затмив луну и посрамив цветы

Дань Хэн думает...

... а Бутхилл говорит.

Когда Дань Хэн вертит в руках холодные нефритовые счёты, Бутхилл подходит сзади и кладёт руку ему на плечо. Дань Хэн вздрагивает, потому что ладонь у него — как и весь он — металлическая, а оттого совершенно не греет, но оборачивается. — Что? Бутхилл смеётся своим хриплым, металлическим голосом, скалит острые зубы и дёргает за поля шляпы, смотря с задорным вызовом. — Да так, — пожимает он плечами, будто не он пытался привлечь внимание секунду назад. — Прекращай думать, милашка тебя подери: ты меня пугаешь. Дань Хэн изгибает бровь в немом вопросе, однако Бутхилл только щурится и смотрит в ответ не моргая. Тогда Дань Хэн сдаётся и всё же говорит, добавляя в голос как можно больше скептицизма и насмешки: — Тебя пугают думающие люди?  Оно и видно остаётся невысказанным между ними, но понятым между строк. — Вовсе нет, — улыбается Бутхилл, сжимая пальцы на его одежде. Дань Хэн ёжится, стараясь не подавать виду, однако получается плохо: Бутхилл понимающе хмыкает и подталкивает его к дивану. Дань Хэн непроизвольно сжимает счёты сильнее, ногтем скользя по резным линиям, чем вызывает смешок. — Не украду я твою безделушку, парень, она мне к милашке не сдалась. Спокойнее, мы же уже всё обговорили. Дань Хэн предпочитает игнорировать и этот вывод. Он позволяет усадить себя на мягкое сидение, ждёт, когда новый знакомы уместится рядом, и спрашивает, возвращаясь к прерванному разговору: — Тогда что? Бутхилл моргает: — Что что? — Почему мне нельзя думать?  — О, это, — Бутхилл откидывается на спинку дивана и смеётся. Дань Хэна его реакция уже начинает выводить из себя: у Бутхилла как будто всего две эмоции: смех и эмоциональные проклятия, которые из-за маяка синестезии превращаются чёрти во что. Иного разговора у них пока не вышло, и, может, это и к лучшему — впускать посторонних в свои мысли Дань Хэн не привык и привыкать не хочет. — Знаешь, за свою жизнь я повидал много людей — мы, Галактические Рейнджеры, много где бываем и много что видим. Так вот, я пришёл к выводу, что когда думают такие люди, как ты, из этого не выходит ничего путного. Дань Хэн хмыкает, скрещивая руки на груди: — Такие, как я?  — Чересчур рациональные, — Бутхилл взмахивает руками, словно это помогает хоть что-то объяснить. — Вы, умники, всегда кажетесь такими холодными и неприступными, а на деле... — и вместо ответа протяжно свистит и снова усмехается. И смотрит из-под своей дурацкой шляпы, как будто действительно понимает всё. — У всех Рейнджеров такая дурная привычка? — раздражённо спрашивает Дань Хэн после продолжительного молчания.  — Какая? — ухмыляется Бутхилл, и, Эоны, лучше бы он наставил на него пистолет, чем ещё раз выдал вот эту "я-всё-прекрасно-понимаю" ухмылку.  — Не договаривать. — Я думал, тебе не надо объяснять очевидные вещи, милашка. Но если ты хочешь, чтобы я сказал это вслух, то пожалуйте.  Бутхилл поворачивается к нему корпусом, устраиваясь удобнее, и с лёгкой полуулыбкой, которая находит отражение только на его губах, говорит: — На деле ты очень привязан ко всему, что тебя окружает. Или кто, тут нет особой разницы, потому что любая память о них — об этих людях, которые любят тебя и которых, очевидно, любишь ты, — для тебя равнозначна им самим. Такие, как ты, постоянно отрицают свои чувства, предпочитая полагаться на разум, но сердце не обманешь, дружок. Ты думаешь, что хорошо скрываешь их за резкими словами и холодным выражением лица, но на деле с тех пор, как я появился на экспрессе, ты не отпускаешь эту безделушку из рук. Видно, этот человек тебе очень дорог, раз ты рассчитываешь на него, а не на своих товарищей с экспресса, в момент, когда профессиональный убийца наставляет на тебя пистолет.  Дань Хэн поджимает губы на первых словах, но терпеливо дослушивает до конца. Бутхилл не торопит его с ответом или хоть сколь-нибудь заметной реакцией, вместо этого предпочитая уделить внимание кусту за их головами. Или револьверу на своих коленях — что тоже не внушает особого доверия. Дань Хэн думает и сжимает нефритовые счёты в кулаке сильнее, хотя до этого казалось, что сильнее невозможно. Он никогда не пользовался ими — и никогда не воспользуется, будем честны, потому что этот человек всё ещё вызывает что-то внутри, что заставляет сердце болезненно сжиматься в неуверенном трепете предвкушения. Этот человек ему никто и никогда не станет кем-то — Дань Хэн хочет искренне в это верить, правда, — но иногда он думает — вот, как сейчас, сжимая нагретые собственным теплом счёты, — иногда он думает: а что... что если он — он сам, а не отголоски Дань Фэна в пробудившейся драконьей душе, — что если он сам хочет, чтобы этот человек перестал быть просто этим, а обрёл бы давно известное имя. Что если он сжимает эти счёты не просто как гарант собственной безопасности, а в поисках той самой поддержки, которую — он знает, он знает это лучше, чем что бы то ни было в этом мире, — не получит ни от кого, кроме этого человека. Что если взгляд, согревающий его во время встреч на экспрессе, когда он выходит за кофе и застаёт болтающих Келуса и его, что, если этот взгляд, полный беспокойства и невысказанного, направлен исключительно на него? На него, а не того, кто является ему во снах, презрительно хмурясь и накладывая когтистые руки на шею. Только на него, того, кто сжимает эту маленькую, искусно вырезанную печать и со всем упорством упрямца борется с тем, чтобы ею воспользоваться...  Дань Хэн неглупый совсем, в конце концов, в его голове хранятся знания за несколько жизней, знания, которые он собирает в архив, знания, которыми с ним делятся люди. Он умеет думать не только о важном и логическом, умеет чувствовать и разделять эмоциональный  порыв и рациональную необходимость, просто иногда, когда на душе особенно неспокойно, когда она рвётся к родному воздуху и чужой улыбке, он предпочитает думать, что его драконье сердце вырвали ещё тогда, на Лофу, когда Блэйд, призрачно знакомый, но такой далёкий, пронзил его грудь мечом, оставив только трезвую рациональность.  Что бы там не выдумывал Бутхилл, он не знает ничего. Дань Хэн надеется, что не узнает никогда, но глядя на его металлическое тело, думает, что уже поздно. — Как ловко ты избежал слова преданный, — вместо этого выдаёт он не отводя взгляд. — Скорее запутавшийся, милашка тебя подери. Но я тут не за тем, чтобы ранить тебя ещё сильнее — так или иначе, я считаю, что люди должны быть ответственны за свой выбор. Никто другой за нас выбор не сделает, так что если ты думаешь, что так живётся проще и правильнее — что ж. Может, и правильнее, может, и нет — время покажет. И, кстати, о времени, — Бутхилл оглядывается, но не находит часов в общем вагоне и недовольно цокает, — в любом случае пора собираться: нас ждут на Пенаконии. Он поднимается одним слитным движением — Дань Хэн не может не признать, что выглядит это завораживающе притягательно, — и тянет руку, предлагая помощь. Дань Хэн фыркает — сам прекрасно встать может — но хватается за неё. Рука холодная, как и весь Бутхилл, и это особенно чувствуется на контрасте с нагретыми счётами в другой ладони, однако Дань Хэн думает, что теплее человека он не встречал с тех пор, как генерал впервые улыбнулся ему и назвал старым другом. — Вот такой настрой мне нравится больше, — улыбается Бутхилл, рывком подымая его с дивана. — Думай о подобном почаще, милашка, иначе никого не расположишь к себе, что неудивительно с такой кислой миной. Пошли, у меня есть план: разнесём этот отель к милашкиной матери, но найдём уже эту милую самозванку. Дань Хэн кивает, хотя, по сути, должен возмутиться и сказать, что разгром отеля в его планы не входит. Прячет нефритовые счёты в карман — пусть будут при нём, мало ли, и идёт на выход вслед за отчего-то повеселевшим Бутхиллом. И думает: если ему выдрали сердце, а он до сих пор способен улыбаться, то, возможно, его собственное всё ещё бьётся в груди так, как должно.