Кукушка плачет кровью

      Спешил вперед, наступая на полы одежд рассвета, закат, дни сменялись днями, а наполненная яркими запахами праздность лета — зимним спокойствием: небывалым образом жизнь в своем мирном течении словно замерла в Облачной пагоде. Этот пик находился на некотором отдалении от прочих, к тому же был круглый год покрыт плотным пологом белого тумана, что усиливало атмосферу загадочной отрешенности. В отличие от иных пиков с их шумными адептами, в Облачной пагоде всегда было очень спокойно, а малейшее изменение бросалось в глаза словно яркий цветок среди зимы. Старейшина, совершенствующийся в закрытом дворе на западном склоне пика, сразу заметил, что одним утром прислуживать ему пришел новый человек.       На самом деле с этой девушкой ему не нужно было говорить, даже смотреть на нее было не обязательно: адепты приходили обычно, чтобы принести Старейшине бумагу, чернила и письма, если таковые имелись — в остальном никто не смел отвлекать его от совершенствования. Выполнял эту нехитрую работу уже много лет подряд один человек, соученик Старейшины, с которым по старой дружбе тот перебрасывался иногда парой слов о делах секты. Старейшина давно лишился что потребности в еде и сне, что интереса к беседам с кем-либо, но, быть может, не все человеческое пока покинуло душу мужчины, потому как сегодня он хотел поделиться в нескольких сдержанных фразах со старым другом своими успехами в совершенствовании — но вместо знакомого лица увидел вежливо склонившуюся в поклоне при приближении старшего заклинательницу.       — Где А-Цзинь? — спросил Старейшина голосом спокойным и бесцветным, словно туман. Посмотрев на принесенные девушкой вещи, он тихо вздохнул. — Отправляет адептов выполнять свою работу? Ему стоит перестать лениться, иначе о продвижении в совершенствовании не будет идти речи.       Девушка поерзала на месте. Старейшина не видел ее лица, но в позе уловил неловкость. Он неспешно выдохнул.       — Этот наставник сказал что-то не так? Или, — лицо мужчины чуть разгладилось. — А-Цзинь наконец достиг просветления, и сейчас совершенствует новые силы?       — Отвечая старшему… — протянула девушка, но после собралась и четко сказала, подняв голову: — Старейшина Ван вознесся в высшие царства в начале прошлого месяца. Он упорно совершенствовался, но его настигло отклонение ци и… — заклинательница кашлянула и лица ее коснулась тоска. — Прощание уже проведено. Сам глава школы присутствовал на церемонии, прочел речь о заслугах Старейшины Вана и молился в храме предков за его душу… — немного помолчав, заклинательница расправила плечи, словно стряхивая с них горестные переживания, и подняла взгляд. — Исполнять его обязанности доверили этой недостойной. Мое имя Цай Цинъянь, я внешняя ученица Облачной пагоды. Если у Старейшины есть поручение или работа для меня, эта ученица с радостью за нее примется.       Цай Цинъянь смотрела на Старейшину открыто и прямо, это могло бы показаться даже дерзостью, если бы не ее покорная поза и трепетное выражение. Глаза девушки были черными, словно смоль, с густыми нижними ресницами и чувственно опущенными внешними уголками. Может от того, что даже в комнату проникал вездесущий туман, взгляд этих глаз казался заволоченным влажной пеленой, отчего его можно было посчитать непочтительным. И все же, эти глаза были живыми и яркими. Каким был взгляд А-Цзиня, когда Старейшина видел его в последний раз? Он не мог вспомнить.       Мужчина поглядел на сад, виднеющийся сквозь распахнутые створки круглых окон. Темные оттенки, более любимые Старейшиной, его покои сделали бы мрачными, словно пещера, потому в мебели и кэсах, разделяющих комнаты, преобладали белые и зеленые цвета. С ними контрастировали растения сада: казалось, словно комната и сад — одно целое, какое нельзя разделить. Таковыми заклинателям казались и жизнь со смертью, потому, сталкиваясь с одной из них, совершенствующиеся чувствовали себя потерянными и немного обманутыми.       — Какая нелепость… — тихо протянул Старейшина и вздохнул. Сложив руки у груди, он прочитал тихую молитву. Идя по пути дао он не поклонялся богам, но изменил себе в этом теперь, когда пожелал спокойного перерождения душе своего старого товарища. Тот никогда не был умелым заклинателем и было уже чудом, что он прожил так долго. Отклонение ци? Не нужно притворства, просто дряхление смертного тела наконец одолело его душу. Старейшина видел в этом для человека, занимающегося самосовершенствованием, худший из возможных исходов, но А-Цзинь, должно быть, и в последние свои мгновения улыбался, принимая конец с поистине даосским спокойствием. Для этого тоже нужно было быть очень сильным.       Старейшина вздохнул и обернулся к своей новой подчиненной. Ему не нравилось менять привычный уклад жизни, но девушка выглядела расторопной и смышленой… Выгонять ее и искать кого-то на замену было бы слишком трудно для Старейшины, который годами не покидал свою обитель.       И все же он спросил:       — Почему выбрали тебя?       С последних слов Старейшины прошло достаточно времени, потому Цай Цинъянь, бесстыдно любующаяся его лицом, успела заплутать в своих мыслях. Когда раздался спокойный, словно он вобрал в себя всю невозмутимость неба, голос мужчины, заклинательница невольно вздрогнула, но быстро смогла найтись с ответом:       — Эта ученица плоха в совершенствовании, потому к своему возрасту так и не нашла учителя, но Старейшина Ван всегда был ко мне добр. Он привел меня в секту, позволил остаться тут и обучил многому, что я сейчас знаю. До его вознесения я помогала в его дворе, следила за порядком и делами Старейшины, потому он и другие учителя посчитали, что и с вашими делами управлюсь, — Цай Цинъянь улыбнулась. — Не смотрите, что я хилая и бледная, эта ученица очень проворна!       Старейшина вновь окинул девушку взглядом: он никогда не стал бы судить о пригодности человека к делу по его внешнему виду. К тому же, Цай Цинъянь явно лукавила о своей слабости. Кожа ее была белой, а руки тонкими. Черты лица девушки подошли бы больше прославленной красавице, а не неприметной внешней ученице, к тому же держалась она с императорским достоинством, пусть и была внешне послушна и почтительна.       Старейшина немного подумал, но даже от мыслей о том, что придется искать помощника себе самому, голова его принялась гудеть и, неуловимо нахмурившись, мужчина махнул рукой:       — Так и быть, можешь приходить.       Старейшина всего лишь не хотел лишних забот для себя, но Цай Цинъянь восприняла его слова словно божественное благословение. Низко поклонившись, она воскликнула:       — Эта ученица благодарна! Эта ученица будет стараться изо всех сил!       Цай Цинъянь не соврала: она в самом деле делала все, чтобы Старейшина мог концентрироваться лишь на совершенствовании. Только с появлением бойкой, проворной девушки Старейшина осознал, как А-Цзинь был стар: то, на что у него уходил целый день, Цай Цинъянь выполняла всего за большой час; она никогда не забывала о поручениях и просьбах; присутствия ее из-за тихого шага и осторожности можно было даже не заметить. Первые несколько месяцев Старейшина еще присматривался к девушке, решив, что, если она не будет справляться, лучше найти себе кого-то на замену сразу — но Цай Цинъянь была хороша. Тогда Старейшина расслабился и вернулся к мерному темпу своей жизни, наполненной одним лишь совершенствованием, и позабыл обо всем прочем.       Так проходили дни, а за ними недели, месяцы и годы. Старейшина давно уже разучился считать время, потому за чередой одинаковых рассветов забывал обо всем, погружаясь словно в пучину в заклинательство. Он мог проводить в медитациях долгие месяцы, сам не замечая этого, а потом столько же времени посвящать чтению древних свитков на забытых языках и тренировкам с мечом.       Единственным меняющимся, необычным в его жизни с некоторых пор стала Цай Цинъянь. Она отнюдь не была навязчива и не пыталась изменить спокойный уклад чужой жизни, но одним своим присутствием привносила в тусклые комнаты. окутанные туманом, частички солнечного тепла. Подол ее юбок шуршал взволнованно, а бумаги, которые она несла в руках, трепетали словно с предвкушением. Цай Цинъянь сортировала беспорядочные записи Старейшины, убирала случайные чернильные пятна с его одежд, и аккуратно обрезала ветви деревьев, что с открытого балкона раз за разом пытались залезть в комнату.       Однажды Цай Цинъянь принесла в рабочий кабинет Старейшины цветы, сорванные явно на каком-то другом пике. Мужчина, едва войдя в комнату, на миг замер: ему потребовалось время, чтобы найти новый небывало яркий элемент среди привычных вещей, а после он нахмурился.       — Что это? — спросил Старейшина, выметающую с порога открытой веранды палые листья Цай Цинъянь. Та посмотрела непонимающим взглядом на мужчину, затем на цветы, и широко улыбнулась:       — Это хризантемы.       Старейшина бросил на нее пустой взгляд:       — Этот наставник знает, что это за цветы. Что они тут делают?       — Я принесла, — честно сказала Цай Цинъянь, замерев с метлой в руках. На губах ее играла озорная полуулыбка, но, заметив, что Старейшину совсем не веселят ее шутки, девушка все же объяснила. — Этим утром я ходила на пик Лунцзи, чтобы забрать донесение для вас, и увидела там эти цветы. Час еще был ранний, вокруг никого, потому я решила сорвать парочку, чтобы украсить ваш кабинет. Красиво смотрятся, правда?       Старейшина посмотрел на цветы без всякого выражения, пока Цай Цинъянь продолжала говорить:       — Мне думалось найти что-то более яркое, но после я решила, что Старейшина этого точно не примет. Но белые хризантемы смотрятся гармонично, верно? Они не выбиваются из образа комнаты, но дополняют его, а какой запах!.. — Цай Цинъянь показательно втянула носом воздух, и Старейшина невольно принюхался тоже. Свежий цветочный аромат становился отрезвляющей нотой среди привычных запахов чернил и бумаги, но не казался лишним. Напротив, с ним вся комната стала будто лишь уютнее. Цай Цинъянь сказала снова: — Сейчас деревья уже отцветают, но в будущем году, быть может, Старейшина позволит мне посадить что-то в вашем саду? Тут только вишни, да и их немного, разве весной из-за этого вам не бывает одиноко? У стены можно высадить пионы, а у порога — орхидеи: тогда их запах проникнет в комнату — как будет славно!       Едва представив свой мирный сад, расцветший тысячами ярких бутонов, Старейшина ощутил, как пульсирует голова. Он фыркнул:       — Что за нелепость, — но спорить не стал, и не приказал убрать хризантемы. Завяли они всего за несколько мгновений жизни мужчины, но нежный аромат надолго сохранился в его сердце.       Так цветы, фигурки и прочие безделицы стали все чаще появляться в разных частях двора Старейшины. Он решил не обращать на них внимания. Цай Цинъянь проводила в его дворе большую часть своего времени, потому тоже могла привнести в скучный интерьер что-то свое — разве это было плохо? Совершенствование Старейшины сейчас кругом состояло из узких мест, и каждый его день был наполнен борьбой за собственные силы и укрепление их: в этом бесконечном сражении со слабым смертным телом иногда приятно было отвлечься на что-то кроме.       Между тем Цай Цинъянь, словно зверек, ощутив мягкость этой стороны души Старейшины, позволяла себе все больше и больше. Она все еще была послушна, но теперь, вернувшись с иных пиков, рассказывала разные новости и сплетни тихим голосом, который Старейшина при желании мог разобрать из любой точки двора. Девушка напевала себе под нос, занимаясь делами, тихо бранилась, когда у нее что-то не получалась, и без страха подшучивала над Старейшиной, когда выдавалась такая возможность. Иногда, когда он, отдыхая, гулял по саду меж цветочных клумб, Цай Цинъянь садилась на веранду и вышивала. Каждый раз в такие моменты Старейшине хотелось спросить девушку о чем-то, чтобы ее мелодичный голос слился с шелестом листвы и едва заметным гулом гор, превращаясь в причудливую мирную песнь. Цай Цинъянь не нужно было упрашивать: она с удовольствием рассказывала обо всем, что происходило вокруг нее.       — …и тогда Юньли разозлилась так, что принялась кидать вещи и бить ногами по полу, — улыбаясь, говорила девушка. — Она очень талантлива, но принимается капризничать сразу, едва ей что-то не удается.       — Это недостойно заклинательницы, — заметил Старейшина, но без толики осуждения или интереса. Он и сам не знал, зачем слушает эти истории, но каждая из них будила в его душе нечто, чему мужчина не мог дать названия.       — Ей всего шесть лет, она пока ребенок куда более, чем заклинательница, — с улыбкой отозвалась Цай Цинъянь. — Среди прочих моих детей, однако, она самая талантливая. Ее ждет большое будущее.       Старейшина посмотрел на девушку, но быстро отвел взгляд и тихо хмыкнул. Несколько мгновений Цай Цинъянь не могла понять такой реакции, но после взмахнула руками с зажатой в них неоконченной вышивкой:       — Когда я говорю «мои дети», то имею ввиду детей, которых обучаю! — немного помолчав, Цай Цинъянь возмутилась. — Не дразните меня, я просто оговорилась.       Старейшина не стал спорить, лишь едва заметно ухмыльнулся:       — Какая нелепость.       Цай Цинъянь сглотнула и поспешила опустить глаза к работе. Голос ее был чуть тороплив первые мгновений, но быстро вернулся в привычное плавное русло:       — Так вот, дети, которых я обучаю… Я еще не говорила Старейшине, но меня попросили приглядеть за самыми младшими адептами, и рассказать им основы. Сама я дрянная заклинательница, но цитаты из книг великих учителей знаю, а на уровне этих детей большего и не нужно.       Приблизившись, Старейшина сел рядом с Цай Цинъянь и без слов взял ее запястье. Обжигающая духовная сила заклинателя потекла по телу девушки до самого моря ци, оставив ее словно обнаженной. Цай Цинъянь сглотнула снова, но вязкая слюна так и не ушла из ее рта, а алые губы, напротив, стали сухими.       Старейшина между тем чуть нахмурилися. Цай Цинъянь совсем не лукавила в этот раз… Конечно, она была сильнее обычного человека, и за столько лет совершенствования смогла бы постоять за себя, но ее способности… Скажем так, если бы Старейшина надумал поглотить их для повышения собственных сил, то совсем не заметил бы изменений.       Отпустив запястье Цай Цинъянь, мужчина сказал:       — Совершенствуйся усердно.       На миг заклинательница растерялась, а потом губ ее коснулась улыбка. Цай Цинъянь звонко рассмеялась, прикрыв рот тыльной стороной ладони.       — Старейшина избрал очень мягкий способ сказать мне, что я бездарна! — немного посмеявшись, девушка продолжила. — Вам не нужно подбирать добрых слов, я давно все знаю. Кто-то наделен способностями, а кто-то нет: в этом нет повода для грусти. Эта ученица давно смирилась.       — Если бы у тебя не было способностей, то ты не была бы здесь, — сказал Старейшина в ответ. На удивленный взгляд Цай Цинъянь он пояснил: — Достичь построения основания может не каждый смертный, а достичь твоего уровня совершенствования — и того меньше. Если сравнивать со мной, с главами пиков или главой школы, конечно, твои силы ничтожны, но если бы каждый при должном упорстве мог достичь уровня горный лордов, во что превратился бы мир? Твои способности тоже очень хороши. Например, сколько тебе сейчас лет?       Цай Цинъянь, что смотрела на мужчину завороженно, на миг смутилась:       — Этого не следует спрашивать у женщин…       — Какая нелепость, — фыркнул Старейшина в ответ. Тут же, впрочем, проблеск игривости сменился на его красивом лице привычной безжизненной маской. Старейшина обратил взгляд к утопающему в густом тумане саду. — Твой возраст, способности, мечты и желания для вселенной значат не больше, чем опавшие лепестки цветов этого сада. Что толку цепляться за них? — Старейшина покачал головой. — В самом деле, никакого смысла.       — Даже опавшие лепестки хранят запах цветка, — отозвалась Цай Цинъянь. — И если этот запах понравится кому-то, как и если мои силы и чувства обратятся чем-то прекрасным — в них есть смысл.       Старейшина посмотрел на девушку рядом с собой и нежность в ее взгляде, обращенная к довольно посредственного вида саду, на миг заставила его забыть все слова.       — Как нелепо.       — Как по-человечески, — рассмеялась Цай Цинъянь в ответ.       Старейшина жил в длинном доме, полукругом опоясывающем сад. За садом высился до самых облаков горный склон, а если выйти за главные ворота и пойти не по мощенной дороге к основным зданиям пика, а по неприметной тропинке в сторону, то она вывела бы на горный уступ. Отсюда открывался завораживающий вид: распластавшиеся по земле от усталости горы и синее небо, из последних сил держащееся в вышине. Иногда мыслям Старейшины становилось слишком тесно в его скромном дворе, и он приходил сюда, в тщетных попытках достичь душевного покоя. Старейшина совершенствовался уже несколько сотен лет, для него не было цели желаннее повышения своих сил и пути понятнее. На нынешнем уровне заклинательство давалось трудно, каждый новый прорыв достигался усилиями трех предыдущих, а когда-то и вовсе совершенствование Старейшины замирало, словно упершийся в завал поток ручья.       Смотря на горы, меняющий их солнечный свет и ночную тьму, Старейшина пытался отвлечься от мыслей о заклинательстве — и вновь и вновь возвращался к ним. Он знал, что обязательно найдет выход и преодолеет это узкое место, но с мелочностью ушлого торговца ему хотелось получить все и сейчас, ожидание было подобно пытке. Однако спешка лишь мешала… Старейшине в самом деле нужно было постараться отвлечься от иных мыслей. Если бы он был моложе, то постарался бы погрузиться в сон, но теперь мужчине оставалось лишь глядеть на горы в тщетных попытках выбросить из мыслей совершенствование, всю свою жизнь.       Цай Цинъянь, неспешно подошедшая сзади, сначала долго стояла поодаль и присматривалась, словно пытаясь понять, чем занят Старейшина. В ее дыхании была некоторая взволнованность, но нарушить покой старшего девушка все не решалась. Наконец Старейшина позвал:       — Иди сюда.       Цай Цинъянь радостно вздохнула и спешно приблизилась.       — Приветствую Старейшину! — своим звонким голосом, так похожим на пение циня, сказала девушка. В ее словах извечно слышалась улыбка, и можно было не смотреть на лицо, чтобы ощутить ее. — Эта ученица не решалась подходить, чтобы не беспокоить вас, но я подумала, что, быть может, вам что-то нужно?..       — Мне? — опустив на собеседницу взгляд, спокойно спросил мужчина, и Цай Цинъянь замялась:       — Конечно, вы не нуждаетесь во сне и отдыхе, да и в чьей-то помощи едва ли, но… Кхем, я просто подумала… Почему бы не уточнить, верно?       Старейшина вновь отвел взгляд. Он носил простые серые одежды и темный чжаошан, но даже в этом скромном наряде не терялась присущая ему стать и изящество, сквозящее в каждом движении. Мужчина невидящим взглядом наблюдал за горными пиками, но и они, должно быть, с волнением следили за каждым его шагом, в каменной душе лелея скромную надежду однажды достичь такого же величия.       — Этот наставник думает о заклинательстве, — через некоторое время сказал Старейшина. — Пока я не знаю, как преодолеть трудности, с которыми столкнулся.       — Вот как… — протянула Цай Цинъянь. — Тогда понятно, почему вы замерли тут на три дня…       — Этот наставник не следит за временем, — сказал мужчина и вновь поглядел на Цай Цинъянь, вставшую рядом. Так она волновалась о его долгом отсутствии, потому пришла? У этой девушки нет не только способностей, но и логики: разве ее помощь Старейшине в самом деле могла понадобиться?       — Это я давно знаю, — рассмеялась девушка. Тут же, впрочем, она стала серьезнее и спросила: — На вашем уровне преодолевать узкие места… как это?       — Ничем не отличается от узких мест едва ступивших на путь самосовершенствования учеников, только размах больше, — сказал Старейшина. — Этот наставник справится, однако было бы лучше, если б я мог отвлечься от мыслей о заклинательстве хотя бы на пару часов… — мужчина ухмыльнулся. — Однако на моем уровне размах совершенствования в жизни тоже куда больше, чем у юного ученика. Любое мое начинание рано или поздно оканчивается мыслями о заклинательстве. Такая зацикленность и сама по себе является узким местом, однако, имея ее, я знаю, что мой путь далек от завершения.       Цай Цинъянь внимательно слушала каждое слово Старейшины, но едва ли понимала их суть. Она знала о течении ци и врожденных способностях, знала о строении меридиан и моря ци — но такие абстрактные вещи, как «узкие места» или «зацикленность на заклинательстве» для нее были пустым звуком. Впрочем, от этого Цай Цинъянь не отрицала их существования и, пусть не могла осознать переживаний Старейшины, искренне желала ему помочь — и утолить свой эгоизм в то же время.       — Старейшина… — протянула девушка, немного помолчав. — Если бы вы позволили, эта ученица могла бы постараться вам помочь.       — Помочь мне? — посмотрел на Цай Цинъянь мужчина. — Ты?       Слова Старейшины были грубыми, но девушка знала, что он общается так всегда, и по сути своей он прав — какой совет может быть внешняя ученица одному из сильнейших заклинателей секты? Сердце Цай Цинъянь заколотилось в груди, а от собственной дерзости колени стали слабыми, но она улыбнулась:       — Да, я. Эта ученица не сможет дать вам наставлений и, на самом деле, ужасно самонадеянно с моей стороны было бы даже думать об этом — но я могу постараться отвлечь вас. Знаете же, что кроме силы и богатства в этом мире и заклинателями, и простыми смертными ценится удовольствие, и едва ли что-то может сравниться с удовольствием от женских объятий, — Цай Цинъянь подняла взгляд. Глаза ее были околдовывающими.       Старейшина несколько мгновений молчал. Ему потребовалось время, чтобы осознать предложение девушки, и постараться понимать свое отношение к нему. Цай Цинъянь ведь в самом деле… женщина? Старейшина никогда не думал об этом, на пути заклинателя не было комнат с уютными внутренними покоями и таящимся за пологом кровати удовольствием.       — Я… — начал было мужчина, но Цай Цинъянь, словно боясь услышать отказ, сказала снова:       — Это ничего не будет значить и ни к чему вас не обяжет! Вы умелый заклинатель, лучший из тех, кого я знаю, но вы так же человек, и ничто человеческое не может быть чуждо вам. Как душа требует пищу для размышлений, так и тело любого человека тяготеет к чужому теплу и ласке. Рассматривайте это как попытку преодолеть узкое место, отвлечься и повысить собственные силы: просто еще один способ совершенствования!       Старейшина некоторое время молчал, обдумывая услышанное. Через время он сказал:       — Даже двойное совершенствование со мной не поможет тебе повысить свои силы.       — Я не!.. — Цай Цинъянь возмутилась. — Я не думала об этом! Эта ученица не предлагает двойное совершенствование, лишь близость! — немного смирив свои чувства, девушка добавила. — Эта ученица бы соврала, сказав, что у нее нет скрытых мотивов, но они не связаны с повышением моих сил или ослаблением ваших.       — Тогда какая тебе выгода?       — Выгода должна быть не во всем! — воскликнула Цай Цинъянь, но тут же призналась. — Но в самом деле для меня она есть… Однако, пожалуйста, позвольте этой ученице не говорить и сохранить лицо. Я могу поклясться, — девушка приложила руку к груди и Старейшина впервые заметил, что Цай Цинъянь имеет приятные формы, которые, должно быть, нравятся мужчинам. — Что в моих целях нет желания навредить вам или секте, использовать ваше положение или силы. Об этом никто не узнает, и это никак не отразится на вас.       Ни положение, ни секта, ни желание возвыситься — тогда оставался лишь одна причина для такого поведения Цай Цинъянь. Словно впервые взглянув на нее, Старейшина заметил, как скулы девушки покрылись стыдливым румянцем, а руки нервно мнут юбку. Сердце ее билось так громко, что Старейшина слышал гулкий звук, а дыхание Цай Цинъянь углубилось.       Старейшина не знал, что на это ответить. Всю свою жизнь он был погружен лишь в совершенствование и никогда даже не думал о том, чтобы понравиться кому-то. Быть может только в ранней юности?.. Он в самом деле не мог вспомнить. Сам себя Старейшина воспринимал как духовную энергию, как способности и силу — но никогда как кого-то, в кого можно было влюбиться. Возможно ли, что Цай Цинъянь видела что-то, чего не видел он?       Старейшине стоило бы отказаться, но в душе его в этот момент сплелись отрешенный интерес к человеческим делам, которых он никогда не касался, и эгоистичное удовлетворение. Гордость учителей, почитание соучеников и уважение младших были привычны для него, но романтические чувства отчего-то в душе Старейшины вызвали куда больше трепета.       Трепета, на самом деле, весьма условного на фоне обычно недвижимой, словно гладь горного озера души Старейшины. К любым делам он подходил прежде всего с интересом ученого, потому той ночью, когда Цай Цинъянь краснела так, что румянцем покрывалось не только ее лицо, но и плечи, и грудь, и от волнения не могла вымолвить и нескольких слов, лицо Старейшины лишь едва меняло от ощущений свое выражение. Он был заинтересован, но думал, что разочаруется в происходящем сразу же, как опустится полог постели. Однако же алое лицо Цай Цинъянь обладало той же свежей прелестью, что и посаженные ею в саду цветы, а кожа ее была мягче шелка. Губы девушки были сладкими, а волосы пахли хризантемами. Когда она неразборчиво шептала что-то, когда сжимала пальцы на сбитых простынях, когда без всякого стыда запрокидывала голову или смотрела на Старейшину из-под полуопущенных влажных ресниц — все это было неожиданно притягательно. Заклинатели не нуждались в сне и пище, но лишь к исходу ночи шумно втянув носом запахи близости и тепла, Старейшина ощутил, что дышит впервые за много лет.       Утром Цай Цинъянь проснулась одна. Она впервые ночевала в комнатах Старейшины, потому некоторое время позволила себе провести в постели, наслаждаясь этим ощущением. Затем, облачившись, девушка принялась заниматься обычными своими делами, а встретив Старейшину в саду ближе к вечеру, поприветствовала его. Тот ответил в своей привычной манере без доли неловкости. Могло показаться, что отношения между двумя людьми совсем не изменились.       Дни шли за днями. а недели за неделями, но иногда Цай Цинъянь стала оставаться в комнатах Старейшины, под пологом его постели. Он ничего не говорил об этом положении, и позволял девушке делать то, чего она сама хотела — Цай Цинъянь была таким положением вполне довольна. Конечно, в глубине своей жадной души девушка мечтала о том, чтобы забрать чужое сердце, но некоторые мечты были попросту неосуществимы, и с этим оставалось лишь смириться. Смиряться у Цай Цинъянь выходило хорошо. Как когда-то она смогла принять отсутствие у себя способностей к заклинательству, как смогла свыкнуться с положением внешней ученицы, так и теперь радовалась тому, что смогла выкрасть, и не жалела о том, чего никогда не сможет достичь. Цай Цинъянь иногда чувствовала себя обманщицей, сумевшей удачно сыграть на чужих чувствах, но тут же отгоняла подобные мысли. Она не делала в самом деле ничего плохого и, пусть повела себя дерзко и грубо нарушила некоторые правила приличия в отношении старших и младших в секте, это было лишь для получения желаемого: а разве за хорошее для себя не принято бороться? Жертвы стоят счастья!       Многие мысли день за днем вились в душе Цай Цинъянь, отчего иногда она была небрежна в работе. Девушка и сама не заметила, что, опустившись на колени перед низким столиком, протирает его уже очень долго. Старейшина, вышедший в комнату за некоторыми записями, сначала бросил на девушку лишь один взгляд, потом остановился и принялся глядеть не отрываясь, и только затем позвал:       — Цай Цинъянь?       Девушка вздрогнула всем телом и обернулась. На лице ее было растерянное выражение:       — Что?       — Ты сотрешь лак, если продолжишь, — сказал Старейшина. Только теперь девушка заметила свои действия. Торопливо убрав тряпку, Цай Цинъянь провела пальцами по влажной поверхности стола и поднялась на ноги. На губы ее робко скользнула улыбка: — Эта ученица забылась, ученица просит прощения… Просто задумалась.        — Дурно себя чувствуешь? — спросил Старейшина. Взглянув на девушку, он сделал шаг вперед. — Ты бледнее обычного. Этот наставник проверит течение ци…       — Нет-нет, не стоит! — взмахнув руками, сказала Цай Цинъянь и отступила. — Эта ученица не смеет обременять Старейшину, не смеет!       — В самом деле? — спросил мужчина, приподняв брови. Цай Цинъянь была их тех людей что, получив цунь, требовали чи, и в последнее время ее требовательное и несдержанное поведение ночами резко контрастировало с покорностью при свете солнца. Девушка знала, чего хочет, и знала, как получить это, потому за пологом постели совсем не стеснялась направлять и поучать Старейшину с улыбкой на пересохших от горячего дыхания губах. Теперь губы Цай Цинъянь будто побледнели, а ее черные глаза подернулись задумчивой пеленой. Ранее казалось, словно их заволакивает туман Облачной пагоды, но теперь его плотные клочья будто окутали саму душу девушки.       — Я чувствую себя хорошо, спасибо за беспокойство, — сказала Цай Цинъянь, ничуть не смущенная намекам на свое несдержанное поведение. Она знала как говорить со Старейшиной и знала, как заставить его перестать беспокоиться о том, о чем беспокоиться не следовало, потому опустила ресницы и улыбнулась: — Дело в том, что Старейшина был так несдержан этой ночью, я все никак не могу прийти в себя…       Лицо мужчины словно окаменело, а беспокойство сменилось легким раздражением чужому озорству. Он отвернулся и направился к своему кабинету:       — Какая нелепость.       Цай Цинъянь пошла следом, в волнении сжав в руке подол одежд. В голосе ее слышалась улыбка:       — Эта ученица лишь дразнится, Старейшина не должен злиться. Будьте снисходительны.       — Тебе стоит больше помнить о почтении к старшим, — отозвался мужчина, садясь за стол. Весь он был завален какими-то незаконченными записями, книгами и свитками, которые, казалось, могут рассыпаться в пыль от единственного к ним прикосновения. Приблизившись, Цай Цинъянь принялась неспешно разбирать документы, одни аккуратно складывая рядом, а другие убирая в сторону.       — Конечно-конечно, Старейшина во всем прав, — сказала Цай Цинъянь. — Почтение старшим, традиции и устои, это все очень важно…       — Этот наставник не слышит искренности в твоем голосе, — не поднимая глаз, заметил Старейшина.       — Потому как я не искренна.       Старейшина поглядел на Цай Цинъянь, которая задумчиво водила кончиками пальцев по обложке какой-то книги. Та была обтянута старой, высохшей и потрескавшейся кожей, и казалось, словно грубый материал непременно оставит глубокие раны на нежных пальцах Цай Цинъянь.       — Что ты имеешь ввиду?       — Ммм… — протянула девушка, словно не зная, с чего начать. Она поглядела в окно на молочную пену тумана, на шкафы и ширмы кабинета, на заваленный записями стол, а потом, тщательно подбирая слова, спросила: — Старейшина… чего вы хотите?       — Чего? — повторил мужчина и Цай Цинъянь пояснила:       — От совершенствования. Вы посвятили этому всю жизнь, и своими словами эта ученица не хочет оскорбить или принизить вас, но меня мучает вопрос — зачем это все? Чего вы хотите достичь? Насколько сильным стать? Когда вы оглянетесь и скажите, что прошли хороший путь и этого достаточно?       — Никогда, — ответил Старейшина и, откинувшись на спину стула, взглянул на Цай Цинъянь. Он всегда в ее глазах выглядел прекрасно, но в этот момент достоинство взгляда и убежденность в словах заставили сердце девушки забиться с новой силой. — Самосовершенствование заключается в стремлении к идеалу, сила и бессмертие лишь побочные эффекты единения с миром и всеми его силами. Даже вознесение в высшие царства не конец для развития, заклинатель стремится выше и выше, становится лучше и глубже постигает суть мира, а когда постигнет ее и сам станет миром, слившись с ним в единое целое — и это будет истинным счастьем, — Старейшина отвел взгляд и сказал, чуть растягивая слова. — Душа переродится в новое тело и вновь продолжит развитие, ее стремление к совершенствованию и есть естественный порядок вещей, а достижение его — единственный верный путь. Лишь стремление к самосовершенствованию позволит выйти из круговорота страданий и возвыситься над ним, пусть и на кратное для вселенной мгновение, — Старейшина немного помолчал, а затем посмотрел на Цай Цинъянь. — Но это высшие материи, о которых даже мне говорить пока крайне самонадеянно. Почему ты решила спросить?       — Потому что не могу этого понять, наверное… — Цай Цинъянь улыбнулась. — Старейшина говорит о высших материях, но, пока я слушаю вас, не могу перестать чувствовать тяжесть в ногах от долгого стояния и легкий голод. Я состою из плоти и крови, так как могу думать об облаках?       — Присядь, — указал Старейшина на кушетку рядом со столом и Цай Цинъянь с удовольствием опустилась на нее. Вздохнув, она продолжила: — Эта ученица не такая, как вы, и с самого рождения у меня не было возможности стать таковой.       — В этом перерождении твои способности слабы, но в следующем все может измениться.       — Тогда это буду уже не я, — рассмеялась девушка. — Человек, которого будут звать не «Цай Цинъянь», никогда не узнает о моей жизни или судьбе, и страшно то, что люди, которых «Цай Цинъянь» знала, забудут о ней через несколько столетий. Но кроме этого эгоистичного страха, разве не печально не оставить после себя ничего стоящего? Этот мир так красив, люди в нем так красивы, а я словно нищенка, через кулисы наблюдавшая за чудесным представлением, но не оставившая в оплату и мелкой монетки.       Старейшина ответил:       — Так устроен мир. Нет смысла жалеть о том, что ты не можешь изменить.       — Вы правы, — усмехнулась девушка. Немного помолчав, она посмотрела на Старейшину и улыбнулась. — Об этом я задумалась сегодня и позволила себе поддаться унынию. Эта ученица не может пока оставить потребности в сне, еде или страдании: прошу Старейшину простить, что вам пришлось выслушать это.       — Не стоит, — отозвался мужчина и, немного помолчав, вновь обратил к записям все свое внимание. Он оставался человеком, но, должно быть, уже достаточно отдалился от таких людей, как Цай Цинъянь, потому как ее терзания ему были непонятны. Будущее, память, новые перерождения… К чему размышлять об этом, когда этот момент жизни так уютен и тих?       И то ли его несуразные слова все же смогли уменьшить печаль в душе Цай Цинъянь, то ли ей стало легче от открытия своего сердца, но девушка больше не заводила подобных разговоров. Она убирала в покоях Старейшины, следила за цветами сада, и иногда, куда реже, чем прежде, с томной игривостью спрашивала, может ли остаться этой ночью. Старейшина соглашался. Ему не было никакой пользы от близости с Цай Цинъянь, но не было и вреда, потому он посчитал, что может потакать девушке. Едва ли объятья одной смертной были ласковее потоков духовных сил, и, конечно же, ее поцелуи не насыщали так, как насыщает душу радостью солнечный свет, но Старейшина не возражал.       Когда по утрам солнечный свет стал лишаться тепла и наполнился осенним золотом, Цай Цинъянь срезала последние цветы и украсила ими комнату Старейшины. Лепестки растений вяли очень быстро и любое тепло очень скоро рассеивалось в воздухе: извечный туман стали все чаще прорезать холодные капли. В один из дней, когда вчерашний снег обратился на пороге белой изморозью, вместо Цай Цинъянь Старейшина вдруг увидел в своих покоях нового человека.       В первый миг мужчина не желал это принимать, и бесшумно приблизился, рассматривая незнакомца. Молодой адепт в простых одеждах неторопливо раскладывал чистые листы бумаги в небольшой деревянный короб, когда сзади вдруг раздалось:       — Что с Цай Цинъянь?       Юноша вздрогнул всем телом, выронил листы, рукой неосторожно ударился о край короба и тут же от боли зашипел. Суетливо повернувшись, он прижал руку к груди и воскликнул со смесью возмущения и робости:       — Старейшина! Вы меня напугали!..       Старейшина смотрел в ответ. Лицо его не изменило выражения и на краткий миг.       — Это ты вошел в мои комнаты без позволения.       — М-младший просит прощения! — сказал адепт и низко поклонился. Голос его был звонок, но от торопливости его у Старейшины гудела голова. — Этот ученик вовсе не хотел оскорбить Старейшину, я постучал, но вы, верно, были заняты совершенствованием и не услышали, и я не посмел вам мешать!.. Мне сказано было только принести бумагу и забрать некоторые вещи, этот никчемный ученик и не думал, что Старейшина заметит…       Старейшина едва удержался от того, чтобы закатить глаза: его двор находился на таком отдалении потому, что даже не используя духовные силы он мог слышать топот шагов и чужие надоедливые разговоры в чжане от себя. То, что кто-то с подобной армейскому маршу походкой вошел в его двор, мужчина услышал сразу же даже за пеленой медитации.       Однако, объяснять это адепту было бы слишком сложно, потому Старейшина лишь снова спросил:       — Где Цай Цинъянь? Почему ты выполняешь ее работу?       — А, эм… — замялся адепт и глаза его, выдавая тут же скрытые намерения, испуганно забегали. — Сестрица Цай попросила меня на время заметить ее в работе…       — Этот наставник спросил не о том, — сказал Старейшина, начиная терять терпение. — Зачем тебе такие большие уши, если ты не слышишь обращенных к себе вопросов?       Адепт испуганно зажал уши руками, словно боялся, что Старейшина сейчас же их отгрызет. Бросив на мужчину, что возвышался над ним, словно гора Тайцан и был столь же внушителен, единственный взгляд, юноша испуганно затараторил:       — Сестрица Цай дурно чувствует себя, и не может прийти! Старейшина живет так далеко, что добираться ей трудно, потому наставники убедили ее остаться в комнатах, и поручили этому несчастному адепту выполнить работу сестрицы! Я сам не хотел приходить, честно, но наставники поручили!       — Она больна? — спросил Старейшина и пальцы его, должно быть от злости на безалаберного адепта, сжались в кулаки. — Лекари уже осматривали ее? Скоро она поправится?       — М-м-м… — пробормотал адепт и глаза его, блеклые, словно речная галька, забегали вновь. Старейшина не сдержал раздраженного выдоха и едва заслышав этот звук, юноша поспешил сказать: — Этот адепт не смеет влезать, это не мое дело, потому ничего не знаю! Старейшине лучше самому пойти и взглянуть…       — Вздумал указывать мне? — холодно спросил Старейшина, и юный адепт, проклиная свою несчастливую судьбу, рухнул на пол, все так же закрывая уши ладонями.       — Простите, простите непочтительные слова этого никчемного ученика! Этот ученик вовсе не говорит Старейшине, что делать, я лишь… лишь… — в этот момент, уловив легкое дуновение, адепт украдкой поднял взгляд и не заметил перед собой одежд Старейшины. Он поднял голову и огляделся, но старший исчез так же быстро, как и появился.       Старейшина вовсе не желал тут же бросаться к Цай Цинъянь, но, раз уж его медитация была прервана, он планировал взглянуть на приключившуюся с ней беду. Ему нужно было понять, когда девушка сможет вернуться: общение с идиотами, подобными юному адепту, точно не пошло бы на пользу душевному спокойствию Старейшины. Разве в таком случае его спешка не оправдана?       Однако врываться в покои девушки мужчина все же не стал. Прибыв к главным зданиям пика, он уточнил у каких-то адептов, где комнаты старших, а после отправился туда. Ему указали на двор, который занимала сейчас Цай Цинъянь, и подтвердили, что вот уже некоторое время она больна, и соученики ее почти не видят. От таких слов руки Старейшины дернулись вновь.       Прибыв на место, мужчина постарался унять смутную тревогу в душе, и постучал в дверь. Ответил ему, однако, незнакомый голос:       — Сестрица Цай больна, ей нужен покой, приходите позже!       Давно к Старейшине не обращались с подобным пренебрежением, потому на миг он растерялся. Слабость, однако, не отразилась на лице мужчины, и он ответил:       — Это Старейшина Чжэнь. Спроси у Цай Цинъянь, может ли она принять меня. Мне нужно задать несколько вопросов.       Со двора послышался глухой стук, словно что-то упало, а после, суетливые шаги. Старейшина мог бы расслышать смысл торопливых слов, что тут же раздались в покоях, но специально отрешился от них на шумы вне двора Цай Цинъянь. Только теперь он подумал, что прийти к ней вот так было довольно невежливо, а подслушивать и вовсе недостойно.       Некоторое время во дворе было тихо, а затем шаги раздались вновь и узкая дверь с зеленой черепицей наконец распахнулась. На пороге стояла молодая ученица с подвернутыми до локтей рукавами и румяным от волнения лицом.       — Старейшина! — воскликнула она со странным выражением. Казалось, словно девушка и впечатлена, и испуганна, и чувствует к старшему, которого видела впервые, отвращение. Эти эмоции окончательно пошатнули уверенность в душе мужчины и он, не делая попыток переступить порог, сказал:       — Если Цай Цинъянь слишком слаба, я не стану утруждать ее. Просто передай несколько слов…       — Нет-нет, сестрица готова вас принять, — сказала ученица и отступила от двери, пропуская Старейшину внутрь. — Как она может отказать старшему.       Взглянув на девушку, Старейшина вошел. Бросая на него косые взгляды, ученица провела мужчину в главную комнату, где на широкой кушетке у пустого стола сидела Цай Цинъянь. Она в самом деле выглядела больной: волосы были чуть растрепаны, щеки бледны, а под глазами залегли темные тени. На девушке было лишь легкое платье, а плечи укрывал подбитый мехом плащ. Такой ее вид мог показать излишне откровенным, но Старейшина не испытал того волнения, что возникало в глубинах его души иногда в совместные ночи. Цай Цинъянь выглядела слабой и уязвимой.       Старейшина прошел внутрь, но Цай Цинъянь даже не попыталась встать, чтобы поприветствовать его, лишь слабо улыбнулась.       — Эта ученица рада видеть старшего, но это, признаться, довольно неожиданно… Я не была готова.       Приведшая Старейшину ученица закрыла дверь и мужчина наконец почувствовал себя чуть спокойнее. Он приблизился и сел напротив девушки. Голос его был спокоен, но Цай Цинъянь, знавшая Старейшину лучше всех прочих, уловила в нем неудовольствие.       — Что было делать этому наставнику, если вместо себя ты прислала какого-то недоумка? Если чувствовала себя плохо, то могла бы предупредить заранее.       — Это ученица просит прощения, — со слабой улыбкой сказала Цай Цинъянь. Старейшина махнул рукой. Сердце его, замершее было в грудной клетке, вновь забилось: девушка выглядела слабой, но если могла сидеть и говорить — болезнь не так уж тяжела. Наверняка к своей работе она может вернуться уже очень скоро. Старейшина снисходительно ответил:       — Пустяки.       Но Цай Цинъянь неожиданно повторила вновь, дрогнувшим голосом:       — Простите меня… — Говорю же, не стоит.       — Нет, я не о том… — Цай Цинъянь подняла взгляд и через силу улыбнулась. Улыбка это получилась натянутой, а уголки ее губ подрагивали. — Простите, что не сказала сразу, и вам пришлось идти сюда. Я, на самом деле, очень боялась и не могла заставить себя, а теперь скрывать уже не выйдет… Старейшина, я не смогу вернуться к своей работе.       — О чем ты? Болезнь не должна быть серьезна, — сказал мужчина и потянулся к чужому запястью. Цай Цинъянь позволила взять его, и, пока сила Старейшина наполняла ее пустеющие меридианы, вздохнув, призналась: — Я вовсе не больна, — и, откинув полу плаща, указала взглядом на свой округлившийся живот. — Я беременна.       Старейшина и сам уже ощутил это, но, держа Цай Цинъянь за руку, глупо пялился на ее живот. На самом деле, срок уже был таков, что не заметить изменение фигуры девушки было очень трудно, это лишь Старейшина совсем не смотрел. Теперь же он не мог оторваться взгляда и сердце его с каждым ударом осыпалось осколками вниз живота.       Цай Цинъянь же, словно не осознавая своего положения, весело говорила:       — Эта ученица, на самом деле, поражена вашей невнимательности. Мне было боязно сказать, потому последние месяцы я нарочно не скрывала живот одеждами при вас, но ни в течение дня, ни ночами вы совсем не замечали… Это поистине удивительно. Теперь же я чувствую себя слабее, потому сослалась на болезнь и не выхожу из комнат. О ребенке знают лишь несколько моих подруг, наставники и глава пика, потому вам не стоит опасаться разговоров или слухов. Конечно, скрывать это долго не выйдет, но я сделаю все, чтобы на вас не отразилось…       — О чем ты говоришь? — спросил Старейшина и наконец поднял глаза. — Ты чувствуешь слабость от того, что почти лишилась своих духовных сил. Неужели тебе не было известно, что заклинательницы лишаются своего уровня совершенствования во время беременности?       — Эта ученица знала, — ответила Цай Цинъянь.       — Твои духовные силы и так слабы, а лишившись их ты уже не сможешь восстановиться и попросту умрешь, — девушка смотрела в ответ, не меняя выражения лица, и Старейшина понял, что она все знает. Конечно, было бы странно ей оставаться в неведении. В душе мужчины смешались разные чувства и от спросил: — Зачем ты оставила ребенка?       Цай Цинъянь помедлила, погладив свой живот, а после неторопливо сказала:       — Помните, я спрашивала вас о конечном вашем желании? Вы ответили, что желаете совершенствоваться, — подняв взгляд, девушка улыбнулась. — А я поняла, что хочу подарить жизнь малышу.       — Какая нелепость, — резко ответил Старейшина, выпрямившись. — Лишиться всех своих сил и умереть — этого ты для себя желаешь?       — Конечно нет, — рассмеялась Цай Цинъянь, но ее улыбка быстро угасла. — На самом деле, эта ученица смогла ошибиться даже здесь. Мне казалось, что моих сил будет достаточно, чтобы родить и быть с ребенком по мере его взросления, однако я себя переоценила.       Старейшина немного помолчал, но негодование наполняло его душу, и он сказал вновь:       — Даже так, это было ужасно глупо. Лишиться своих способностей и любого будущего — ради чего? И, — мужчина лишь сейчас осознал. — Ты использовала для этого меня.       — За это ученица уже принесла извинения, — ответила Цай Цинъянь, но без всякого раскаяния в голосе. Тут же она беззаботно качнула плечами. — Вы спрашиваете «ради чего», а ради чего мне продолжать хвататься за свое совершенствование? Я живу в секте уже много лет, видела бесчисленное количество учеников и учителей, вырастила несколько поколений… Со временем я осознала, что хотела бы поглядеть и на собственное дитя, а после… — щеки Цай Цинъянь все же заалели. — Я получила шанс сблизиться с вами. Пусть и не относясь к этому серьезно, но вы приняли меня и позволили осуществить этот дерзкий план. Я смогу дать жизнь чему-то большему, чем я, ребенку любимого человека — в своей дерзости я больше ни о чем не желаю. Я отправлюсь в круг перерождения на несколько лет раньше, чем рассчитывала, но совершенно этого не страшусь. В моей душе дар равен оплаченной цене.       — Ты просто… — не находя слов, пробормотал Старейшина, но Цай Цинъянь не позволила ему договорить и улыбнулась.       — Эта ученица не просит вас понять ее, но смиренно молит не держать зла. Наши желания очень разные, но это не значит, что мои — глупы, — Цай Цинъянь ласково погладила свой живот. — Простите, Старейшина, но это чудо я вижу прекраснее благости самосовершенствования.       После этих слов Старейшина ощутил, что не сможет переспорить исходящую будто из крови и костей уверенность Цай Цинъянь. Кроме того, в том не было никакого смысла. Любое выражение — удивление, недовольство и возмущение, — пропали с лица Старейшины так же быстро, как появились в нем, и черты мужчины словно овеял в один миг холодный горный ветер: прекрасный в своей чистоте, но недостижимый. Цай Цинъянь любила это выражение. Сейчас она должна была сказать, что ни ждет от Старейшины помощи или поддержки, и он волен уйти — но не смогла собраться с силами. Старейшина же, немного помолчав, помог ей вернуться в постель и передал немного духовных сил, чтобы облегчить состояние девушки. Он сказал, что будет заходить время от времени и присматривать за Цай Цинъянь и ее ребенком.       Старейшине было уже достаточно лет, и, пусть провел он их в глубине школы совершенствования, небезосновательно называемой злопыхателями змеиным гнездом, мужчина всегда сдерживал данные общения — так было и в этот раз. Старейшина решил на время отложить длительные медитации и техники, что требовали бы полного его сосредоточения. Иногда он навещал Цай Цинъянь и слушал ее слабые, но неизменно радостные рассказы; иногда наблюдал издали за ее тихим бытом. Старейшина был отрешен, как и обычно, но в глубине души не знал, как относится к происходящему. Цай Цинъянь не требовала от него ответов, потому заклинатель позволял себе медлить, пусть странное, полное липкой неизвестности будущее и подступало к нему с каждым взмахом ресниц все ближе и ближе.       В один день адепт, что заменял Цай Цинъянь, сказал, что она чувствует себя совсем плохо, и, подойдя к двору, Старейшина увидел людей с лекарского пика, погруженных в суету. Море ци Цай Цинъянь почти истощилось, а ей оставалось самое сложное — рождение ребенка. Глава пика лекарей, заметив Старейшину, хотел отослать его прочь, но мужчина настоял на своем присутствии. Все же, он был полон духовных сил, которыми готов был поделиться, пусть даже они не могли бы задержаться в опустевших меридианах Цай Цинъянь.       Весь вечер и ночь девушка цеплялась за руку Старейшины с неожиданной для ее слабого тела силой, пока за белоснежной ширмой у ее ног кружили лекари. Глава пика для Цай Цинъянь вызвал лучших наставников-лекарей и, пусть они не так часто имели дело с рождением ребенка, эти заклинатели были мастерами своего дела. Горький запах крови почти не ощущался за ароматами лекарственных отваров, которыми поили для облегчения боли Цай Цинъянь, а грязные простыни и одежды уносились так быстро, что этого можно было даже не заметить.       Когда сжавшиеся от тревоги покои наконец огласил детский крик, все невольно выдохнули, а рука Цай Цинъянь наконец расслабилась. Ребенок, оказавшийся крепким малышом, пробыл с матерью недолго, прежде чем его унесли прочь, позволив Цай Цинъянь отдохнуть. Просеянный туманом утренний свет окутал внезапно опустевшие покои и принес тишину. Некоторое время Цай Цинъянь молчала, то ли задремав, то ли просто размышляя о чем-то. Когда она открыла глаза, зрачки их были молочно-белыми.       Прошедшая ночь лишила Цай Цинъянь уровня совершенствования, поддерживающего прежде ее молодой вид и здоровье. Руки девушки иссохли, измятая кожа натянулась на костях, словно тонкая бумага, а волосы стали серыми, словно каждую прядь окрасил собою туман.       Девушка позвала низким, хриплым голосом:       — Старейшина?       — Я здесь, — ответил мужчина, сжав руку Цай Цинъянь. Ее пустые глаза слепо двинулись в сторону, где сидел Старейшина, а потрескавшиеся бледные губы изогнулись в улыбке.       — Эта ученица думала, что вы уже ушли. Простите, я ненадолго лишилась сознания…       — Ничего, — отозвался Старейшина. — Тебе сейчас надо отдыхать.       — Ха-ха, — глухо отозвалась Цай Цинъянь, словно посчитала слова мужчины хорошей шуткой. Грудь ее вздымалась неравномерно, словно девушке трудно было дышать. — Эта ученица отдохнет уже очень скоро. Тратить оставшееся время на сон — какое это было бы упущение.       — Тогда почему попросила унести сына?       — Я побыла с ним немного, этого достаточно. Не хочу, чтобы он запомнил меня такой.       — Какая нелепость. Будто он мог бы что-то запомнить с первого дня своего рождения.       — А вдруг? — улыбнулась Цай Цинъянь. Немного помолчав, она спросила: — Он красивый?       — Обычный младенец, — сказал Старейшина, но тут же пожалел о своих словах. Этому ребенку Цай Цинъянь отдала все, что имела сама: как он мог быть для нее обычным? — Хотя, этот наставник видел их не так уж много… Красный и пухлый. Лекари сказали, что он небывало здоровый и крепкий. Наверняка вырастет силачом.       — Хорошо, — сказала Цай Цинъянь. — Главное, что здоровый… Надеюсь, так и будет. Я договорилась с наставницей о том, чтобы отправить его на пик Лунцзи, там о нем позаботятся. Если, когда он подрастет, захочет заниматься совершенствованием, то сможет выбрать себе пик и учителя: если же нет, отправится в мир смертных… Старейшина, могу я попросить вас время от времени приглядывать за ним?       — Меня?       — Эта ученица итак многое сотворила, потому я осознаю, что просить вас о чем-то кроме крайне дерзко с моей стороны — но все же прошу. Я знаю, что наставники к нему будут добры, это хорошие люди… Но мне будет спокойнее, если я буду знать, что вы приглядываете за ним тоже.       Старейшина немного помолчал. Он сам не заметил, как стал поглаживать кончиками пальцев тыльную сторону руки Цай Цинъянь.       — Хорошо.       — Хорошо, хорошо… — повторила девушка. — Эта ученица просто немного волнуется — столько всего в его жизни может пойти не так. За прошедшие месяцы я постаралась учесть многое, оставила ему некоторые вещи и серебро, заручилась поддержкой добрых людей, устроила его жизнь на первые десятки лет — но всего этого кажется недостаточно, — Цай Цинъянь рвано вздохнула, словно ей не хватало воздуха на слова, что рвались из горла. — Этой ученице казалось, что я свыклась с мыслью, что не смогу следить за его взрослением, но теперь я все думаю, и думаю… Что я еще могу сделать сейчас? Как помочь ему? Наверное, ужасно эгоистично с моей стороны, уходить вот так, и я даже думаю, что лучше было бы обратиться голодным духом, чтобы приглядывать за ним…       — Не говори глупостей, — строго прервал Старейшина. — Ты уничтожила свое совершенствование, а теперь хочешь и душу лишить перерождения?       — Мне не важна душа, если это обезопасит моего ребенка.       Старейшина хотел было вновь ответить строго, но слова, родившись в душе, дойдя до горла окончательно лишились силы. Цай Цинъянь была так слаба, что не могла поднять руки, и слова ее становились все тише и тише — лишь тревога в них не утихала. Склонившись, Старейшина легко поцеловал девушку в лоб и заверил:       — Не тревожься. Это и мой ребенок, потому я буду приглядывать за ним.       — Спасибо, — слабо улыбнувшись, отозвалась Цай Цинъянь. — Спасибо, спасибо…       Слова ее были чуть судорожны, потому, чтобы успокоить девушку, Старейшина провел рукой по ее голове: даже от легкого прикосновения прядь седых волос осталась между пальцев мужчины. Цай Цинъянь была словно бумажная фигурка, которая сгорела дотла, но чудом сохранила форму — теперь же любое дуновение могло обратить ее в пепел.       К обеду, когда все закончилось, Старейшина вернулся в свой отдаленный павильон. Душа его была слишком неспокойна, чтобы заниматься совершенствованием, потому мужчина попытался занять себя другими делами. Он думал было убрать записи в своем кабинете, чтобы Цай Цинъянь не ворчала на беспорядок — но остановился на пороге комнаты. Думал выбросить высохшие цветы, чтобы освободить место для новых — но вдруг осознал, что больше их никто не принесет. Пошел в сад — но у заметенной последними бурыми листьями тропинки увидел одинокую метлу, которой никто не спешил воспользоваться. В конце концов, вернувшись в свои комнаты, Старейшина сел на кровать, чувствуя дрожь в руках от желания заняться чем-либо, но совершенно не зная чем. Как заклинатель, он знал лучше прочих, что весна сменяется осенью, а жизнь — смертью, но ни одно знание и возвышенная цитата древних книг не могли утешить его душу сейчас, словно он обратился в один миг бессильным смертным.       В туманной тишине Старейшина лишь выдохнул, опустив голову:       — Какая нелепость…