Г. Дж. Поттер, Повелитель Смерти, или современный Прометей

      Однажды ненастной декабрьской ночью я узрел завершение моих трудов. С мучительным волнением я собрал все необходимое, чтобы зажечь жизнь в бесчувственном создании, лежавшем у моих ног. Прошло несколько недель с тех пор, как профессор Дамблдор доверил мне свою палочку, и я собрал все три Дара Смерти в своих руках. Так уж вышло, что пока я отсутствовал в Ингольштадте, мой профессор тоже не сидел сложа руки и уехал в дальнее путешествие за одним очень древним свитком, который мог бы помочь в наших изысканиях, а потому, вернувшись из Англии с победой в руках, я оказался предоставлен самому себе. И разумеется, я тоже не собирался сидеть сложа руки. Мое первое собранное тело было готово для исполнения моей задумки, и так уж вышло, что в большей своей части я собрал его из юноши, чье тело обнаружил еще свежим в склепе Мэйсонов.       “Эдвард Энтони Мэйсон” – гласила надпись на мемориальной табличке его гроба, и, подверженный сентиментальным чувствам, я решил сохранить за ним это имя в своих записях, как дань его вкладу в развитие науки и нашему немыслимому эксперименту.       Был час пополуночи; дождь уныло стучал в оконное стекло; свеча почти догорела; и вот при ее неверном свете я увидел окончание своего труда. Как описать мои чувства при этом ужасном зрелище, как изобразить несчастного, созданного мною с таким неимоверным трудом? Я заменил в нем все мускулы, органы и нервные окончания, которые уже затронуло разложение в своей беспощадной неотвратимости. А между тем члены его были соразмерны, и я подобрал для него красивые черты. Красивые — Мерлин всемогущий! Белая, сероватая кожа слишком туго обтягивала его мускулы и жилы; волосы его были бронзовые, блестящие, а зубы белые как жемчуг; но тем страшнее был их контраст с водянистыми глазами, почти неотличимыми по цвету от глазниц, с сухой кожей и узкой прорезью черного рта. Я напоил его единороговой кровью, и обтер ею же все тело, надеясь, что она продлит его существование, и, действуя скорее по наитию, чем сверяясь с записями профессора Гонта, вложил Воскрешающий камень в его холодное сердце.       В ту холодную ночь я был более чем не в своем уме, мои руки словно и не принадлежали мне — они уверенно раскраивали плоть и начиняли ее различными волшебными материями, которые мне прежде и не пришло бы в голову использовать в таком ключе: помимо крови единорога в теле Эдварда смешались алмазная пыль – чтобы придать его телу неразрушаемой твердости, яд гербидского черного дракона, собранный с его стреловидного хвоста, яд с жала мантикоры и ее же кровь, и еще несколько удивительных веществ, которые вкупе с заклинаниями, срывавшимися с Бузинной палочки, породили абсолютно уникальное творение. В ту ночь мне казалось, будто сама Смерть завладела моим умом и телом, чтобы покровительствовать в моих начинаниях.       Но нет в жизни ничего переменчивее наших чувств. Почти два года я трудился с единственной целью — вдохнуть жизнь в бездыханное тело. Ради этого я лишил себя покоя и здоровья. Я желал этого с исступленной страстью, однако жертва моя оказалась напрасной. Несмотря на все совершенство формы, я, охваченный внезапным и необъяснимым отвращением, не мог смотреть на плод своего труда. Свеча, наконец, угасла, и в темноте лишь слабый отсвет луны ложился на очертания существа на столе. Я поспешно набросил на него простыню, дабы не видеть этих застывших черт, и в изнеможении откинулся в кресло.       Оставалось лишь дождаться рассвета. Исследования профессора Гонта, и тут я был склонен ему верить, говорили, что первый луч солнца, павший на творение, оживленное Дарами, должен был стать финальной искрой, замыкающей круг и дарующей истинную, осмысленную жизнь. До этого момента существо пребывало в состоянии магического летаргоса — не живое, но и не вполне мертвое. Но как назло всем моим стараниям, эта ночь была одной из самых длинных в году, а потому должно было пройти еще немало времени, прежде чем мое творение бы ожило и раскрыло свои глаза. Ночь обещала быть долгой, и нервы мои, напряженные до предела, требовали передышки.       Я вышел из душной лаборатории, устроенной мной в подвале снятого дома на окраине Ингольштадта, и ступил во влажный ночной воздух. Моросил мелкий холодный дождь, и я с радостью подставил ему свое разгоряченное лицо. Я стал бродить по пустынным улицам, не видя ничего вокруг, а в ушах моих все еще звучал шепот заклинаний и шорох рассекаемой плоти. Я шел, дабы уйти от своего творения, но оно неотступно следовало за мной в мыслях — это неподвижное, прекрасное и жуткое лицо под белой тканью.       «Все свершится на рассвете, — твердил я себе. — И тогда я пойму, как воскресить мать».       Меж тем, пока я предавался своим мрачным размышлениям, в доме произошло событие, коего я никак не мог предвидеть.       Хозяйка сего жилища, фрау Эльза, женщина пожилая и весьма строгих правил, обеспокоилась странными звуками и запахами, доносившимися из подвала в последние дни. Увидев, что дверь в сени приоткрыта, а герра Поттера нигде не видно, она, движимая любопытством и дурным предчувствием, решила навести порядок в его отсутствие.       Она зажгла свечу и спустилась по каменным ступеням. Лаборатория, заставленная склянками, залитая следами неведомых субстанций и укутанная странными ароматами, повергла ее в ужас. Но еще больший ужас ожидал ее впереди. Ибо в ту самую минуту, когда она приблизилась к центральному столу, магический летаргос, поддерживаемый лишь ожиданием солнечного толчка, был внезапно нарушен. Никто не мог того предвидеть, однако возрождение давно угасшей плоти началось сразу, как только Гарри произнес последние слова древнего ритуала. Некое подобие странной, отличной от иных, жизни зародилось внутри этого тела и постепенно набирало мощь, чтобы потом воскреснуть подобно Лазарю на четвертый день.       Но не луч палящего солнца, но вторжение чужого, живого присутствия в святилище творения и горячей, пульсирующей крови в старом теле фрау Эльзы подействовало как катализатор. Сила Воскрешающего камня, подпитываемая дикой алхимией крови единорога и ядов, встрепенулась в мертвой груди. Существо под простыней вздрогнуло. Глаза его, те самые водянистые глаза, открылись, и в них не было ни мысли, ни памяти, лишь первобытный, животный ужас пережившего холодные ужасы смерти и пробудившаяся жажда. Жажда, которую породила в нем кровь магических тварей, алхимически преобразованная в нечто новое и чудовищное.       Фрау Эльза вскрикнула и отшатнулась, задев стол. Простыня соскользнула.       Она увидела его. Он увидел — или учуял — ее. В нем не было ничего человеческого в тот миг, лишь инстинкт существа, рожденного в муках темной магии. С быстротою, которой не мог похвастаться ни один человек, он вскочил, его бледная рука с длинными пальцами впилась в плечо старухи. Она не успела издать ни звука, прежде чем его рот, тот самый узкий черный прорез, обнажил жемчужные зубы, но теперь клыки их казались острыми и длинными; и он впился ей в шею.       Я вернулся, может, час спустя, дрожа от холода и усталости. Тишина в доме показалась мне зловещей. Спускаясь в лабораторию, я уже чувствовал неладное — в воздухе висел тяжелый медный запах, знакомый каждому, кто имел дело с бойней или темной магией. Запах крови.       Картина, представшая моим глазам, навсегда врезалась в память, став кошмаром наяву. Свеча фрау Эльзы валялась на полу, освещая сцену адским отсветом. Сама она лежала бездыханная, белая как мел, а над ней, сгорбившись, сидело… Оно. Мое создание. Эдвард.       Его бронзовые волосы были в беспорядке, тонкая серая кожа, испещренная ужасными зашитыми шрамами, казалось, светилась в полумраке. Он обернулся на мой стон. Рот его и подбородок были залиты алым, густая жидкость капала на белую простыню, которую я на него натянул. В его теперь алых глазах плясали отблески пламени — дикие, голодные, лишенные разума, но уже отнюдь не пустые. В них читался ужас, смятение и поглощающая жажда, которая только что утолилась самым ужасным образом.       «Нет… — прошептал я, и мир поплыл у меня перед глазами. — Нет…»       Челюсти его двигались, и он издавал непонятные звуки, не то рычание, не то стон полного отчаяния, растягивая рот в улыбку. Он протянул свои длинные руки ко мне, но я отпрянул от него с ужасом, наставив на него волшебную палочку. И даже не понимая всей опасности этого предмета, он инстинктивно дернулся прочь от меня и от тела, смотря то на свои окровавленные руки, то на меня. В его взгляде мелькнуло что-то, что могло бы стать вопросом, мольбой, проклятием. Но я уже ничего не видел. Волна абсолютного, леденящего душу ужаса смешалась с физическим истощением двух лет труда и этой бессонной ночи. Я создал не жизнь. Я создал чудовище, которое жаждет крови. И первое, что оно совершило, — убийство несчастной женщины, оказавшейся не в то время не в том месте.       Мне должно было его убить – прямо тут, не сходя с этого места, но члены мои словно парализовало, и я не мог ни пошевелить своей палочкой, ни вспомнить ни одного заклинания.       Я видел, как он схватил мою мантию с кресла, метнулся к заколоченному окну, под самым потолком подвала, отшвырнул доски с силой, не свойственной человеку, и скользнул в черную щель ночи, словно тень. Исчез.       Мне следовало бежать, спрятать тело, что-то делать… Но ноги мои подкосились. Глаза сами собой закрылись, чтобы не видеть ужаса реальности. Тьма, сладкая и поглощающая, накрыла меня с головой, и я рухнул на каменный пол рядом с жертвой моего творения, лишенный чувств, желаний и самой воли к жизни. Мой эксперимент завершился. И он принес с собой не воскрешение, а смерть.