Квартира

Возвращаясь в старую квартиру, у Альберта на долю секунды остановилось сердце. Тут также пахло, все лежало почти на тех же местах, пыльновато было только… Наведываться сюда было не самой лучшей идеей, даже в плане мысли, но ему хотелось кое-что забрать. Ну так, на память. Вставал немного другой вопрос: а что с ней делать? С квартирой-то… Она уже никому не нужна. Ни Альберту, ни покойному его брату уж точно. Стоило бы решить как-то квартирный вопрос, да только больно надо это младшему Шилду. Отдать бы ее как-нибудь государству, чтобы ещё кого сюда заселили. Хотя почему-то в мыслях не так уж и сильно с ней хотелось расставаться. Память, да никому не нужная. Была у Альберта сейчас иная цель, первоначальная — шкаф со стеклянными дверцами, за которыми стояла, немного повернутая в бок, групповая фотография с университетского выпуска 1905 года. Шилд аккуратно достает её из шкафа, придыхая. Да, вот он, слева крайний. Единственное, что он хотел бы отсюда унести. Единственная фотография, единственное воспоминание, которое он хотел бы унести с собой из старой квартиры в новую жизнь в дворцовых прислужнячьих покоях. Фотографию и последнее письмо покойника, в котором он упоминал о скором подстреле Зонтика XVI. Фотография самому покойнику мила не была. Он там несерьёзный, растрёпанный и уставший, да и «вообще урод какой-то». Хотя самому Альберту она почему-то очень даже нравилась. Наверное, потому что была единственная. Вроде живёшь себе и не обращаешь внимания на какую-то вещь, а потом она оказывается такой необходимой. Шилд и не думал, что будет так сильно скучать и так сильно мучиться первое время. Так измотались нервы после этой казни, что он стал плохо есть, особенно плохо спать… Видимо, настолько, что даже сам государь император настаивал на отдыхе. Альберт временами шарахался, как будто даже голоса слышал. Точнее он слышал как его зовут тем самым тенором, слышал, как всё ещё отбивались в ушах эти мерзкие хрипы. Альберт, прямо как герой библейского сюжета, молился, чтобы его брат как можно быстрее умер, задыхаясь в петле, только небу было на него все равно. Джокер до сих пор не забрал его душу, она всё ещё потеряна, всё ещё находится здесь и будет здесь в течение сорока дней. Почему сорока? Альберт уже не вспомнит. Кажется, столько потребовалось земле, чтобы унять магический всплеск… Или как там было? Брат говорил, что это бред, да как это может быть бредом, если Альберту он каждый день снится? Снится, потому что душа никак не упокоится. Если и снится, то пусть снится таким, как на фотокарточке. Несерьёзным, растрёпанным и молодым, в свои лихие, подступающие медленной поступью, тридцать. На письменном столе, стоящем поодаль, всё ещё был беспорядок, впрочем, беспорядок только там и был. Хотя все лежало на «своем месте». В своем хаотичном порядке. Все записи тут же и остались. Никому не нужные. Альберт не может прочитать ничего, что написано в этих тетрадях, почерк у его брата был, конечно дрянной совершенно. Посжигать может? Столько сил и нервов в это всё угроблено, не хочется… А что тогда делать? Искать барахолки? Да кому там на барахолке тетрадки эти нужны. А выкидывать жалко, эх… Чем больше здесь стоишь, тем больше в груди нарастает вязкое, тянущее ощущение. Ощущение колющей ностальгии, с примесью какого-то горького траура. Недавно младшему Шилду в голову пришла идея-фикс о том, чтобы съездить с иностранным другом на его расслабляющие мероприятия в загородной резиденции. Или как ее там? Дача. Куроградское слово «дача» звучало как что-то простое, как и сам его друг иностранец. На природе ведь и дышаться легче должно и думаться. Там то точно получится вернуться в строй. А он как раз предлагал. Зазывал всё, говорил: «поля там! Грядки! Молоко парное! Тишь, да гладь!». Может в этой глухомани, в компании столь приятного человека, Альберт наконец сможет отдохнуть. Наконец сможет выспаться и нормально поесть. Без кома в горле. Без этих жутких кошмаров… Было даже стыдно перед собой за такую слабость, за то, что отпустить не может, да не в Шилде было дело. Его брата никак не забирали, хотя он так мучился перед смертью своей. Может даже раскаяться успел, пожалеть о том, что сделал, разве же надо ему — в междумирье находиться так долго? Альберт вздрогнул, послышались шаги. Он выглянул в коридорчик, но там никого не было. Он ведь запер дверь? Должен был. Некому тут быть, кроме него, скорее всего соседи топают, стены-то тонкие. А может просто померещилось. Иностранец из Курограда говорил, что от стресса может много чего вылезти. От бессонницы до сыпи, болей в разных местах и даже ноги может отнять! Ужас… Вот уж точно пришло время себя в порядок привести. Последний раз он оглядывается. Всё, что ему надо уже на руках. Самое главное в конце концов он отвоевал… То самое пальто непонятного серо-зеленого какого-то цвета, оно всё ещё пахло порохом, потом, табаком… Даже были остатки того самого одеколона на спирту. Ощущение, что это пальто вообще не стиралось никогда не в жизни, может в этом и была доля правды. Хотя, вроде как, Альберт помнит, как оно висело, стекая лишней влагой в ванну. Помнит, как он наблюдал, совершенно завороженно, за капающими вниз каплями воды, вслушиваясь, в эти отыгрывающие барабанный марш звуки. Шилд выходит в парадную, запирает дверь, уже навсегда, и выходит из дома во двор. Он сюда больше не вернётся, он себе обещает. Себе и покойному брату. Обещает, что не будет скучать, обещает, что обязательно разберётся с квартирой, обязательно посоветуется на этот счёт с человеком знающим. Она хорошо послужила, уютная была. Не смотря на то, что с окон поддувало и с потолка иногда капало. Хотя, уютной она была потому что хранила воспоминания, потому что Альберт тут вырос. Новые жильцы порвут эти дрянные тетрадки, растопят ими печь-буржуйку. Новые жильцы поменяют мебель, обои, повесят новые кружевные красивые шторы и сделают эту квартиру снова живой. А пока… пусть ещё побудет одна одинешенька и тоже повспоминает, как хорошо в ней было. В ней, такой неидеальной, пошарпанной, но горячо любимой Шилдами.