Три письма
14 марта 2025 г., 16:51
Письмо первое
“В Англию, мисс Дж. Уизли
Санкт-Петербург, 11 декабря 1844г.
Ты порадуешься, когда услышишь, что предприятие, вызывавшее у тебя столь мрачные предчувствия, началось вполне благоприятно. Я прибыл сюда вчера; и спешу прежде всего заверить мою милую сестру, что у меня все благополучно и что я все более убеждаюсь в счастливом исходе моего дела. Я нахожусь уже далеко к северу от Лондона; прохаживаясь по улицам Петербурга, я ощущаю на лице холодный северный ветер, который меня бодрит и радует. Он напоминает мне о прежних деньках из нашего детства, когда мы, во времена нашей учебы в суровой Шотландии, частенько выходили летать на стадион на старых школьных метлах даже в жуткий мороз, ибо в другое время такие радости были нам недоступны. Поймешь ли ты это чувство? Знаю, что поймёшь, ведь ты любила летать прежде не меньше моего. Ветер, доносящийся из краев, куда я стремлюсь, уже дает мне возможность предвкушать их ледяной простор. Под этим ветром из обетованной земли мечты мои становятся живее и пламенней…” – старая серая сипуха наконец принесла Джиневре первое за долгое время письмо от ее старшего брата Рональда, уже давно уехавшего в путешествие, о котором он мечтал с самого детства. Письмо не было слишком большим, потому как ее брат не был большим поклонником эпистолярного жанра, но на сердце у Джинни, как ее ласково называли в семье, все же стало чуточку спокойнее.
Рональд грезил мечтой о морском путешествии ещё с раннего детства, когда пробрался в богатую библиотеку их сварливой тётушки Мюриэль и нашел там добротную книгу о покорении морских просторов, но окончательно решился на это опасное приключение уже в школе, когда та же самая тетушка Мюриэль внезапно скончалась и завещала все свое состояние своей единственной родственнице, миссис Уизли, которая по счастью оказалась их любимой матерью.
Состояние, обрушившееся на них, надо сказать, не было слишком большим, но привыкшие к куда более скромным условиям, Уизли обрадовались и этому. Старшие сыновья уже давно вылетели из родного гнезда и устроились на приличных должностях в драконьем заповеднике в Румынии и наемным разрушителем проклятий у гоблинов; ну а Персиваль, весьма амбициозный юноша, задумавший устроиться в Министерство магии, ранее не мог претендовать и на место самого захудалого клерка, потому как не мог позволить себе приличный костюм и мантию – а без этих простых, казалось бы вещей, ни один аристократ и высший чин даже не посмотрел бы в его сторону, не говоря уж о том, чтобы нанять его на работу, – теперь же устроился на приличную должность и мог обеспечить себе безбедную жизнь и даже посвататься к прелестной мисс Кристалл, к которой был неравнодушен ещё со школьной скамьи. Средние братья – близнецы – благодаря тому же наследству открыли лавку на Косой аллее, даже не окончив седьмой курс Хогвартса, а Рональду посчастливилось осуществить мечту всей его жизни и отправиться в плавание.
Как это часто бывало в больших семействах, мать семейства Уизли непрестанно кудахтала над младшими, опекая тех сверх всякой меры, и, узнав, что за предприятие задумал Рон, ни за что не позволила ему даже смотреть в сторону бескрайних просторов, порываясь и вовсе устроить его в теплицы редких растений Лонгботтомов, но тут ему помогла его младшая сестра, более прочих знающая, как сильно ему хотелось плавать в открытом море. И хотя за брата она опасалась не меньше матери, все же помогла тому бежать из-под ее цепкого взора и дала денег на первое время.
“... Вот уже десять лет, как я задумал свое нынешнее предприятие. Я до сих пор помню час, когда решил посвятить себя этой великой цели. Прежде всего я начал закалять себя: я сопровождал китоловов в северные моря; я довольно подвергал себя холоду, голоду, жажде и недосыпанию. Днем я часто работал больше матросов, а по ночам изучал математику, географию и те области физических наук, которые более всего могут понадобиться мореходу, хотя не во всех науках мне удалось добиться успеха. Я дважды нанимался подшкипером на гренландские китобойные суда и отлично справлялся с делом, но меж тем почти забросил магические искусства, хотя, признаться, иногда они очень облегчают мою ношу. Должен признаться, что я почувствовал гордость, когда капитан предложил мне место своего первого помощника и долго уговаривал меня согласиться (к этому заявлению Джинни, знающая своего брата лучше всех, отнеслась весьма скептически, скорее она допускала, что именно Рональд уговаривал капитана нанять его): так высоко он оценил мою службу. Надеюсь, теперь наши старшие братья не посмеют насмехаться надо мной, когда узнают, каких высот я способен достигнуть в будущем.
А теперь скажи, милая Джинни: неужели я не достоин свершить нечто великое? Моя жизнь могла бы пройти в довольстве и роскоши; но всем соблазнам богатства я предпочел славу. О, если б прозвучал для меня чей-нибудь ободряющий голос! Мужество и решение мои непоколебимы; но надежда и бодрость временами мне изменяют. Я отправляюсь в долгий и трудный путь, где потребуется вся моя стойкость. Мне надо будет не только поддерживать бодрость в других, но иногда и в себе, когда все остальные падут духом.
Скоро мне предстоит покинуть Петербург – я отправлюсь в Архангельск,
и там думаю нанять корабль, а это легко сделать, уплатив за владельца страховую сумму; хочу также набрать нужное мне число матросов из тех, кто знаком с китоловным промыслом. Я думаю пуститься в плавание не раньше июня, а когда возвращусь? Никак не могу ответить на это. В случае удачи мы не увидимся много месяцев, а может, и лет. В случае неудачи ты увидишь меня скоро – или не увидишь никогда.
Прощай, моя милая, добрая Джинни. Пусть Мерлин благословит тебя и сохранит мне жизнь, чтобы я мог еще не раз отблагодарить тебя за твою любовь и заботу. Любящий тебя брат.
Р. Уизли.”
совсем задубел был сильно обморожен и до крайности истощен усталостью и лишениями. Никогда я не видел человека в столь жалком и плачевном состоянии. Мы отнесли его в каюту, но там, лишенный свежего воздуха, он тотчас же потерял сознание, поэтому мы привели его в чувство, растирая коньяком; несколько глотков мы влили ему в рот. Едва он подал признаки жизни, мы завернули его в одеяла и положили возле кухонной трубы. Мало-помалу он пришел в себя и съел немного супу, который сразу его подкрепил.
Всем было любопытно, что за отчаянный путешественник мог дрейфовать на льдине в такую погоду, но лишь через несколько часов он пришел в себя и окреп достаточно, чтобы поведать мне свою историю, когда все прочие разбрелись делать свою работу. Сначала я опасался, что страдания лишили этого человека рассудка, но в итоге он показался мне очень любопытным джентльменом. Не знаю как, но он сразу понял, что я волшебник, и признался, что и сам обладает магией, разумеется, это было нашей тайной, которую мы не могли доверить остальным членам команды. Никогда я не встречал более интересного человека; обычно взгляд его был дик и почти безумен; но стоило кому-нибудь ласково обратиться к нему или оказать самую пустячную услугу, как лицо его озарялось, точно лучом, благостной улыбкой, какой я ни у кого не видел. А его глаза! Такой зелени я, пожалуй, не видел даже в летние знойные месяцы в родном Девоне! Однако большей частью он бывал мрачен и подавлен, и глаза его больше напоминали беспокойную зелень моря перед бурей; а порой скрипел зубами, словно не мог более выносить бремя своих страданий. Когда мой гость немного оправился, мне стоило больших трудов удерживать матросов, которые жаждали расспросить его; я не мог допустить, чтобы его донимали праздным любопытством, когда тело и дух его явно нуждались в полном покое. Однажды мой помощник все же спросил его: как он проделал столь длинный путь по льду, да еще в таком необычном экипаже?
Лицо незнакомца тотчас омрачилось, и он ответил: «Я преследовал беглеца».
– А беглец случайно не английский джентльмен, одетый в такое суровое время года совершенно не по погоде и бегущий так, словно за ним мчится сама смерть?
Наш незнакомец помрачнел пуще прежнего, и стало ясно, что тот беглец, которого мы видели днём ранее – тот самый, которого ищет он.
– Так мы его видели, значится! Давеча то было, только туман спал, а я глядь – человек бежит! А глаз то у меня намотанный, ваш превосходительство! – тут же встрял нанятый мной вперёдсмотрящий. Мужик он неплохой, глазастый, к тому же опытный моряк и работяга, да только малость простоват. Даже более, чем я был в младые годы. – Так вот значит, смотрю я, человек бежит, да только так быстро, что не всякий волк за ним поспеет.
Это заинтересовало мужчину, и он задал нам множество вопросов относительно направления, которым отправился демон, как он его назвал.
Немного погодя, оставшись со мной наедине, он сказал: «Я наверняка возбудил ваше любопытство, как, впрочем, и любопытство этих добрых людей, но вы слишком деликатны, чтобы меня расспрашивать».
– Разумеется – жестоко было бы докучать вам расспросами, когда вы и так находитесь в столь удручающем состоянии.
– Но ведь вы вызволили меня из весьма опасного положения и заботливо возвратили к жизни.
Затем он спросил, не мог ли тот беглец погибнуть при вскрытии льда. Я ответил, что наверняка этого знать нельзя, ибо лед вскрылся лишь около полуночи и беглец мог к тому времени добраться до какого-либо безопасного места. С тех пор в изнуренное тело незнакомца влились новые силы. Он непременно хотел находиться на палубе и следить, не появится ли снова наш беглец, однако я убедил его оставаться в каюте, ибо он был ещё слишком слаб, чтобы переносить мороз. Я пообещал, что мы сами последим за этим и немедленно сообщим ему, как только заметим что-либо необычное.
Позже, наедине, он, наконец, представился мне своим настоящим именем. Оказалось, что это никто иной как Гарольд Джеймс Поттер! Я не мог этому поверить, ведь мы учились в Хогвартсе примерно в одно время, хотя он и учился на два года старше меня в доме Слизерина. Как тесен мир! Я запомнил его, потому что он превосходно летал на метле и был, если ты помнишь, лучшим ловцом Слизерина за последние годы. Как много матчей команда нашего прославленного дома Гриффиндора проиграла по его вине! Но я не виню его теперь. Я не затаил злобы, хотя он принадлежал некогда другому дому, ведь я слышал, он был человеком весьма благородным, и даже в школьные годы не было слышно, чтобы он обижал или задирал кого-то оскорблял чью-то честь.
Постепенно здоровье Гарольда стало поправляться, но он все ещё был весьма молчалив и тревожен, когда в каюту заходил кто-то кроме меня. Впрочем, он был так кроток и вежлив в обращении, что все матросы ему сочувствовали, хотя и очень мало с ним общались. Что до меня, то я полюбил его как брата, ибо в такой дали от дома, во времена невзгод и потрясений даже слизеринец может стать близким другом. Хотя его постоянная, глубокая печаль несказанно огорчает меня. В свои лучшие дни он, должно быть, был благородным созданием, если и сейчас, когда дух его сломлен, он так привлекает к себе.
В одном из писем, милая Джинни, я писал тебе, что навряд ли обрету друга на холодных океанских просторах, однако ж, я нашел человека, которого был бы счастлив иметь своим лучшим другом, если б только его не сломило горе.
13 августа 1845г.
Моя привязанность к гостю растет с каждым днем. Он возбуждает одновременно безмерное восхищение и сострадание. Да и можно ли видеть столь благородного человека, сраженного бедами, не испытывая самой острой жалости? Он так кроток и, вместе, так мудр; он так широко образован, как и подобает людям из высоких домов; а когда говорит, речь его поражает и беглостью и свободой, хотя он выбирает слова с большой тщательностью.
Сейчас он вполне оправился от своего недуга и может больше находиться на палубе, так что все свое время он проводит в поисках того, кто сюда его загнал. И хотя он и несчастен, все же не настолько поглощен собственным горем, чтобы не проявлять живого интереса к нашим делам. Он нередко обсуждает их со мной, и я вполне ему доверился. (Никогда прежде не мог предположить, что заведу дружбу со слизеринцем, дорогая сестра, ведь мы оба знаем, как я их терпеть не мог в школьные годы!) Выказанное им участие подкупило меня, и я заговорил с ним языком сердца; высказал все, что переполняло мою душу, и горячо заверил его, что охотно пожертвовал бы состоянием, жизнью и всеми надеждами ради успеха задуманного дела. Одна человеческая жизнь – небольшая цена за те приключения, к которым я стремлюсь, за власть над исконными врагами человечества. При этих моих словах чело моего собеседника помрачилось. Сперва я заметил, что он пытается скрыть свое волнение: он закрыл глаза руками; но я умолк, и он заговорил прерывающимся голосом: «Несчастный! И ты, значит, одержим тем же безумием? И ты испил опьяняющего напитка? Так выслушай же меня, узнай мою повесть, и ты бросишь наземь чашу с ядом!»
Эта слова, как ты можешь, представить, немало разожгли мое любопытство. Он ненадолго затих, должно быть, смутился своей несдержанности и прикрыл лицо руками. А когда я уже думал оставить его в одиночестве, он начал свой рассказ.
– Вы, должно быть, догадываетесь, капитан Уизли, что я перенес неслыханные бедствия. Когда-то я решил, что память о них умрет вместе со мной, но вы заставили меня изменить мое решение. Так же, как и я в свое время, вы стремитесь к истине и познанию, и я желаю, чтобы достижение цели не обернулось для вас злою бедой, как это случилось со мною. Не знаю, принесет ли вам пользу рассказ о моих несчастьях, но я полагаю, что из моей повести вы сумеете извлечь мораль и притом такую, которая послужит вам руководством в случае успеха в вашем деле и утешением в случае неудачи. Приготовьтесь услышать рассказ, который может показаться неправдоподобным. Будь мы в более привычной обстановке, я опасался бы встретить у вас недоверие, быть может, даже насмешку; но в этих загадочных и суровых краях кажется возможным многое такое, что вызывает смех у непосвященных в тайны природы и магии…
Я, конечно же, заверил его в моем абсолютном доверии и внимании к его рассказу, потому как мне не терпелось услышать обещанную повесть отчасти от любопытства, которое он раздразнил, но отчасти мне также отчаянно хотелось помочь этому несчастному, если бы это оказалось в моих силах. Я выразил ему свое глубочайшее сожаление о том, что ему уже довелось пережить и, возможно, доведется пережить в дальнейшем.
– Благодарю вас за сочувствие, однако оно бесполезно для меня, ведь все, что могло ужасного случиться со мной, уже совершилось. Теперь я жду только одного события, после которого душа моя успокоится. И судьба моя решена уже давно, ничто не в силах изменить ее; выслушайте же мой рассказ, и вы сами убедитесь в этом.”
***
Письмо второе “В Англию, мисс Дж. Уизли. Архангельск, 28 марта 1845г. Какие злые холодные ветра гуляют здесь, в России! Уже конец марта, но на дворе будто все ещё студёный январь, морозы не спешат возвращаться в свои края. Однако я сделал еще один шаг к моей цели. Я нанял корабль и набираю матросов; те, кого я уже нанял, кажутся мне людьми надежными и, несомненно, отважными. Мне не хватает лишь одного – не хватало всегда, но сейчас я ощущаю отсутствие этого как большое зло. У меня нет здесь друга, Джиневра; никого, кто мог бы разделить со мною радость, если мне суждено счастье успеха; никого, кто поддержал бы меня, если я паду духом. Хотел бы я, чтобы хоть кто-нибудь из моих прежних школьных друзей разделил эти тяготы и радости вместе со мною! Разумеется, я могу поверять свои мысли бумаге; но она мало пригодна для передачи чувств, к тому же я не так хорош в их описании. Мне нужно общество человека, который сочувствовал бы мне и понимал с полуслова. Ты можешь счесть меня излишне чувствительным, милая сестра, но я с горечью ощущаю отсутствие такого друга. Возле меня нет никого с душою чуткой и вместе с тем бесстрашной, с благородным и цепким разумом; нет друга, который разделял бы мои стремления, мог одобрить мои планы или внести в них поправки. Как много мог бы подобный друг сделать для исправления недостатков твоего бедного брата! Я излишне поспешен в действиях и слишком нетерпелив перед лицом препятствий, но еще большим злом является то, что долго я учился самоучкою: первые одиннадцать лет моей жизни я гонял по полям и летал на метле, закидывая гнилые яблоки в воображаемые кольца для квиддича вместе с нашими старшими братьями. Но я слишком мало читал, а когда читал, то предавался лишь мечтам о путешествиях, что описывались в тех самых книгах из библиотеки нашей тётушки Мюриэль, которые мне изредка дозволялось брать. В этом возрасте я познакомился с прославленными мореходами нашей страны (и других в этих книгах тоже хватало); но слишком поздно убедился я в необходимости знать другие языки, кроме родного, – когда уже не мог извлечь из этого убеждения никакой истинной пользы. Сейчас мне двадцать пять, а ведь я невежественнее многих пятнадцатилетних школьников. Правда, я больше их мечтал, поскольку наше бедное семейство не могло себе позволить многое из того, что доставалось моим товарищам; но эти мечты были в большей части завистливы и пусты, ведь я хотел обладать тем, чем обладают они, и делать то, что делают они, пока не нашел своего истинного призвания, и теперь мне очень нужен друг, достаточно разумный, чтобы не презирать меня как пустого мечтателя, и достаточно любящий, чтобы мною руководить…” – как всегда Рональд жаловался ей на свою судьбу, но даже это грело добрую душу Джиневры, которая понимала, что с ее братом все в порядке, и единственные невзгоды, с которыми ему довелось встретиться – это суровые ветра севера России и отсутствие верного слушателя. В том же письме он рассказывал, что ему довелось нанять себе помощника, родом тоже англичанина, Симуса Финнигана, и он отзывался о нем, как о человеке, который при всех предрассудках своей нации и своего ремесла, не смягченных просвещением, сохранил немало благороднейших человеческих качеств. Он впервые встретил его на борту, китобойного судна: узнав, что у него сейчас нет работы, он легко склонил его к участию в своем предприятии. Заканчивал он письма, как всегда, с доброй надеждой на скорую встречу: “Вернусь, однако, к вещам, более близким сердцу. Увижу ли я тебя вновь, когда пересеку безбрежные моря и вернусь назад мимо южной оконечности Африки или Америки? Не смею ожидать такой удачи, но не хочу думать и о другом. Пиши мне при каждой возможности; быть может, письма твои дойдут до меня, когда будут всего нужнее, и поддержат во мне мужество. Помни обо мне с любовью, если больше обо мне не услышишь. Любящий тебя брат, Рональд Уизли.”***
Письмо третье. “В Англию, мисс Дж. Уизли 5 августа 1845г. Пишу тебе эти торопливые строки, чтобы передать, что я здоров и проделал немалый путь. Пара шквалов и одна пробоина в судне — смею надеяться, что это наибольшие невзгоды, которые нам доведется испытать в нашем приключении. Однако недавно случилось кое-что совершенно странное и удивительное: в прошлый понедельник (31 июля) мы вошли в область льда, который почти сомкнулся вокруг корабля, едва оставляя нам свободный проход. Положение наше стало опасным, особливо из-за густого тумана, затмившего нам весь обзор, поэтому мы легли в дрейф, надеясь, что погода изменится. Через какое-то время туман рассеялся, и мы увидели простиравшиеся во все стороны обширные поля белого льда, которым, казалось, нет конца. Некоторые мои спутники, да и я сам, признаться, ощутили сильную тревогу, а после наш вперёдсмотрящий заприметил в полумиле от нас некое существо, похожее на человека, но передвигалось оно так быстро, что не всякий глаз смог бы за ним уследить! Мы тут же взялись за подзорные трубы и следили за этим престраннейшим зрелищем, пока существо не скрылось за ледяными холмами. Я бы мог подумать, что то был оборотень, если бы на небе не светило солнце, а до полнолуния не оставалось ещё девять дней. Некоторые наши матросы, однако, клялись, что видели человека, одетого по последней английской моде, в брюки, рубашку и даже жилет! Не могу себе представить, что могло бы понадобиться в этих льдах благородному английскому джентльмену, да к тому же без теплого пальто или шубы, столь необходимых в этих краях, однако ранее эти люди не были уличены мной во лжи, и теперь я так же склонен им доверять. То зрелище немало нас поразило, но больше мы не видели то странное существо. К ночи слегка потеплело, и лёд вскрылся, так что наш путь освободился, и нам следовало продолжать наш путь, но мы остались дрейфовать до утра, опасаясь столкнуться с теми плавучими глыбами, которые появляются при вскрытии льдов. Утром же нас ждала ещё одна странная встреча. Едва рассвело, я поднялся на палубу и увидел, что все матросы столпились у борта, как видно, переговариваясь с кем-то, находящимся в море. Оказалось, что к кораблю, на большой льдине, прибило сани с упряжкой из четырех собак, а в санях сидел человек, и матросы убеждали его подняться на борт. Это не был туземец с некоего неведомого острова, какие здесь на севере иногда встречаются; это был европеец. Когда я вышел на палубу, боцман сказал: «Вот идет наш капитан, и он не допустит, чтобы вы погибли в море». Увидев меня, незнакомец обратился ко мне по-английски: «Прежде чем я взойду на ваш корабль, – сказал он, – я прошу сообщить мне, куда он направляется». Нетрудно вообразить мое изумление, когда я услыхал подобный вопрос от погибающего, который, казалось бы, должен был считать мое судно спасительным пристанищем, самым дорогим сокровищем в мире. Я ответил, однако, что мы исследователи и направляемся к Северному полюсу. Это, по-видимому, удовлетворило его, и он согласился взойти на борт. Великий Мерлин! Если бы ты только видела, Джинни, человека, которого еще пришлось уговаривать спастись, твоему удивлению не было бы границ! Он
