и щетина на его лопатках, казалось, встопорщилась еще сильнее. Откуда он взялся, Йоганн не заметил — отвлекся на поросят. Он сделал шаг в сторону, думая — только не побежать, они очень быстрые, — и вепрь шагнул за ним следом. Кабаниха так и стояла на месте, а трое ее поросят старательно рылись под дубом в десяти шагах, и думать о том, чтобы двинуться мимо любого из них, равнялось безумию. Пришлось отступать на север, откуда он шел столько времени в поисках Старого Тракта. Кабанье семейство осталось на месте, но вепрь решил, что не даст нежданному гостю уйди из его леса целым. На шаг Катершванца он делал четыре неспешных весьма угрожающих шага. Йоганн хотел отступить к дереву — вепрь завизжал и потрусил немного быстрее. Порой рассуждать слишком много опасно, и Йоганн не рассуждал. Зверюга гнала его по лесу и, не пытаясь настигнуть, пугала, однако, гораздо сильнее, чем если б и впрямь собиралась поддеть на клыки. Диким свиньям не полагалось преследовать жертву подолгу, и Катершванц не понимал, чего ждать от бешеной бестии. В конце концов он побежал, в любой миг ожидая тяжелого удара в спину. Он слышал топот копыт — то сзади, то справа, то слева, бездумно от него сворачивал. Он был сильным быстрым мужчиной, но долго ли мог продержаться, и сколько мог выдержать вепрь? Кололо в боку и жгло грудь. В его юности дед говорил им с Норбертом, что среди всех зверей человек куда лучший охотник, поскольку способен бежать очень долго, на очень больших расстояниях иной мог бы и обогнать лошадь. Возможно ли обогнать вепря… который и не догоняет? И что будет, если он вздумает остановиться? Но стоило Йоганну только замедлиться, как он позади услыхал сердитые визги и хрюкание. Нет, Йоганн не стал проверять. И все-таки бергер упал. Свалился как куль, потому что земля внезапно закончилась. Сумел как-то не ушибиться — лететь было меньше пяти или шести бье, — через силу, со свистом дыша, приподнялся, глянул назад… Вепрь стоял над ним. А «обрывом» закончилась крыша отличной землянки, и Йоганн лежал теперь перед стеной, давно врытой в промерзшую землю, — и низенькой дверью в стене. Бергер, позабыв о недавнем бессилии, мигом налег на нее плечом — сильно разбухшую, но все равно отворившуюся с душераздирающим скрипом. Лососем устремившись внутрь, Йоган закрыл за собой дверь, найдя и задвинув засов. Потом опустился на пол, прислушиваясь сквозь грохот готового вырваться из груди сердца, как снаружи захрюкал боров. В землянке нашлись и припасы, и даже немного спиртного. Сухой трут и отличный кремень — взамен его испортившихся — и немного дров. Только вытянув к огню ноги, Йоган понял, как он продрог. Снаружи кабан деловито то ли подрывал дверь, а то ли искал корешки и похрюкивал, словно был просто славной свиньей, живущей в сарае за стенкой обычного дома. Йоганн отогрелся, ему стало так хорошо и уютно, что он задремал и проспал еще много часов. Проснулся он в сумерках, видимых через щели передней стены. Вернуться, заделать бы их, — подумал он мирно. Съел пару полос солонины, два сморщенных яблочка-дичка и несколько сухарей. Снаружи утихло. Он медленно отпер дверь, для храбрости выпил вина из запасов — и все же ее отворил. Кабан сидел неподалеку и, кажется, смотрел на небо. Иоганн глотнул снова, потискал зажатые в кулаке сухари и вышел наружу. Кабан обернулся, внимательно посмотрел, негромко похрюкал и снова уставился вверх. Йоганн Катершванц подошел и присел рядом с ним.   — Мы пили кагетское и говорили про жизнь. — Как пили? — не понял Арно. — И кто же из вас говорил? — Альберто, казалось, пытался не улыбнуться. — Я говорил. Много. Я много подумал про жизнь, пока ходил по лесу, и захотел поделиться. Я пил из бутылки и дал ему сухари, которые вымочил в этом вине. Ему нравилось. Я видел небо и видел, что шел не туда. Я думал, что шел на юг с севера, но я шел на север с востока и вышел бы вскоре на дриксов. Утром он отвел меня к тракту, и больше я его не видел. Арно тоже взглянул на небо, задрав подбородок. Луна еще не заходила. — Кто будет вино? — спросил он. — Вина нужно оставить немного, — ответил Альберто, подбрасывая в огонь ветви. Лицо его осветилось. Взгляд бывшего однокорытника казался мрачно-веселым и каким-то слишком решительным. — Придд наверняка совершенно измотан, потребуется напоить его. В лесу наконец-то развылись, как следует, волки. Арно на мгновение вскинулся — ему показалось, что он слышал крик!.. нет, послышалось. — Моя байка будет не слишком-то доброй, — заметил Альберто Салина. — Но вижу, что стоит ее рассказать. Есть обычай, у нас, марикьяре: раз в год, когда снят урожай и зреет молодое вино, мы устраиваем бег с быками. Их гонят по главной улице города, а рядом с ними бегут молодые мужчины. Быки и коровы, как правило, раздражены после загона и встревожены криками, и важно не только самим не попасть на рога, но и не дать товарищу. Если беда грозит ему, ты должен отвлечь быка с помощью шляпы, платка, специальной палкой с цветами, не важно. Все чаще бегут компаниями. В свой первый и последний раз я участвовал перед Лаик, отец был не слишком доволен, зато был очень горд собой я. Затем я служил, и мы все воевали, я редко видел Марикьяру, пока не пришло время все же жениться. Гуляния отец устроил как раз к ежегодному празднику. Несколько лишних дней отдыха, песен, угощений. Гизелле кто-то рассказал о беге с быками — конечно, она загорелась на них посмотреть. Признаюсь, что я возражал, она настояла, потом… кое-кто нашептал ей, что я тоже буду участвовать, — и я не решился это опровергнуть. Она очень мной восхищалась и бросила дуться. — А ведь «альмиранте» был прав! — Арно широко ухмыльнулся. Салина в ответ хохотнул: — Да, я часто думаю не головой. Как и ты, Савиньяк. Только ты всегда думал сердцем, а я… сам знаешь. В общем, я решил бежать. Он осекся и долго молчал. Потом произнес глухо: — Я не стану подробно рассказывать, как меня заманили встать на пути самого злого быка, раздразнив того для начала, или кто это сделал. Но я в тот момент точно знал, что жить мне осталось минуты, а смерть моя будет не только мучительной, но совершенно бессмысленной. Меня защитило животное — тоже с рогами, копытами, но чересчур крупное, с длинной коричневой шерстью. И все-таки это был бык. Он набросился на того, который уже собирался проткнуть меня рогом, и сшибся с ним, легко отогнав. А потом обратился к моим… товарищам, — в тоне Альберто послышалась злая насмешка, — и я видел, как он убил того из них, кто подставил меня. Я не понял еще, что случилось, и пытался отвлечь чудовище, кто-то из толпы кинул мне шпагу, я пытался колоть — но бык просто не замечал, продолжая топтать окровавленными копытами его тело… — Тебе очень… — неторопливо произнес Катершванц. — Повезло? — рассмеялся Альберто. — Действительно. А тому человеку, который организовал покушение на наследника дома Салина, повезло куда меньше. Утром его нашли у себя в доме, в парадном зале, пронзенным чем-то таким, что не могло быть мечом или шпагой. На коврах морисской работы остались следы от копыт. Арно выдохнул: — Ты все же выпил бы. В лесу кто-то закричал отчаянно, и он тут же вскочил. — Это только сипуха, попробуй прислушаться, — посоветовал Йоганн. — Давайте думать головами. — Да, — Арно сел обратно и признался: — Я волнуюсь за Валентина. Невозможно сидеть так и ждать! — Мы не знаем, когда идти встреча, — Йоганн сделал усилие над собой и заговорил правильней, — мы друзья, и мы будем ждать до утра, как он и попросил нас. — И как он приказал, — улыбнулся во тьму Савиньяк, — Придд, в конце концов, наш командир. Вот зараза. В лесу вновь завыли. По спине пробрало стылой жутью. — Вот бы взять где четыре свечи, — ухмыльнулся он. — Да? — Обойдемся, — ответил Салина, — тем, что есть. Он и вправду поджег от костра одну вслед за другой четыре веточки. Топливо уже подходило постепенно к концу, и его берегли, ни костер, ни зажженные ветви не давали серьезного света, зато камни походного очага, раскалившись, теперь ровно грели. — Пусть Четыре Волны унесут от нас злые проклятия, сколько б их ни сотворили, — произнес Катершванц. — Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько бы их ни было, — прошептал Берто тихо. — Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько б их ни было, — с жаром сказал Арно. — Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было, — завершил в темноте новый, молодой голос. Арно вскинулся: — Валентин?! Темнота не ответила. Йоганн что-то шептал на бергерском. Альберто медленно произнес: — Это не был сейчас голос Придда. И друзья замолчали. Промолчали почти до зари.   Валентин объявился наутро. Он был сильно измотан, ранен, бледен до синевы — даже губы дрожали от холода. Арно, сунувшему другу собственную оловянную кружку с вином, удалось постепенно вытянуть из него пояснение, что Валентин был пленен, но сумел убежать, а за ним погнались. — Ты от них оторвался? — Да. Но мне помогли. Очень сильно. Он был весьма раздосадован, потому что пошел на практически недопустимый риск, чтобы выяснить расположение и количество сил неприятеля, разместившихся вдоль границы с тем, чтобы по первому же сигналу немедля ее перейти. — Мне нужны были точные цифры, и, к своему удивлению, я и вправду сумел их добыть. Но теперь они попросту не соответствуют истине. — Думаешь, они временно отступили? — практично уточнил Йоганн. Придд взглянул на него и сказал, как отрезал: — Их съели. Друзья переглянулись. — В ночи выло много волков, — осторожно заметил бергер. Валентин кивнул: — Волки там… тоже были. Помимо лосей… и быков или зубров, я не уверен, — а также медведей и вепрей. — Ну так сколько же было каданцев? — не сумел удержаться Арно. — Эти числа, — сообщил Придд забавным, стеклянным голосом, — я по-прежнему имею право и обязанность доложить исключительно командиру. — Хорошо, генерал, — Арно сдался, — тебе правда нужно к Ариго. Согреться, поесть, доложить, отоспаться… — Напиться, — слегка издевательски передразнил его Берто Салина, — и даже поплакать, если еще не разучился. Арно положил руку на эфес шпаги и смерил приятеля взглядом. — Вы знаете, что случилось, — вдруг громко и ясно сказал Валентин, неожиданно словно очнувшись и всматриваясь по очереди в их лица. — Мы можем предполагать, — ответил бергер с сожалением, — но точно не знаем, мы всю ночь тебя дожидались и больше ничего не видели. — Тогда я хотел бы спросить, — Валентин глядел непримиримо. — Кто? — вкрадчиво уточнил Берто. — Я знаю, кто, маркиз Салина. Но я хочу знать — почему? Арно поглядел на Альберто, Альберто на Йоганна. Потом Катершванц покачал головой, а Берто ответил: — Нам всем очень нужно напиться. И истина, вероятно, найдется, как всегда, в вине. — Прикажешь сниматься? — спросил Арно у Валентина. Генерал Придд расправил плечи и резко кивнул: — Сборы. Выход!   Барон Йоганн Катершванц задержался, чтобы залить угли. Поднял с земли кружку-черпак, еще полную ночным напитком. Встал возле костра и на вытянутой руке стал медленно наклонять кружку, окропляя ярко-рубиновым ароматными каплями камни вокруг кострища. — Прости, — прошептал он по-бергерски, — если что между нами было не так. Спасибо, — сказал он, — Рихард.   Спустя всего час или два пошел снег. Он шел очень густо и тихо, и крупные его хлопья лебяжьими перьями падали на кострище, остывшие трупы каданцев и скудную землю Надора, укутывая озимые.    

***

  Уверен, нет смысла теперь излагать давнюю предысторию описанных здесь событий. Равно обучение и дальнейшие судьбы одного из последних выпусков школы оруженосцев Лаик были множество раз переписаны как хронистами, так и романистами. Мои деды и прадеды часто говаривали, что «старые таны все знают». И хотя Ричард Окделл при жизни так и не сумел выяснить, кто снабдил его добрым ужином в Старой Галерее Лаик, после смерти, если верить этой семейной легенде, он не только узнал, но и выплатил долг, невзирая на ненависть к герцогу Придду, как пристало скорее не дикому абвениатскому демону, не ужасному выходцу, но суровому эсператисту Адриановского бескомпромиссного толка. Разумеется, я не всерьез разбираю возможность причастности к нашим народным легендам реального тана Ричарда. Одновременно в этой бергерской сказке к ним примешано столько политики, что вдаваться теперь в тщательное сопоставление ее событий с обстановкой в стране на то время, которым она датируется, было бы чрезмерным — значение этих событий для будущего Талига и без того очевидно. Привлекает внимание тонкий момент: все истории, что рассказывали у костра ночью бывшие однокорытники, с ними произошли не в Надоре. Неужели влияние надорских танов действительно распространилось до самой Марикьяры? Пожалуй, я встревожился бы на месте ее соберано, будь так. И в связи с этим меня все более начинает интересовать баллада о том, как Рокэ Алва прогнал старых танов Надора. И как возвратился род Окделлов. Увы, у меня недостаточно материала, чтобы утверждать что-то наверняка: легенды и песни разнятся, да и в принципе ненадежны. Поэтому ныне я намерен ехать в далекую Кэналлоа в надежде найти как минимум те же легенды, а паче того — дневники рода Алва и их окружения. На сем прерву временно свои записки, продолжив при первой возможности. Для моего сына и прочих потомков, писал Джеймс, граф Рокслей в год 214 Круга Ветра. Надор, город Роксли.