Г. Дж. Поттер, Повелитель Смерти, или современный Прометей

      Отказ профессора Дамблдора глубоко опечалил меня, однако сдаваться я был не намерен. Узнав о моей неудаче, профессор Гонт лишь многозначительно взглянул на меня, однако ничего не сказал. Вероятно, он рассчитывал на такой исход, а потому в тот же день задал мне кучу новых тем для изучения – варианты, которые нам еще предстояло опробовать в нашей лаборатории.       И кроме того мы с профессором Гонтом взялись изучать Мантию-невидимку, которую отец теперь передал мне. Поначалу меня терзали небольшие сомнения, не испортим ли мы столь ценный и уникальный артефакт, но профессор заверил меня, что обладает также степенью в артефакторике, и вскоре блестяще это доказал, показав мне такие чары диагностики и измерения, о которых раньше я даже не слышал. Мы тщательно выписывали каждую руну и символ, которые видели на мантии, и всякие чары, вплетенные в саму волшебную ткань, но, казалось, не приблизились к разгадке ее секретов ни на шаг.       Однако внимательный профессор Гонт обнаружил на ней некий символ, значение которого ему ранее было неведомо, и который он, по его признанию, уже точно где-то видел: то был круг, вписанный в треугольник, и разделяющий их надвое ровный штрих. Этот загадочный символ никак не мог быть руной, и среди “Известных магических символов” сэра Вуявича его тоже не нашлось. На следующий день господин Гонт поймал меня между занятиями профессора Кремпе и поспешил порадовать и обескуражить меня двумя новостями: во-первых, это был символ самих Даров смерти, и при таком раскладе было совершенно неудивительно обнаружить его на Мантии-невидимке; а во-вторых, и эта новость поразила меня куда сильнее, на родовом перстне господина Гонта обнаружился тот же знак.       Уже после занятий, когда я пришел в нашу лабораторию, профессор показал мне его наяву. Черный камень на руке профессора завораживал и будто манил к себе. А когда я взял его в руки, он показался мне таким холодным, будто из загробного мира, к которому, очевидно, принадлежал. Не согрели его ни теплый камин с потрескивающими углями, ни руки профессора Гонта, ни даже мои, пока я держал его в своих ладонях. Знак Даров был спрятан глубоко внутри камня, и мне пришлось постараться, чтобы разглядеть его сквозь черные отшлифованные стенки.       – Вы уже пробовали призвать кого-то с его помощью? – осторожно уточнил я у господина Гонта, опасаясь привлечь на себя его гнев – лицо его в тот момент было нечитаемым, как в минуты самых тяжких и глубоких раздумий, и я знал, что профессор не любит, когда я отвлекаю его от его размышлений, а потому мне было трудно предсказать его дальнейшую реакцию.       – Мне некого приглашать сюда из того тонкого мира, но, быть может, вы желаете попробовать?       Несколько секунд я взирал на кольцо в своих руках как на величайшее мое спасение, и как на худшее из проклятий, сулящее мне мучения до скончания всех веков.       И все же я в нерешительности медленно поднес его к своему лицу, еще раз осмотрел со всех сторон и провернул в ладони трижды, как было указано в сказке барда Биддля.       Она появилась передо мной, как легкая и невесомая тень, как вуаль, которой было накрыто ее прекрасное лицо во время похорон. Та, ради которой я затеял свое безумное начинание, теперь так просто явилась мне, будто внасмешку всем моим потугам и изысканиям. Я тихо выдохнул:       – Мама.       – Гарри, мой милый сыночек, – нежно улыбнулась она, и в ее зеленых глазах, точной копии моих, будто сверкнули далекие звезды.       Признаться, в тот момент на моих глазах едва выступили слезы, хотя в душе моей будто прошлась разрушительная и беспощадная буря. Профессор Гонт, несмотря на то, что слыл среди студентов волшебником, который зачастую может презреть некоторые человеческие обычаи и социальные условности, тем не менее, убедившись в подлинности Воскрешающего камня, тактично оставил нас, позволив повидаться наедине.       Я помню, что история эта изначально повествовалась мной, чтобы открыть страшную тайну, к коей я стал позднее причастен, а потому вам не терпится скорее услышать ее; и я разумеется опущу детали нашего разговора с моей драгоценной матушкой, поскольку вам они не принесут ни интереса, ни удовлетворения, зато в моем разуме они останутся как драгоценные минуты счастья, которые мне хотелось бы сохранить навечно. Я полагаю, всякий человек или волшебник, которому довелось пережить утрату дорого родителя, поймет мои чувства, а потому не будет осуждать мое стремление оставить эту встречу при себе.       И вскоре она снова покинула меня. Как и в известной сказке барда Биддля, моей матушке, как и любимой невесте второго брата, было сложно находиться в подлунном мире, и я позволил ей уйти.       Профессор Гонт, вернувшись в кабинет, был слегка не в духе, несмотря на нашу находку, и я поинтересовался у него в чем причина его дурного настроения.       – Теперь, когда вы можете видеться и говорить с вашей матерью, невзирая на разделяющие вас тонкие материи, вы, конечно, не захотите продолжать наши исследования?       Но я искренне, со всей присущей мне верой и горячностью, заверил его в обратном:       – Наоборот, теперь я буду работать и исследовать в два раза больше прежнего! Моя матушка, несмотря на то, что я призвал ее дух сюда, не может жить в нашем мире постоянно, не может наслаждаться теплом солнечного света и слышать запах цветов в нашем саду по утру, а потому я сделаю все, чтобы вернуть ее сюда. Чтобы сделать ее вновь счастливой и принести радость нашему семейству. Теперь, когда у нас есть уже два из трех Даров, я вижу, какой путь уже пройден, и какой еще длинный путь нам предстоит, но я не сверну с него и не отступлюсь, чего бы это ни стоило! А когда я добьюсь своей цели, я обещаю, что исполню свою клятву и помогу вам в достижении вашей!       Господин Гонт снял свой фрак, как всегда весьма фривольно перекинув его через спинку софы, и вновь отошел к окну, из которого открывался прекрасный вид на западную часть города.       – Ваше прилежание и упорство весьма похвально, мистер Поттер, но неужели вы не понимаете, что все это время мы с вами шли в одном направлении? Разве вы не понимаете, что воскрешение вашей матери – это только первый шаг к нашей цели? Стоит вам ее вернуть в наш подлунный мир, и она вновь станет человеком. А значит – смертной и подверженной старению, болезням и несчастным случаям. Неужели вы позволите ей прожить пару лет, а затем допустите, чтобы ее вновь поразила драконья оспа или еще какая смертельная болезнь? Вам следует мыслить шире, мистер Поттер, и не позволить ей узнать, что значит боль и старость. Разве не это должно стать нашей общей целью?       А я лишь слушал и внимал профессору как в первый раз. Как неоперившийся юнец, не знающий ничего, умудреннее уровня СОВ. И мне вдруг стало так стыдно за мою глупую веру в то, что с моей матушкой ничего не случится после ее чудесного возвращения, и она будет жить припеваючи с моим отцом, умницей Хёмайни и юным Тедди, проживет с нами долгую и счастливую жизнь, не зная забот и горестей. Мой профессор был прав, а я как был, так и остался юным глупым мальчишкой, верившим в труды Парацельса и Агриппы.       Разумеется, мне не оставалось ничего, кроме как принять доводы моего профессора и сплотиться над общим трудом, над которым мы теперь работали вместе. Я надеялся, что, получив в руки два из трех Даров смерти, мы вместе сумеем одолеть последнее препятствие, но профессор сказал мне запастись терпением и отложить ненадолго мои планы по поводу Бузинной палочки – профессор Дамблдор тоже не бессмертен и уже довольно стар, а потому скоро обстоятельства могли сложиться в нашу сторону и сами собой, чему я, разумеется, не верил, но смиренно послушал своего наставника и отложил пока эту затею, сосредоточившись на других исследованиях.       Даже заполучив все три Дара смерти, мало было ими лишь обладать и суметь призвать чью-то душу из того мира в этот, необходимо было также к чему-то ее привязать. К смертному – или бессмертному, как следовало из наших последних договоренностей с профессором – телу, которое душа приняла бы как родное, и которое безропотно бы ей подчинялось. К великому моему огорчению, тело моей матери уже начало сильно разлагаться к тому моменту, когда я начал свои исследования и догадался заморозить его во времени. Мой отец не знал об этом, и никто в целом мире не знал, кроме моего профессора, которому я мог довериться полностью.       Мне требовалось создать новое тело для моей матушки, такое, которое подошло бы ей, и которое смогло бы защитить ее хрупкую жизнь в случае опасности или болезни. А потому мы с профессором разделили наши обязанности и мне выпало создать новое тело для моей матери. Сначала это казалось задачей неимоверно трудной и даже невозможной: составить тело, как головоломку, во всей сложности нервов, мускулов и сосудов. Я колебался, создать ли для начала себе подобного или же более простой организм, но успех прошлых исследований и затей вскружил мне голову, и я не сомневался, что сумею вдохнуть жизнь даже в существо столь удивительное и сложное, как человек. Но, зная различия в женской и мужской анатомии, я решил, что для первого образца будет достаточно мужчины, который намного проще в своем внутреннем устройстве. Когда мы с профессором Гонтом раздобудем Бузинную палочку, нам все равно придется провести несколько экспериментов прежде, чем мы решимся оживить мою мать, а потому нам во всяком случае понадобится тело для опытов.       Материалы, бывшие в моем распоряжении, казались недостаточными для этой тяжелой задачи, но я не сомневался, что сумею все преодолеть. Я заранее приготовился к множеству трудностей; к тому, что помехи будут возникать непрестанно, а результат окажется несовершенным: но, памятуя о том, сколь много каждый день делается в мире новых открытий науки, техники и новых чар, я надеялся, что мои попытки хотя бы заложат основание для будущих достижений. Сложность и дерзость нашего замысла также не казались мне доводом против него. И этими мыслями я приступил к сотворению человеческого существа.       Приняв это решение и затратив несколько месяцев, я принялся за это дело. Никому не понять сложных чувств, увлекавших меня, подобно вихрю, в эти дни опьянения успехом. И пусть даже моя затея с Бузиной палочкой не увенчалась успехом, мои чувства подсказывали мне, что я на верном пути.       Нам с профессором Гонтом первым предстояло преодолеть грань жизни и смерти и озарить наш темный мир ослепительным светом. Пока я учился составлять суставы и части тел, мой профессор изучал темнейшие ритуалы, научавшие его, как привязать душу к телу или предмету. Пока самой близкой и подходящей магией нам виделись крестражи, которые сэр Годелот описывал в своей книге “Волхование всех презлейшее”, но профессору Гонту не понравился этот “дикий и премерзкий”, как он обозвал его, ритуал, кромсающий душу на куски.       – Слишком много рисков, – делился он со мной позже за чашкой вечернего чая с каплей огневиски. – Душа истязается на части, и одной из них до́лжно быть надежно спрятаной. Крестраж защищен от разрушения темной магией сам по себе, однако любую вещь, даже надежно защищенную, можно уничтожить. А кроме того вам придется доверить кому-то свою тайну, кому-то настолько верному вам, кто не побоится и не побрезгует прикоснуться к темнейшей из магий, чтобы воскресить вас в том случае, если вас все же убьют. Я бы предпочел обойтись без этого. И вы не сможете делить вашу душу бесконечно, – добавил он спустя время. – Через три или четыре, в крайнем случае, пять разделений вашей души вам придется остановиться, иначе дальнейшее деление погубит вас. Душа не сможет восстановиться. Хотя, это лишь мои предположения. Магия душ очень сложна и совершенно не изучена. Мы с вами ступаем на такую terra incognita, куда не смел ступать практически никто за всю историю магии.       Тогда эти мысли поддерживали мой дух, покуда я с неослабным рвнием отдавался работе. Я воображал, как сумею оживить мертвую материю, как куча людей, которым я помогу вернуть их любимых, благословит меня, как их спасителя. И как я вернул бы мою несчастную мать в наше семейство, и отец посмотрел бы на меня совсем другими глазами. Не как на мечтателя и наивного юнца, а как на волшебника, вернувшего ему его любимую. За теми размышлениями тело мое совсем исхудало от затворнической жизни, щеки побледнели, а одежда, прежде сшитая по моим меркам, теперь висела на мне подобно чужим лохмотьям. Я переехал в одинокую хижину за городом со всеми моими приборами и инструментами и устроил там свою мастерскую – в университете кто-то мог увидеть то, чем я занимаюсь, и доложить обо всем ректору и профессорам.       Бывало, я терпел неудачу на самом пороге успеха, но продолжал верить, что он может прийти в любой день и час. Ночами, при свете полной луны или тонкого месяца, я неустанно и неутомимо выслеживал природу вещей в самых сокровенных ее тайниках. Как рассказать об ужасах этих ночных бдений, когда я рылся в могильной плесени или терзал живых тварей ради оживления мертвой материи? Сейчас при воспоминании об этом меня бросает в дрожь всем телом, а в ту пору какое-то безудержное исступление влекло меня вперед. Казалось, я утратил все ощущения и видел одну лишь свою цель. Я был одержим. Я собирал кости в склепах; я кощунственной рукой вторгался в сокровеннейшие уголки человеческого тела. Бойня и анатомический театр поставляли мне большую часть материалов, и я часто содрогался от отвращения, но, подгоняемый все возрастающим нетерпением, все же вел дело к концу.       За этой работой, поглотившей меня целиком, прошло все лето. В тот год лето стояло прекрасное: никогда поля не приносили более обильной жатвы, а виноградники – лучшего урожая; но красоты природы меня не трогали. Та же одержимость, которая делала меня равнодушным к внешнему миру, заставила меня позабыть и друзей, оставшихся так далеко и не виденных так давно. Я словно отложил все, что касалось моих привязанностей, до завершения великого труда, подчинившего себе все мое существо.       Я считал тогда, что отец несправедлив ко мне, объясняя мое молчание разгульной жизнью и леностью; но теперь я убежден, что он имел свои основания подозревать нечто дурное. Я не приезжал в гости, не отправлял писем и открыток, не интересовался здоровьем нашей дорогой Хёмайни и тем, как растет Тедди. Совершенный человек всегда должен сохранять спокойствие духа, не давая страсти или мимолетным желаниям возмущать этот покой. Я полагаю, что и труд ученого не составляет исключения. Если ваши занятия ослабляют в вас привязанности или отвращают вас от простых и чистых радостей, значит, в них наверняка есть нечто неподобающее человеку. Если бы это правило всегда соблюдалось и человек никогда бы не жертвовал любовью к близким ради чего бы то ни было, Греция не попала бы в рабство, Цезарь пощадил бы свою страну, освоение Америки было бы более постепенным, а государства Мексики и Перу не подверглись бы разрушению.       Однако я принялся рассуждать в самом интересном месте моей повести, и ваш взгляд призывает меня продолжать ее.       Меж тем минула и осень. Листья успели увянуть, пока я был поглощен своей работой; и теперь я с каждым днем убеждался в своем успехе. Однако к восторгу примешивалась и тревога, и я больше походил на невольника, томящегося в стылых недрах Азкабана или ином гиблом месте, нежели на творца, занятого любимым делом. И однажды, холодным ноябрьским вечером, когда ветер выл за окнами и дождь лил как из самого большого ведра, в окно моей небольшой мастерской постучала сова. Я впустил ее сразу, как только услышал, и она тут же недовольно стряхнула излишнюю влагу со своих перьев, посмотрев на меня так строго, будто укоряла за необходимость лететь ко мне в такую погоду. Я отвязал письмо от ее лапки и угостил мясом, надеясь смягчить ее крутой нрав, если мне потребуется отправить с ней ответное письмо.       Письмо было от профессора Дамблдора. И, признаться, я совсем не ожидал его получить. Он приглашал меня к себе на чай и весьма прозрачно намекнул, что хотел бы еще раз поговорить со мной на тему моих исследований. Замешательство, сомнения, но и надежда захватили меня: с одной стороны, директор в прошлый раз четко обозначил свою позицию и не собирался давать мне палочку для моих исследований, считая их противоестественными, но с другой… а что, если он все же передумал? Возможно, он обдумал мои слова со всех сторон – прошедшего времени вполне должно было хватить для этого – и теперь сам готов поучаствовать в этом, чтобы вернуть свою любимую сестру?       Той ночью меня лихорадило, нервы были болезненно напряжены; я вздрагивал от каждого шороха, но то было для меня не в новинку, я уже довольно давно избегал людей, словно имел на совести тяжкое преступление, и постоянно оглядывался, когда выходил из дому, подозревая, что кто-нибудь может прийти и украсть все мои наработки. Иногда я пугался своего отражения в зеркале, видя, что превращаюсь в развалину; меня поддерживало только стремление к цели. Труд мой, я чувствовал, продвигался к концу, и я надеялся, что прогулки и развлечения не дадут развиться начинавшейся болезни; я обещал себе и то и другое, как только работа будет окончена.       И все же я ответил профессору Дамблдору согласием на его письмо, и через неделю прибыл в Хогвартс для беседы с ним. Мне казалось, что разговор будет тяжелым и я морально приготовился к худшему – не знаю, к чему конкретно, но я собрал усилием воли все свои силы, чтобы пережить этот разговор с минимальными потерями для себя.       Профессор Дамблдор выглядел плохо. Это был первым, что бросилось мне в глаза. Вероятно, он отметил про меня то же самое. Он был исхудавшим, выглядел гораздо старее и немощнее, чем я помнил. И я не мог взять в толк, в чем же дело, пока он не признался мне, что умирает.       “Так вот в чем дело”, – тут же подумал я, предположив про себя, что он хочет воспользоваться результатами наших трудов для себя, когда они будут надежны и верны.       Но директор снова удивил меня:       – Вы, вероятно, подумали, что теперь я хочу стать подопытным в ваших исследованиях, чтобы продолжить свои годы и после смерти, – он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом поверх своих очков-половинок, – однако это не так.       Очевидно, недоумение на моем лице было столь явным, что не требовалось в озвучивании.       – Я понимаю ваше недоумение, мистер Поттер, однако хочу вас заверить, что пригласил вас не с тем, чтобы убедить воскресить меня, когда ваши эксперименты увенчаются успехом; напротив, я желаю, чтобы вы этого ни в коем случае не делали; но я пригласил вас, чтобы отдать вам это.       Он положил на стол перед собой Бузиную палочку, и я могу поклясться, что на пару минут потерял дар речи. Однако пока в душе моей буйным цветом начала расцветать надежда, я тут же жестоким взмахом обрубил ее побеги.       – И что же вы хотите за нее? – осторожно уточнил я.       – Совершенно ничего. Видите ли, когда вы пришли ко мне в прошлый раз, проклятье уже овладело мной, и то был лишь вопрос времени. – Директор достал из-под стола левую руку и снял чары гламура; вместо обычной старческой руки предо мной предстала настоящая рука мертвеца – гнилая, иссохшая и почерневшая, будто пролежала в склепе по меньшей мере десяток лет. Тем не менее, она пока функционировала.       Я тут же предложил директору свою помощь, поскольку теперь понимал гораздо больше в устроении человеческих тел, но он заверил меня, что это не поможет ему.       – Я благодарен вам за это, но мое любопытство меня сгубило. Проклятье уже распространилось на все тело, рука – лишь внешнее проявление этой болезни. Профессора зельеварения уже достаточно отсрочили момент моей смерти, чтобы я мог завершить все свои дела здесь и спокойно передать их другому, так что теперь я хочу завершить еще одно из неоконченных дел. Моя палочка теперь ваша и вы вольны распоряжаться ею, как сами посчитаете нужным, однако я искренне надеюсь, что ее могущество, столь необходимое вам, послужит мирным и благим целям.       – Но почему? В прошлую нашу встречу вы были против этой затеи, а теперь сами открыто предлагаете мне взять ее. Вы знаете, что цели мои благородны, и я собираюсь воскресить мою мать и сделать ее неподвластной смерти, но также вы должны знать, что мои методы вам совсем не понравятся. Магия душ темна и непроглядна, а тело, которое я собираюсь сотворить для нее, не будет выращено с помощью магии и ритуалов, оно будет живым, из крови и плоти, что раньше принадлежали другим. И все же вы отдаете ее мне?       Профессор тяжело вздохнул и откинулся назад в своем глубоком мягком кресле. Мне показалось, что силы покинули его.       – Вот поэтому я и принял это решение, мистер Поттер. Любой другой на вашем месте без раздумий принял бы этот дар и отправился вершить свои деяния; но не вы. Вы поведали мне о своих путях достижения вашей цели без страха, зная, что эти методы не понравятся мне, и я могу переменить свое мнение о вас. И все же вы честно рассказали мне об этом. Никто другой не стал бы убеждать меня в такой ответственный момент в дурности своих деяний, и именно это я в вас и ценю. Несмотря на юность и недальновидность ваших взглядов относительно вашей цели, вы удивительно рационально и незамутненно смотрите на свои действия и свои методы, которые помогают ее добиться. Вы самокритичны и сможете остановиться в нужный момент, если почувствуете, что пересекли грань недозволенного. При всех ваших способностях, знаниях и умениях, вы не станете ни Темным лордом, ни следующим светилом магического мира. Не потому что на это не способны, отнюдь. А потому, что вы этого не захотите. Доводы разума, чести и добродетели в вас сильны, и я верю, что они уравновесят ваши желания и вашу юношескую горячность, а также все доводы, которыми вас привлекал к себе профессор Гонт. — Директор снова взглянул на меня из-под своих очков и велел домовикам подать чаю. — Быть может, я всего лишь мнительный и закостенелый в своих суждениях старик, однако не позволяйте его влиянию захватить вас целиком, он может быть вовсе не тем доброжелательным профессором, каким может казаться.       – Я знаю, что он вовсе не добр, у него есть свои интересы в нашем предприятии, профессор Дамблдор. Он никогда их не скрывал. Я знаю, что он опасен и хитер, не говоря уже о том, что он невероятно одарен магически и прекрасно умеет этим воспользоваться в своих целях. Но именно потому, что он никогда не скрывал своих претенциозных мотивов от меня, кажущихся даже мне порой настолько одиозными и противоестественными, что мне хочется сжечь всю нашу лабораторию, именно поэтому я верю и полагаюсь на него.       – Что ж, если вы утверждаете, что верите своему профессору, сдается мне, я могу довериться вам, – мягко улыбнулся старик себе в бороду.       – Но что, если я допущу ошибку? Переступлю ту грань, за которую заходить не следует? Если мои суждения заведут меня в опасные болота? – отчаянно и испуганно возразил я.       – Тогда, пожалуй, вам самостоятельно придется исправить то, что вы совершите. Всякая ошибка, которую можно исправить, не так страшна, как вам видится. Самое главное в такой ситуации, пожалуй, даже если вам кажется, что вокруг вас окружает один лишь мрак, не забывать обращаться к свету.       Я вышел из Хогвартса в полном недоумении от случившейся беседы.       Кто знает, что было у него на уме, когда он принял решение отдать эту, несомненно, бесценную палочку мне? Многие взрослые, когда я еще посещал Хогвартс, называли этого чудаковатого профессора между собой глупцом и безумцем, но в ту пору мне было этого не понять. Кто-то скромно, боясь испортить свою репутацию, в противовес высказывался, что директор – гений, великий стратег, и его замыслы не дано понять простым смертным, и этого несчастного тут же поднимали на смех; однако в свете прессы и больших мероприятий, когда в зале собиралась вся аристократия и высшие чины, все как один хвалили незаурядный ум профессора Дамблдора, называя его великим человеком и великим волшебником, тут же вспоминая все его заслуженные регалии. Я не могу наверняка сказать вам, кто из этих людей был прав, а кто нет, могу лишь предположить, что его гениальность, как и у многих гениев, граничила с его же безумием. И именно это позволило свершиться моему безумному плану.