Глава 1
14 марта 2025 г., 16:52
Я родился и вырос в небольшом графстве Дорсет на юге Англии, в зажиточной семье волшебников старого дома Поттер. Мои родные, признаться, хоть и не принадлежат к Священным двадцати восьми, но принадлежат все же к числу самых именитых граждан магической Англии.
Мои предки десятки и сотни лет были известными артефакторами и чародеями; отец мой также с честью занимал ряд общественных должностей. Он пользовался уважением всех знающих его за честность и усердие на общественном поприще, поскольку уже в свои молодые годы – всего-то в тридцать девять лет от роду – занял высокую должность заместителя начальника отделения Аврората, да ещё и от отца своего в наследство получил три места в Визенгамоте.
Молодость его была всецело посвящена служению стране, что не помешало ему, однако, рано жениться – почти сразу по окончании Хогвартса он стал супругом и отцом.
Обстоятельства его брака столь же ярко рисуют его характер, что я должен о них поведать. С моей дорогой матушкой они повстречались ещё в Хогвартсе, лучшей школе чародейства и волшебства на всем Туманном Альбионе. Всякий приличный английский волшебник когда-то учился там, и мне позже также довелось сделать её своей альма-матер. Моя матушка Лилиан, в девичестве Эванс, происходила из семьи маггловского портного и до своих неполных одиннадцати лет понятия не имела ни о магических искусствах, ни о магическом мире в целом. Она имела подозрения о том, что обладает некоей таинственной силой, но убедилась в этом только когда получила свое письмо о зачислении в Хогвартс. Моему отцу, ребенку на то время долгожданному, а потому весьма избалованному и привычному получать все, что он пожелает, сразу приглянулась зеленоглазая рыжая ведьма с его курса. Он долго ее добивался и оказывал красивые жесты внимания, пока наконец она не ответила ему взаимностью, и к седьмому году их обучения она была бесповоротно влюблена в этого несносного мальчишку. Родители моего отца сначала пытались образумить юнца – где это видано, чтобы аристократ из чистокровного семейства женился на магглорожденной ведьме, к тому же не из знати?! Но отец мой, Джеймс Поттер, был до того упрям, что поклялся сбежать из родного дома, коль родители не дадут своего благословения на этот брак. Но в глазах родителей он был лишь избалованным неразумным юнцом – они не дали ему своего согласия; и отец сбежал.
Они поженились с моею матерью тайно, в какой-то маленькой церквушке на берегу Ла Манша, презрев все ритуалы и обряды, предписанные к этому волшебниками. Они поселились в небольшом коттедже в Годриковой впадине на те последние деньги, что удалось выручить отцу за свои украшения и артефакты, достаточные, чтобы кое-как перебиться несколько месяцев. Тем временем он устроился в Аврорскую академию, проходя в их же отделении оплачиваемую стажировку, а мать варила зелья на заказ и надеялась когда-нибудь открыть собственную лавку.
Так они прожили год, пока Карлус Поттер, мой многоуважаемый дед, наконец не сдался, видя, что отец не то, что не просится слёзно домой, но ещё и преуспевает в своем деле, – он решил, что собственный сын ему дороже каких-то предрассудков, и пригласил их жить в родовое поместье Поттеров. Мой отец, человек весьма гордый, может быть, и отказался бы от щедрого предложения после такого унизительного отказа дать благословение, но к тому моменту моя матушка уже была беременна мной, и он согласился. Исключительно из интересов здоровья собственной супруги.
Между моими родителями была огромная пропасть в их общественном положении, но перенесенные трудности, казалось, ещё прочнее скрепили их нежный союз. Отцу моему было свойственно чувство справедливости; он не мыслил себе любви без уважения. В его чувстве к моей матери было благоговение и признательность, отнюдь не похожие на слепую первую влюбленность; они были внушены восхищением перед ее достоинствами и желанием хоть немного вознаградить ее за перенесенные бедствия, что придавало удивительное благородство его отношению к ней. Он берег ее, как садовник бережет редкостный цветок от каждого дуновения ветра, и окружал всем, что могло приносить радость ее нежной душе. Но пережитые беды и беременность расстроили ее здоровье и поколебали даже ее душевное равновесие. После моего рождения, окончив Аврорскую школу, отец взял длительный отпуск, и они отправились в Италию, где мягкий климат, перемена обстановки и новые впечатления, столь обильные в этой стране чудес, послужили ей укрепляющим средством. Из Италии они поехали в Германию и Францию. Я, их первенец, родился в Англии, но первые годы жизни сопровождал их в их странствиях по Европе. В течение многих лет я был их единственным ребенком. Как ни были они привязаны друг к другу, у них оставался еще неисчерпаемый запас любви, изливавшейся на меня. Нежные ласки матери, добрый взгляд и улыбки отца – таковы мои первые воспоминания. Я был их игрушкой и их божком, и еще лучше того – их ребенком, невинным и беспомощным созданием, посланным магией и небесами, чтобы научить добру; они держали мою судьбу в своих руках, могли сделать счастливым или несчастным, смотря по тому, как они выполнят свой долг в отношении меня. При столь глубоком понимании своих обязанностей перед существом, которому они дали жизнь, при деятельной доброте, отличавшей их обоих, можно представить себе, что, хотя я в младенчестве ежечасно получал уроки терпения, милосердия и сдержанности, мной руководили так мягко, что все казалось мне удовольствием.
Долгое время я был главным предметом их забот. Моей матери очень хотелось иметь дочь, но я оставался их единственным отпрыском. Когда мне было лет пять, мои родители, во время очередной поездки за пределы Англии, провели неделю на берегу озера Комо. Они зачали второго ребенка, и мама приехала домой вся цветущая и полная любви ко всему свету; отец заботился о ней и охранял ото всех бед пуще прежнего. Но девять месяцев спустя, аккурат на перед моим шестилетием, чуда не произошло – ребенок, столь долгожданный и уже давно любимый нами всеми, родился мертвым.
Дом тут же погрузился в глубокий траур по этому исчезнувшему чуду, улыбки пропали с лиц моих родных, а с матери будто совсем спало лицо. Ей становилось все хуже, здоровье совсем подвело ее, и не помогали ни зелья, сваренные ей, ни помощь ее ближайшего друга, мастера зельеварения, который варил всяческие отвары для нее днями напролет. Все в доме погрузилось в какую-то зловещую тишину, и мне стало неловко и даже боязно находиться за пределами своих комнат. Когда несчастные мои родители это заметили, то пригласили к нам сына своих знакомых, с которым мы были в дальнем родстве через род Блэков, к коему принадлежали его мать Нарцисса и моя бабка Дорея.
Драко Малфой был отпрыском старого и богатого рода Малфой. Волосы его сияли белым золотом и венчали его голову, подобно короне. У него был чистый лоб, ясные серые глаза, а губы и все черты лица так прелестны и нежны, что всякому, видевшему его, он казался созданием особенным, сошедшим с небес и отмеченным печатью своего небесного рождения. Мальчик был наделен выдающимися талантами и живым воображением. Трудности, приключения и даже опасности влекли его сами по себе, но при том иногда он бывал излишне труслив и, несомненно, капризен. Он был весьма начитан и при этом кичлив. Именно Драко познакомил меня с другими своими друзьями, с которыми их так же свели заботливые родители: то был задумчивый мальчик Теодор из рода Ноттов, задиристая Панси Паркинсон, стеснительный Невилл Лонгботтом и изящная, как куколка, Дафна Гринграсс. Теперь мы встречались часто, и играли в различные игры, в которых всегда заправлял Малфой.
Мне в то время было свойственно избегать толпы, но зато страстно привязываться к немногим, поэтому я был равнодушен к моим новым товарищам; однако с одним из них меня связывала самая тесная дружба. Драко стал моим самым близким другом, которому я мог доверить все сокровенное, что у меня было. Он привнес столько радости в мою жизнь, что на время я позабыл о той трагедии, что случилась в нашем доме. Он сочинял героические истории, придумывал все новые игры, и заставлял нас разыгрывать пьесы, в которых сам обычно играл Мерлина, а мы – Артура и рыцарей Круглого стола, или же великих Основателей Хогвартса, воздвигавших великолепный и неприступный замок из стульев, мягких подушек и тяжёлых портьер.
Ни у кого на свете не было столь счастливого детства, как у меня. Родители наши были воплощением снисходительности и доброты. Мы видели в них не тиранов, капризно управлявших нашей судьбой, а дарителей бесчисленных радостей. Посещая другие семьи, я ясно видел, какое редкое счастье выпало мне на долю, и признательность еще больше усиливала мою сыновнюю любовь. Нрав у меня был необузданный, и страсти порой овладевали мной всецело; но так уж я был устроен, что этот пыл обращался не на детские забавы, а к познанию, причем не всего без разбора. Признаюсь, меня не привлекал ни строй различных языков, ни проблемы государственного и политического устройства. Я стремился познать тайны земли и неба, магии и самой ее сути; будь то внешняя оболочка вещей или внутренняя сущность природы и тайны человеческой души, мой интерес был сосредоточен на метафизических или – в высшем смысле этого слова – волшебных тайнах мира.
Я с наслаждением задерживаюсь на воспоминаниях детства, когда несчастья еще не омрачили мой дух, и светлое стремление служить людям не сменилось мрачными думами, сосредоточенными на одном себе. К тому же, рисуя картины моего детства, я повествую о событиях, незаметно приведших к последующим бедствиям; ибо, желая проследить зарождение страсти, подчинившей себе впоследствии мою жизнь, я вижу, что она, подобно горной реке, возникла из ничтожных и почти невидимых источников; разрастаясь по пути, она стала потоком, унесшим все мои надежды и радости.
За пару лет моя матушка снова стала здорова, но уже более никогда не была так же задорна и весела, никогда более она не плясала под летним дождем со мной, веселясь и дурачась, как деревенская простушка, зато движения ее и жесты стали степенным и плавными, как и подобает женщине из благородного дома.
К моему одиннадцатилетию нас поразила новая беда – скончались Карлус и Дорея Поттер, родители моего отца. Их сразила драконья оспа, что бушевала в те годы в Англии. Оба они были совсем немолоды, и оспа, унесшая к тому времени уже немало жизней, забрала сначала Карлуса, а затем и его супругу, Дорею, отказавшуюся уехать с нами в другой дом. Она единственная ухаживала за ним вместе с двумя домовиками, самоотверженно и благородно заботившимися о нас всю мою сознательную жизнь, и скончалась там же, у его постели, навеки укрытая заботливой рукой смерти.
А спустя лишь пару месяцев в мое окно негромко постучался большой рыже-охристый филин. Он был до того большой и старый, что заветный конверт с сургучной печатью, привязанный к его лапке, казался совсем крошечным. Разумеется, в том же году я отправился в школу на большом алом поезде, который до сих пор напоминает мне о сказочных, незамутненных печалями и горестями, днях, наполненных многими радостями и чаяниями. Замок, открывшийся нам с большого озера, внушал трепетное благоговение перед своей исполинской мощью, неприступностью и вековой мудростью. Столь волшебных, пронизанных магией мест мне не доводилось видеть прежде, и, смею заверить, не довелось встретить потом, за все свои годы скитаний по свету. Этот замок стал моей вотчиной и моим оплотом. Его тайны стали мне друзьями, а магия – моим дорогим учителем.
Магические науки стали моей судьбой; поэтому в своей повести я хочу указать обстоятельства, которые заставили меня предпочесть их всем другим наукам. Однажды, когда мне было двенадцать лет, мы всей семьей отправились на купанье куда-то возле Тонона. Дурная погода на целый день заперла нас в гостинице. Там я случайно обнаружил томик сочинений Корнелия Агриппы “Оккультная философия”. Я открыл его равнодушно, но теория, которую он пытался доказать, и удивительные факты, о которых он повествовал, скоро превратили равнодушие в энтузиазм. Меня словно озарил новый свет; я поспешил сообщить о своем открытии матери, варящей очередное зелье в своей маленькой переносной лаборатории. Она небрежно взглянула на заглавный лист моей книги и сказала: «А, Корнелий Агриппа! Милый Гарри, не трать даром времени: все это чепуха».
Если бы вместо этого мама дала себе труд объяснить мне, что положения Агриппы были в свое время полностью опровергнуты и заменены новой научной системой, более основательной, – ибо мощь старой была призрачной, тогда как новая имеет под собой твердую почву не единожды доказанной теории, – я, несомненно, отшвырнул бы Агриппу и насытил свое разгоряченное воображение, с новым усердием обратившись к школьным занятиям. Возможно даже, что мысли мои не получили бы рокового толчка, направившего меня к гибели. Но беглый взгляд, который матушка бросила на книгу, не убедил меня, что она знакома с ее содержанием, и я продолжал читать ее с величайшей жадностью. Вернувшись домой, я первым делом постарался достать полное собрание сочинений этого автора, а затем Парацельса и Альберта Великого. Я с наслаждением погрузился в их безумные вымыслы; книги их казались мне сокровищами, мало кому ведомыми, кроме меня. Я уже говорил, что всегда был одержим страстным стремлением познать тайны природы. Несмотря на неусыпный труд и удивительные открытия современных ученых, изучение их книг всегда оставляло меня неудовлетворенным. Говорят, сам Салазар Слизерин признался, что чувствует себя ребенком, собирающим ракушки на берегу великого и неведомого океана истины. Те его последователи во всех областях магических наук, с которыми я был знаком, даже мне, мальчишке, казались новичками, занятыми тем же делом.
Невежественный сквиб созерцал окружающие его стихии и на опыте узнавал их проявления. Но ведь и самый ученый из волшебников знал немногим больше. Он лишь слегка приоткрыл завесу над ликом магии, но ее бессмертные черты оставались дивом и тайной. Он мог превращать свиней в предметы мебели и давать названия новым чарам; но он ничего не знал даже о вторичных и ближайших причинах явлений, которыми повелевает, не говоря уже о первичной. Я увидел укрепления, преграждавшие человеку вход в цитадель магических таинств, и в своем невежестве и нетерпении возроптал против них. А тут были книги, проникавшие глубже, и люди, знавшие больше. Я во всем поверил им на слово и сделался их учеником.
Вам может показаться странным, как могло такое случиться в девятнадцатом веке; но дело в том, что, обучаясь в Хогвартсе, я по части моих любимых предметов был почти что самоучкой. Профессор Зельеварения и мой декан, сэр Гораций Слизнорт, был на то время занят своим любопытнейшим и сложнейшим исследованием, сулящим ему немалую славу во всем волшебном мире при достижении успеха, а потому нам строжайше воспрещалось всячески досаждать профессору во внеурочное время. Для консультаций же нам назначили молодого профессора Снейпа, бывшего другом детства моей матери; и я первым же делом отправился к нему, дабы задать целую кучу интересных мне вопросов, но был моментально отвергнут по причине моего большого сходства с моим отцом, которого профессор невзлюбил ещё со времён их общего детства – и я был единолично предоставлен самому себе; страсть исследователя сочеталась у меня с неведением ребенка.
Под руководством моих новых наставников я с величайшим усердием принялся за поиски философского камня и эликсира жизни, надеясь повторить славный подвиг сэра Николаса Фламеля; последний вскоре целиком завладел моим воображением. Богатство казалось мне вещью второстепенной; но какая слава ожидала меня, если б я нашел способ избавить человека от болезней и сделать его неуязвимым для любой смерти, кроме насильственной?
Я мечтал не только об этом. Мои любимые авторы охотно обещали обучить заклинанию духов и нечистой силы; и мне этого страстно хотелось; если мои заклинания неизменно оказывались тщетными, я приписывал его собственной неопытности или ошибке, но не смел сомневаться в учености или точности моих наставников. Итак, я посвятил некоторое время этим опровергнутым учениям, путая, как всякий невежда, множество противоречащих друг другу теорий, беспомощно барахтаясь среди разнообразных сведений, руководимый лишь пламенным воображением и детской логикой, когда неожиданный случай еще раз придал новое направление моим мыслям.
Когда мне пошел пятнадцатый год, я и половина нашей школы стали свидетелями на редкость занимательной дуэли. Тогда нас посетил известный волшебник, Мастер Чар и Дуэлей, и забавы ради (а также дабы преподать нам урок о правильном ведении дуэли), он схлестнулся с нашим профессором Флитвиком, бывшим ему другом. Оба были признанными Мастерами в своем искусстве, а потому посмотреть на это собралась добрая половина школы. Чтобы всем хватило места, преподаватели установили магическое ограждение на поляне около Черного озера и наколдовал для нас трибуны. Схватка началась после занятий, и продлилась не более получаса, но и его хватило, чтобы поразить нас всех до самой глубины души. Хотя дуэль эта была лишь забавой, оба дуэлянта со всей серьёзностью подошли к этому соревнованию и атаковали самыми различными заклинаниями и чарами, за большей частью которых я даже не мог уследить. Толпа вокруг меня то гудела, то ревела, то замолкала, затаив дыхание; друг нашего профессора бился изо всех сил, и в один невероятный миг я внезапно увидел, как из мощного старого дуба, росшего в каких-нибудь двадцати ярдах от нас, вырвалось пламя, а когда исчез этот слепящий свет, исчез и дуб, на месте его остался один лишь обугленный пень. Подойдя туда после дуэли, мы увидели, что заклинание разбило дерево необычным образом. Оно не просто раскололось от удара, но все расщепилось на узкие полоски.
Я и прежде был знаком с заклинанием молнии, но никогда прежде не видел его в столь разрушительном действии. И поскольку друг нашего профессора все ещё гостил у нас, я решился спросить с него все то, что меня вчера заинтересовало. Случай с дубом побудил его изложить нам собственные соображения о природе тех заклинаний и чар, которые нам вчера довелось увидеть, и которые были для меня новы и удивительны.
Все рассказанное им отодвинуло на задний план властителей моих дум – Корнелия Агриппу, Альберта Великого и Парацельса; но свержение этих идолов одновременно отбило у меня и охоту к обычным занятиям. Я решил, что никто и никогда не сможет ничего познать до конца. Все, что так долго занимало мой ум, вдруг показалось мне не стоящим внимания. Повинуясь одному из тех капризов, которые более свойственны ранней юности, я немедленно оставил свои занятия, объявил все отрасли естествознания бесплодными и проникся величайшим презрением к этой псевдонауке, которой не суждено даже переступить порога подлинного познания. В таком настроении духа я принялся за арифмантику и смежные с нею науки, покоящиеся на прочном фундаменте, а потому достойные моего внимания.
Тут же стоит упомянуть и знакомство с ещё одной прелестной волшебницей, которую мне довелось повстречать уже на втором курсе. Гермиона Грейнджер, замечательная магглокровная рейвенкловка, стала моей лучшей подругой в этой неприступной крепости, ставшей мне вторым домом. Эта рейвенкловка была невероятно умна, и смело подошла ко мне сама, видя, что я читаю древние труды Агриппы и Парацельса. Несомненно, это немало поразило ее, ведь наши ученые преподаватели отвергали их как источник познаний. Наша большая дружба выросла из маленького спора, вышедшего из библиотека вместе с нами, и плавно перетекшего на следующий день, а затем и на оставшиеся до той дуэли три года. Разумеется, когда мне стали безразличны мои интересы, занимавшие меня до того, и я признал, что они не принесут большой пользы для моего дела, Гермиона возликовала и убедилась в своей правоте, в которой так долго убеждала меня, но, видя мое подавленное состояние, все же сжалилась надо мной и помогла мне в новых моих начинаниях.
Вот как странно устроен человек и какие тонкие грани отделяют нас от благополучия или гибели. Оглядываясь назад, я вижу, что это почти чудом совершившаяся перемена склонностей была подсказана мне моим ангелом-хранителем, в которых так верила моя матушка; то была последня попытка добрых сил отвратить грозу, уже нависшую надо мной и готовую меня поглотить. Победа доброго начала сказалась в необыкновенном спокойствии и умиротворении, которые я обрел, отказавшись от прежних занятий, в последнее время ставших для меня наукой. Мне следовало бы тогда же почувствовать, что эти занятия для меня гибельны и что мое спасение – в отказе от них.
Дух добра сделал все возможное, но тщетно. Рок был слишком могуществен, и его непреложные законы несли мне ужасную гибель.
