Когда закончится снег

Снегопады в этом году начинаются рано. Уже к середине ноября небо наливается свинцом, обещая, что солнце в Москву вернётся ещё не скоро. Арсений ждёт, стоя у окна и наблюдая, как прохожие безуспешно сражаются с непогодой. Его маленькая танцевальная студия спрятана в глубине спального района, где коммунальщики ведут с зимой по-настоящему холодную войну — видимо, надеются победить измором. В конце концов, весной снег всё равно сойдёт, если достаточно долго не обращать на него внимания. Арсений начал преподавать здесь в те времена, когда ни о какой медийности ещё и речи не шло — с горящими глазами, высоким тугим хвостом и огромной любовью к танцам он едва наскребал деньги на аренду от платежа до платежа. А потом как-то втянулся и настолько прикипел к месту, что не захотел ничего менять, даже когда пришёл достаток и известность. Он выкупил зал полностью под себя, хотя, конечно, студия в Медведково — не то место, куда ожидаешь попасть на тренировку к ведущему с федерального канала. Возможно, это просто был его способ справляться с переменами. Кто-то сказал бы — избегать перемен. О, Арсений был тем ещё бегуном, даром что реализовался как танцовщик. Он избегал перемен и избегал ответственности, избегал навязчивых ухажёров, скучных разговоров, сложных выборов, избегал серьёзных отношений и несерьёзных интрижек, признаться, тоже избегал. Дибров как-то сказал, что он существует в анабиозе: красивая картинка под стеклянным куполом, смотреть на неё можно, а прикасаться руками — нельзя. После этого Арсений решил, что неудачных знакомств он отныне избегает тоже, и список торжественно начал с Диброва. Хотя от одного такого знакомства ему уйти всё же не удалось. Когда их канал купил новое заумное шоу с таким же заумным ведущим, новость легко прошла мимо Арсения — это не к нему, это в тот угол, где упражняется в остроумии Дибров и вяло переругивается с ним Огуревич, так и не определившийся, интеллектуальная у него передача или попросту развлекательная. Главное, что забавная, как бы сказал он сам. Поэтому Арсений надеялся, что этот бесценный социальный контакт обойдёт его стороной — он поздоровается с Антоном Шастумником в командном чате и, может, перекинется парой слов на корпоративе, но глобально вычеркнет из памяти вслед за рецептом борща, формулой вычисления логарифма и другой бесполезной информацией. Жаль, что не всем нашим желаниям суждено сбываться. Первое время Антон действительно не отсвечивал — сталкиваясь с Арсением в коридорах, он незаинтересованно кивал и проносился мимо, смешно вышагивая на своих бесконечно длинных ногах, как очень деловой циркуль. Даже если Антон успел припасть к альманаху сплетен «Норм Продакшена» в озвучке А.С. Попоя, он оставался безупречно вежливым и возмутительно безразличным, учитывая, чтó об Арсении говорят за спиной. С определённых пор его репутация шла впереди него, и с каждым днём она делалась всё хуже, как часто бывало, когда вокруг становилось слишком много отвергнутых и недолюбленных мужчин. Первое время Арсений думал, что Антон не делал поспешных выводов, а потом понял — он просто ни с кем особо не общался. В команде его если не избегали, то сторонились, наткнувшись на пару бритвенно-острых взглядов и получив горстку саркастичных комментариев в довесок. Из всех к нему относился неплохо только непробиваемый Шампур, но со стороны казалось, будто сложившаяся ситуация Антона вполне устраивала. Тем удивительнее было то, что через пару месяцев он сам пришёл к Арсению, причём не из праздного интереса, подогретого сплетнями, а с личной просьбой — научить его танцевать. Естественно, Арсений сказал «нет». А потом ещё раз, и ещё, и ещё, потому что смешивать телевизионную карьеру с чем-то настолько личным, как преподавание, — это последнее, чего Арсений хотел от этой жизни. Он не давал нигде рекламы и не продавал тренировки своим лицом, вместо этого занимаясь с маленькой группой, сформировавшейся в основном по рекомендациям. Присутствие знаменитого коллеги во всём этом выглядело как нечто абсолютно чужеродное. Но вот это «чужеродное» стоит посреди зала и любопытно глазеет по сторонам. — У тебя здесь симпатично. В первый раз Антон приезжает к нему прямо со съёмок — Арсению ужасно непривычно видеть в своей светлой, полной воздуха студии эту насупленную тучу, сверкающую молниями из-под очков. Даже сейчас, когда Антон держится вполне дружелюбно и его взгляд ощущается скорее предвестием летней грозы, дискомфорт оседает статическим электричеством на коже, и Арсений торопливо отправляет его переодеваться, пониже натягивая манжеты. Чёрт его дёрнул так вырядиться ещё. Обычно он преподаёт в чём-то комфортном и свободном, но присутствие коллеги словно обязывает соответствовать какому-то медийному образу, и теперь Арсений обтекает в танцевальном боди вместо футболки. Ещё глупее он себя ощущает, когда Антон появляется из раздевалки в мягком спортивном костюме — удивительно — розового цвета. После вечных дизайнерских пиджаков, подогнанных точно по фигуре, Арсений ожидал, что этот сноб заявится как минимум в спортивках Vetements, просто потому что он может. Приятно было ошибиться. Неприятно было чувствовать себя идиотом. Тем более что Антон это ощущение подкрепляет, как только открывает рот: — Мне уже казалось, что у тебя от клиентов отбоя нет, поэтому ты так настойчиво отговорки придумываешь. А тут свободно, — ехидничает он, обводя взглядом пустую студию. — Даже не знаю, возможно, всё потому, что в половине двенадцатого нормальные люди уже ложатся спать, а не танцульки танцуют, — тут же ощетинивается Арсений. Что здесь при этом делает он сам, решительно непонятно. — Танцульки? Как-то не очень уважительно ты отзываешься о своём деле. Ты сам на это согласился, напоминает себе Арсений. Ты сам. Как согласился, так и откажется. Но сначала заставит Антона пожалеть, что он вообще в это ввязался. — О, моё дело — это танцы, перформанс, искусство. Выбери сам, что тебе больше нравится, — елейно улыбается он. — А вот наше с тобой дело — это танцульки. Ты не выглядишь как человек, который горит чем-то большим. — Не горю, — признаёт Антон. — Но опозориться тоже не хочу. — Зачем тебе это вообще? — Есть причина. Арсений закатывает глаза, подходя к нему. Антон, по всей видимости, чувствует, как близок он к тому, чтобы оказаться за дверью, и неохотно поясняет: — В феврале мне нужно будет танцевать на важном мероприятии. В паре. — Ладно, — сжаливается Арсений, махнув на него рукой. — Не хочешь — не говори. Только тебе самому комфортно будет учиться в паре с мужиком? Он-то с этим не испытывает никаких проблем — даже не будь Арсений открытым геем, глупо было бы отказываться от возможности потанцевать с разными партнёрами только из-за их пола. А вот зашоренный нелюдимый Антон — совсем другое дело, и что там творится под его белобрысыми лохмами, по правде, знать не хочется. — Да будет тебе известно, что танго изначально танцевали именно мужчины. — О, так мы танцуем танго! — веселится Арсений, снисходительно глядя на него. Он подшагивает к Антону вплотную, лёгкими всполохами касаясь его плеч. Тот деревенеет под прикосновением, ровно как и ожидалось, и Арсений устало вздыхает. — Ладно, будет тебе танго, — сдаётся он. — Танго — это хорошо, мы выучим технику, а мелкие ошибки можно будет списать на свободу композиции и возможность импровизировать. Антон медленно кивает, прилагая видимое усилие к тому, чтобы расслабиться. — Начнём без музыки, попробуем тебя немного расшевелить. Ты раньше учился где-то? — Изучал матчасть. Он весь нахохливается как-то сердито, и на секунду Арсений даже задумывается, не перегнул ли с обесцениванием его творческих порывов. Но Антон не выглядит как человек, которого задевают издёвки малознакомых коллег. — Прекрасно, тогда сейчас у тебя будет возможность продемонстрировать свои знания. Арсений подходит вплотную и раскидывает немного руки, приглашая его самостоятельно отстроить их позу. Антон мнётся несколько секунд и неуверенно приобнимает его за талию. — Ценю твой энтузиазм, но в танго партнёра придерживают выше, — ехидно сообщает Арсений, сдвигая руку на середину своей спины. Щёки Антона вспыхивают мгновенно, как будто кто-то окатил его кипятком. — Запомни эту позу, потому что в следующий раз мы окажемся в ней очень и очень нескоро, — ухмыляется Арсений, выскальзывая из объятий. — Похоже, матчасть покрывает не всё и придётся ещё много чего освоить, прежде чем я встану с тобой в пару. Ранил, ранил, убил. Антон пристыжено опускает голову, и Арсений с чувством выполненного долга выходит на середину зала, хлопнув в ладоши, чтобы привлечь внимание. — Сейчас я покажу тебе основные шаги и переходы, на которые мы сможем насаживать всю хореографию. А дальше будешь пробовать. Нужно отдать Антону должное, он собирается довольно быстро и даже не выглядит побитой собакой, когда Арсений снова выгоняет его на паркет. Наоборот, он стискивает зубы и пробует. И пробует. И пробует. Когда они разъезжаются по домам, уже переваливает за полночь, и Арсению кажется, что после такого вступительного занятия Антон больше никогда не вернётся. Но тот с завидным упорством приходит в студию во второй, третий и даже пятый раз, к этому моменту окончательно отбивая у Арсения желание потешаться над ним. Их тренировки становятся частью привычного ритма — шаг за шагом, подход за подходом, неделя за неделей. Антон молчаливо сносит все язвительные комментарии и снова выходит отрабатывать шаги. Он то опасно кренится на поворотах, то выдаёт вдруг безупречную связку, и Арсений безжалостно отправляет его на новый круг — закреплять. Что-то начинает получаться.

***

— Что это? Антон от вопроса отмахивается и, всунув бумажный пакет в руки, протискивается мимо Арсения в студию, но тоже как-то без энтузиазма — если бы тот хотел, то легко остановил бы. С другой стороны, а что его останавливать, у них тренировка по расписанию уже пятнадцать минут как идёт. Только здоровенный пакет китайской еды в это расписание никак не вписывается. Антон, впрочем, тоже не торопится в раздевалку — вместо этого он заторможенно окидывает взглядом зал и, посомневавшись, опускается на длинную скамью напротив окна. Не глядя на Арсения, он похлопывает по местечку рядом. — Посиди со мной немного. Ещё несколько секунд Арсений мнётся в дверях, не зная, куда деть себя и пакет этот дурацкий, который тут совершенно не к месту. Спрашивать Антона о чём-то, когда он такой подавленный, даже немного боязно. Они давно покончили со стадией жестоких издёвок и перешли к взаимовыгодному сотрудничеству, но таким он его ещё не видел. Яркие софиты бьют прямо в него, и бледная кожа под ними почти просвечивает, как пергамент, только покрасневшие глаза яркими росчерками выделяются на лице. Арсений уже и не помнит, когда в последний раз взгляды Антона тёрлись по коже колючим свитером. Будто они откатились до заводских настроек самой первой встречи в этом зале. Но этот старый-новый Антон не подначивает его, как прежде, когда он ощущался занозой в подушечке большого пальца. Вместо этого он своей мрачной фигурой собирает всю темноту в комнате, а в тенях на его лице залегает вселенская усталость. От него такого дискомфорт совершенно другого толка, он трогает холодом и липнет на кончики пальцев — а может, это просто гуляет сквозняк. Опомнившись, Арсений прикрывает дверь — бесшумным щелчком замка она отрезает внешний мир со всеми его шорохами и оставляет их в густой тишине. В такой, что слышно, как бежит секундная стрелка на чёрно-белых аналоговых часах под потолком и, обгоняя её, бегут вопросы в голове Арсения. Он мягко касается выключателя, погружая студию в комфортный полумрак. Вопросы Арсений решает оставить на потом — кажется, что любой из них сейчас может стать тростинкой, которая переломит хребет лошади. Тем более в темноте Антон прикрывает глаза и как будто бы расслабляется хоть немного. Напряжённые плечи смягчаются, а руки опускаются на разметавшиеся полы пуховика. Куда только делся тот стойкий солдатик, вечно смотрящий на всех свысока. Поплавился оловом да сошёл с поста. Арсений осторожно подсаживается рядом, опуская пакет с едой между ними. — Может, разденешься хотя бы? — М-гмм. — Понял. В пакете оказывается пара коробочек с лапшой — нажористой, жирной, острой, в общем, такой, какую Арсений сам никогда не взял бы, поэтому свою он съедает за считанные минуты, быстро перестав стесняться молчаливого присутствия Антона. Тот наблюдает за ним из-под полуприкрытых век, этот взгляд Арсений чувствует кожей, но напряжение, жужжащее на периферии, постепенно стихает. Антон выпутывается наконец из пуховика, оставляя его на скамейке неряшливым комом, и тянется за своей коробочкой лапши. Позволив доесть, Арсений легонько пихает его в бок, чтобы обратить на себя внимание. — Теперь расскажешь, что за бледная моль прилетела ко мне сегодня? — Да как-то накатило всё, не бери в голову, — механически отмахивается Антон, но Арсений не готов так легко отпустить эту тему. — Нет, расскажи, — настаивает он, — ты должен мне как минимум за это надругательство над моей диетой. Он кивает на коробки из-под лапши, и Антон бесцветно усмехается в ответ, но всё-таки отвечает: — Оказывается, очень сложно приходить в устоявшийся коллектив, — признаёт он после недолгого молчания. — У всех вас уже раскрученные проекты, спонсоры, фанаты, которые предпочли бы лишний час полюбоваться тобой в «Бинго», а не слушать мой бубнёж. И хотя Арсений сам считал так до недавнего времени, сейчас он куксится и неловко пинает Антона куда-то в голень — нечего заниматься самобичеванием, это он отвечает за вербальное и невербальное унижение окружающих. Антон машинально ловит его колено и подтягивает ближе к себе, чтобы не брыкался и не мешал изливать душу. Он мягко оглаживает костяшку большим пальцем и продолжает, игнорируя недовольное пыхтение Арсения: — Мне постоянно приходится что-то доказывать. Стас запихнул меня в такое количество промороликов, что скоро пластинку зажуёт — слабое звено, сильное, да хоть амбивалентное, только отстаньте. Но Стас хотя бы не со зла, он в моё шоу вложился и теперь каждую копейку отбивает, это понятно, — взмахивает свободной рукой Антон, будто бы споря с самим собой. — А вот Прайс совершенно безвозмездно делает вид, что уже третий месяц не может запомнить моё имя. Ещё один мистер Шастузик или Шастумочкин, и я переименуюсь в Щас-ты-умник-у-меня-договоришься. А он действительно договорится. Несмотря на всю серьезность момента, Арсений давит смешок, наблюдая за его экспрессивными пассами руками. Видеть Антона таким оказывается непривычно — кто бы мог подумать, что на эмоциях он превращается в ветряную мельницу, всё сильнее набирающую обороты от возмущения. — Ещё и Дибров, — продолжает он, — ведёт себя так, будто я одним своим присутствием понижаю интеллектуальный уровень всей съёмочной группы, а его — оскорбляю лично. Антон откидывает голову назад, чуть съезжая по стене и прикрывая глаза. Его вытянутые ноги кажутся в таком положении очень длинными — и очень красивыми. Арсений отворачивается, неожиданно смущённый этим открытием. — Хоть ты от меня нос воротить перестал, — Антон вдруг улыбается и смешно морщит собственный нос, — спасибо, кстати. Он не винит Арсения, но тот прекрасно справляется сам, хоть вслух и не признается никогда. Он хочет начать спорить, топнуть по-детски ногой и заявить, мол, вовсе я от тебя нос не воротил, хочет демонстративно ткнуться этим самым носом куда придётся — вот, смотри, мой нос, твоя щека, какие ещё претензии будут? Вместо этого он толкает Антона плечом, вкладывая в этот жест всё своё праведное негодование. — То, что Прайс целых пять букв твоей фамилии запомнил — это вообще-то достижение, у него же вся концентрация уходит на то, чтобы огоньками на своём пиджаке любоваться. А если поблизости ещё Попой появляется, то его совсем закоротить может. Антон сдавленно фыркает, и даже такую реакцию Арсений засчитывает как маленькую победу. Широкая ладонь теперь расслабленно покоится на его колене, чуть отвлекая своим теплом. — А эго Диброва просто не помещается с ним в одной комнате, вот ему и жмёт твоё появление. Ты же умнее него, выше него, красивее него — он до смерти боится, что ты заберёшь всех его поклонниц и оставишь одних престарелых дачниц, которые его программу даже не смотрят, так, слушают, пока к себе в деревню рассаду везут. Антон запрокидывает голову и наконец заливисто смеётся — Арсений вдруг засматривается на этого незнакомца, по счастливой случайности посетившего его студию. Таким он Антона ещё не видел, но улыбка ему идёт невыразимо. — А как же Научпопов? Вот уж где чистый самородок, хотел бы — всех нас перещеголял бы. — Может быть, — пожимает плечами Арсений, — но ему это не надо. — Мне тоже не надо, но Диброва это не останавливает. — Его останавливает то, что у Шампура рука тяжёлая. Антон на него оглядывается до того изумлённо, что Арсений не удерживает смешка. Вроде такой умник, а что у него под носом происходит — не замечает. — Так и не подумаешь, что Шампур рядом с Научпоповым плавится, как масло на тёплом хлебушке, да? — поддразнивает он, пихая плечом Антона. — Они хорошие ребята. Говорят то, что думают, а сплетнями интересуются не больше, чем прогнозом погоды. — Поэтому Научпопов после каждого ливня приходит мокрый как мышь? — Да, — Арсений улыбается и ловит проблеск ответной улыбки напротив, — именно поэтому. Антон на него смотрит как-то очень светло, будто бы обнимает Арсения одним взглядом, в котором благодарности теперь через край. Полумрак сглаживает его черты, окончательно стирая сходство с тем язвительным снобом, которым он Арсению так долго представлялся. Совсем, совсем другой человек. Свет фонаря по полу стелется оранжевыми полосами, скромно касаясь самых кончиков стоп, вытянутых к окну. В центре города Арсений такого света давно не видел, там лампы яркие и холодные — наверное, энергосберегающие, он не разбирается. Но над козырьком этого старого дома, забытого богом и коммунальщиками, горит такой же старый фонарь, под которым сейчас завихряется снег, и слепит упрямым жёлтым светом, но только если смотреть на него в упор. Арсений смотрит на бесконечно длинные ноги в прямых брюках, на ладонь у его бедра, на идеально отглаженную рубашку, чуть сбившуюся под конец дня. Смотрит на всё сразу и ни на что конкретное, дрейфуя в этом моменте. Ему в золотистом зимнем полумраке неожиданно тепло и спокойно. — Я тебе оплачу занятие, ты не думай, — негромко подаёт голос Антон. Арсений встряхивает головой и осоловело моргает, сбрасывая наваждение. И вроде всё так же, свет тёплый, снег хлопьями кружится за окном, Антон подпирает рядом стену и немножко его, но говорит какие-то глупости. — Чего? — нелепо переспрашивает Арсений. — Ну, ты же меня ждал, — продолжает гнуть своё Антон. — Время тратил, планировал. Я заплачу, как за обычное занятие. — Вот ещё. Арсений слитным движением поднимается на ноги, уперев руки в бока, а Антона наградив самым осуждающим взглядом из всех, что есть в его арсенале. — Я только на свиданиях позволяю за себя платить просто так, а это явно не наш случай, — припечатывает он. — Так что соскочить не получится, давай иди сюда, танцевать меня будешь. — Прямо сейчас? — Антон разве что рот не раскрывает, глядя на него, но вид принимает до того обескураженный, что Арсений его почти жалеет. Не то чтобы он планировал до февраля третировать Антона одиночными тренировками, но похоже, что убедить его в этом Арсению удалось. — Да, сейчас, а нужно было ещё полчаса назад. Он быстро накликивает нужный плейлист и откладывает телефон, отступая спиной вперёд, чтобы насмешливо поманить Антона за собой. Тот приближается опасливо и останавливается в полуметре, примеряясь и явно не зная, куда деть руки. После сложнейших внутренних вычислений, которые полностью отражались на его лице, он всё-таки укладывает ладонь Арсению на спину, расположив её чуть ли не между лопаток. Самый прилежный отличник во всей параллели. — Ну Антон, — недовольно вздыхает Арсений, — это мы с тобой точно уже проходили. Расслабься немного и просто приобними меня. Он ведёт по широкому разлёту плеч, и Антон под его ладонями вытягивается, как струна, чуть резче тронешь — задребезжит. И хоть Арсений не музыкант, что делать с такими инструментами он знает. Он вкладывает в Антонову руку свою и аккуратно сжимает, приободряя, а вторую устраивает под лопатками. Всё на своих местах. — Давай, — негромко направляет он. — Будешь вести. Антон кивает, как заворожённый, и плавно проваливается в первое движение, увлекая Арсения за собой. Он набирает темп медленно-медленно, не попадая в музыку, но каждый шаг вбивает в паркет основательно и уверенно, постепенно отпуская себя. Дождавшись, пока Антон выведет их на очередной разворот, Арсений подцепляет его ногу в упрощённой вариации ганчо и тут же раскручивается в другую сторону. Антон накреняется за ним, как памятник Пизанской башне, и неуклюже взмахивает руками. Вместо того, чтобы завершить разворот или хотя бы последовать по инерции за Арсением, он чуть не падает и панически хватается за него. — Ну что началось-то, — беззлобно журит Арсений. — Я видел, что у тебя это всё уже получалось. Так и сказал бы, что не хочешь танцевать со мной. Пальцы Антона сильнее сжимаются у него на талии. — Ладно, уговорил, со мной хотят танцевать все. Пойдём ещё на один заход. — Моя партнёрша не будет делать так, — возмущённо пыхтит Антон, выпрямляясь. — Не сможет и не захочет. — Как хорошо, что тут мы делаем то, что хочу я, — отбривает Арсений. — Антон, танцы — это всегда про импровизацию. Недостаточно знать правильные движения, ты должен почувствовать партнёра, научиться подхватывать его идеи, даже самые неожиданные. Он смотрит на Антона долгим изучающим взглядом, не понимая, что делает не так. Они занимаются уже второй месяц, на одиночных тренировках Антон показывает почти идеальную технику, да и теорию наверняка вызубрил от корки до корки. Но как только они выходят на паркет вдвоём, он превращается в новорождённого оленёнка — такого же неловкого и испуганного. С лёгким уколом вины Арсений думает, что сам приложил к этому руку, требуя слишком многого с первых занятий, и теперь страх перед ошибкой Антона парализует. И тогда ему в голову приходит идея настолько бредовая, что может и сработать — или же сбить окончательно. Арсений тянется к лицу Антона обеими руками и осторожно снимает очки, прежде чем тот успевает понять, что происходит. — Что ты… Без них Антон забавный — какой-то мягкий и немного потерянный. Он часто моргает, провожая взглядом Арсения, который оставляет очки вместе с другими его вещами и быстро возвращается к нему. — Много у тебя там? — Чего? — Диоптрий много, говорю? — Минус четыре, — ошалело сообщает Антон, и Арсений кивает. — Вот и хорошо. В стену меня не впечатаешь, а с остальным разберёмся. — Он возвращается на исходную, мягко обхватывая Антона одной рукой. — Все основные шаги и переходы ты знаешь, а если научишься доверять мне вот так, ничего не пытаясь контролировать, то с твоей партнёршей всё получится в два счёта. — Но ведь в танго счёт строится из четырёх долей. — Анто-о-он, — страдальчески стонет Арсений, закатывая глаза. — Хотя бы тут перестань всё делать правильно. Это неправильно. Антон награждает его нервной улыбкой, но руку на спину кладёт уже увереннее, и Арсений с готовностью подаётся навстречу. Им всё ещё предстоит долгий путь, но теперь ему наконец кажется, что они двигаются в правильном направлении. И так постепенно всё закручивается. Съёмки, театр и занятия с группой кружат Арсения практически до беспамятства, и к вечеру он может только донести себя до дома на ватных ногах. Обучение Антона в предновогодний график вписывается с трудом, и всё же Арсений пользуется любой возможностью уделить ему время. Доехать до студии удаётся не всегда, поэтому они задерживаются в павильоне, повторяя хореографию на опустевшей сцене, перекидываются идеями в гримёрке и вечерами переписываются — по настоянию Арсения Антон снимает свои домашние тренировки на видео и страшно стесняется первое время, но вскоре входит во вкус. Арсений посмеивается над его танцевальной импровизацией и всё чаще хвалит отработанные движения, а ещё удивляется выбору треков — музыкальный вкус у Антона оказывается весьма нетривиальным. Порой отчёты о его успехах перемежаются с рубрикой, которую Арсений поначалу называет «бесполезные факты, которые я не хотел знать», а потом как-то невольно втягивается, потому что, действительно, кто ещё расскажет ему про буддистские ритуальные танцы в маленькой полузакрытой стране Бутан. Даже если он не хотел знать. Арсений сам не замечает, в какой момент их переписка становится непрерывной, насколько она может быть непрерывной у двух взрослых людей, работающих в сумасшедшем ритме. Они перестают размениваться на приветствия и прощания, вместо этого заполняя паузы между съёмками и репетициями ни к чему не обязывающей болтовнёй. Арсений крутится перед зеркалом: красная или чёрная рубашка? достаточно пуговиц расстегнул или ещё одну? Антон отвечает голосовыми, даже когда пропадает на очередной конференции, ведь в вопросе рубашек без его экспертного мнения не обойтись. А когда до Нового года остаются считаные дни, Арсения выдёргивают на корпоратив. Но не кутить и развлекаться, как он хотел бы, а развлекать других — он наигранно возмущается Антону, что ему хватает занятий с одним занудой, а тут целой толпе придётся мастер-классы проводить. Антон к его горю остаётся безучастен, только желает хорошего вечера. Ещё и подмигивает в конце ответного кружка. Козёл. Вечер на удивление и правда оказывается неплох. Арсений приезжает на площадку за пару часов до мероприятия и даже перестаёт бубнить, что зажравшиеся айтишники забрались в какую-то глушь. Между заснеженными домиками разбегаются десятки безлюдных тропинок, подсвеченных гирляндами, которые золотистыми огоньками стекают с низких веток. Пока не начали съезжаться первые гости, Арсений гуляет по лесу; он делает несколько симпатичных снимков и фотографируется сам, собираясь отчитаться Антону — вот он, наслаждается вечером, как и было велено. А мог бы наслаждаться компанией Антона, если бы не жестокие люди, отвалившие кругленькую сумму за его выступление. Для фото Арсений забирается на поваленное дерево, обозревая свои временные владения, чтобы поймать лучший кадр. Фотография получается нелепой — кудряшки топорщатся из-под шапки, а нос уже светит красным от холода, — но почему-то Арсений всё равно отправляет её Антону. [Антон, 17:43] Опять назвал чьи-то движения брачным танцем богомола и тебя выгнали на мороз? Арсений плотно сжимает губы, расползающиеся в улыбке, и блокирует телефон. Было бы чудесно прямо сейчас толкнуть Антона вот в этот сугроб и щедро насыпать снега за ворот. Но почему-то на душе становится совсем хорошо и легко. Корпоратив тоже складывается неплохо. Довольно много людей приходит к Арсению на мастер-класс, постепенно раскрепощаясь под его руководством — комбинация из восторженной похвалы и язвительных комментариев всегда работает безотказно. Самые смелые даже подкалывают его в ответ, а некоторые девушки предлагают потанцевать вместе, и он с готовностью соглашается. Под конец уже и сам Арсений чувствует радостное воодушевление. Люди вокруг расслабленные и открытые, а предвкушение праздника звенит в воздухе, поторапливая оставшиеся недели пройти быстрее, и в этом моменте Арсению хорошо. Когда он возвращается в машину, с лица так и не сходит улыбка. [Вы, 23:20] Вот теперь выгнали, но всем понравилось. Осталось выбраться из этих сказочных ебеней. По пустой ночной дороге навигатор всё равно насчитывает ему полтора часа пути, и Арсений тяжело вздыхает. [Вы, 23:21] А твой день как прошёл? Он откидывает телефон на соседнее сиденье и заводит мотор. Полтора часа так полтора часа. Но он не доезжает даже до частного сектора, когда под капотом раздаётся дробный стук и, прежде чем Арсений успевает отреагировать, машина начинает замедляться, пока не останавливается полностью. Всего одна полоса дороги теряется между деревьями, куда не дотягивается свет фар, и исчезает совсем, когда Арсений выключает зажигание. Он отрешённо вглядывается в темноту, нашаривая рядом телефон — на его счастье, сигнал в этой глуши хоть и слабый, но стабильный. Страшно представить, сколько он будет ждать эвакуатор и в какую сумму ему обойдётся эта поездочка. Открытый диалог с Антоном встречает его пачкой новых сообщений и ещё одним кружочком, который Арсений машинально включает: «А ты знал, что Максим из креативной группы пишет музыку? — спрашивает Антон в видео, перекрикивая какой-то зубодробильный бит. — Танго под такое, конечно, не поставишь, но вот какой-нибудь хип-хоп или крамп — вполне». Арсению абсолютно наплевать и на Максима, и на его музыку, и на всё, что под неё можно поставить, хотя познания Антона в танцевальных стилях заставляют что-то в глубине души зашевелиться радостно, как будто это его заслуга. Но сейчас он устал и заебался, его шансы вернуться домой до утра стремятся к нулю, а он уже не в том возрасте, чтобы спать в машине — всё это он без зазрения совести вываливает на Антона в ответном голосовом, а уже через минуту принимает входящий звонок. — Арс, — вкрадчиво зовёт Антон, и тревожное, раздражающее, клокочущее внутри чувство усмиряется от звука его голоса. — Ты там не психуй только, ладно? — Не буду, — выплёвывает в ответ Арсений, не успевая прикусить язык, — просто переночую в промёрзшей машине, но сделаю это совершенно спокойно. На самом деле ему не хочется обижать Антона. Но вся эта ситуация бесит до такой степени, что получается только капризничать и топать ногами, как будто ему снова пять и он не знает другого способа попросить о помощи. — Скинь мне геолокацию, — просит Антон, и какая-то эгоистичная часть Арсения хочет согласиться сразу же. Даже если Антон просто приедет к нему, его положение уже не будет таким паршивым. Но всё не может быть так легко. — Если у тебя в гараже не припрятан эвакуатор, то геолокация тут ничем не поможет. — Скинь, — отрезает Антон и вешает трубку, не дав Арсению ввернуть очередную шпильку. Ну и ладно. Ну и хорошо. С мрачным удовлетворением Арсений отправляет геометку и кладёт телефон экраном вниз, намереваясь в одиночку вариться в своём недовольстве до полной готовности. Если Антон хочет усложнять себе жизнь, кто он такой, чтобы ему мешать. Проходит добрых полтора часа, прежде чем в просветах между деревьями показываются огни фар. За это время Арсений успевает пройти все стадии принятия, после чего стрелка его внутреннего компаса останавливается где-то между стыдом и гневом — в основном на себя и на дурацкие обстоятельства, из-за которых они оба тут оказались. Но кто же знал, что именно сегодня карета превратится в тыкву ещё до полуночи. Антон появляется из такси, нагруженный каким-то барахлом, прощается с водителем и бодро шагает к машине Арсения, будто ему не пришлось ехать за сорок километров от Москвы посреди ночи из-за придурочного коллеги, который не умеет контролировать эмоции. Проваливаться сквозь землю Арсений пока не научился, хотя с его стилем жизни это было бы полезным умением, а сбегать в лес уже поздно, поэтому он только съезжает вниз по сиденью и наполовину скрывается за высоким воротом пальто, нашкодившим котом сверкая глазами, когда Антон открывает пассажирскую дверь. Он тихонько ухмыляется чему-то, глядя на эту картину, и протягивает Арсению свой рюкзак: — Держи, придурь. Это тебе. — А что там? Арсений даже забывает возмутиться, сразу засовывая нос внутрь и обнаруживая там небольшой термос. А вместе с ним, кто бы мог подумать, ровнёхонькие, но явно самодельные сэндвичи, сложенные уголок к уголку. — Я подумал, что кофе с заправки тебя точно не устроит, и сделал дома зелёный чай. — В неверном свете автомобильной лампы кажется, что кончики ушей Антона очаровательно порозовели. — В общем, грейся и успокаивайся, я пока посмотрю. Он перехватывает ящик с инструментами другой рукой и прикрывает дверь, оставляя Арсения в одиночестве переживать волну изумления и благодарности, захлестнувшую его с головой. Когда он откручивает крышку, из термоса ещё поднимается пар. За ремонт Антон берётся основательно — Арсений никогда не подумал бы, что он умеет работать руками, но тот выглядит вполне уверенно, склоняясь над моторным отсеком то с одной, то с другой трудно опознаваемой железкой. Арсений запоздало думает о том, как неудобно ему работать ночью с одним только фонариком смартфона, но Антон возвращается в салон раньше, чем он успевает что-то с этим сделать. Устроившись на пассажирском сиденье, он с чувством потягивается и разминает затёкшие плечи. — Ну что, доломал? — без энтузиазма подначивает Арсений. — Теперь можно не в сервис, а сразу на свалку? Антон отмахивается от него, пропуская колкость мимо ушей: — Надо пробовать, заводи. Двигатель отзывается привычным ровным урчанием, как будто не было этой забастовки посреди зимнего леса. Арсений недоверчиво поворачивается к Антону, глядя на него во все глаза. — Как ты это сделал? — Ну, знаешь, — Антон мягко прикусывает нижнюю губу, пряча улыбку, — я просто умный. Поспорить с этим решительно невозможно. Всё-то ему удаётся, во всём-то он хорош. Но вслух об этом Арсений, конечно, не скажет. — А если бы ничего не получилось? — продолжает допытываться он. — Пришлось бы снова на такси уезжать, а оно тут бешеных денег стоит. — А я бы не поехал, — жмёт плечами Антон, будто это нечто само собой разумеющееся. — Дождались бы эвакуатор вместе. Вдруг ещё с чем-то помощь понадобилась бы. — А как же завтрашние съёмки? — Перенёс бы. — А если… — Арсений, — негромко смеётся Антон, опуская ладонь ему на локоть, и это прикосновение неожиданно обжигает даже через плотную ткань пальто. — Прекрати усложнять. Всё закончилось хорошо. Арсений смотрит на то, как лучики морщин подсвечивают улыбкой его обычно серьёзное лицо, и думает, что да, всё действительно закончилось хорошо. А может, и не закончилось вовсе. Они возвращаются в Москву посреди ночи, и Арсений подбрасывает Антона до дома — это меньшее, что он может сделать в качестве благодарности. На короткое мгновение он хочет предложить остаться у него и не закладывать крюк ещё на восемь километров, но быстро отметает эту мысль. Вместо этого он выходит проводить Антона до подъезда и порывисто обнимает его под козырьком, вокруг которого завывает разбушевавшаяся метель. На их островке спокойствия он задерживается, приподнявшись на мысочки и уткнувшись носом в светлый висок, а Антон почему-то не торопится уйти — наоборот, обнимает за талию, прижимая к себе. В сумбурный предрассветный час Арсений, не спавший почти сутки и напсиховавшийся на год вперёд, вдруг видит с неожиданной ясностью, к чему всё идёт. Весь его внутренний протест, все сомнения и упрямая гордость — всё, что кипит внутри и не даёт жить спокойно, затихает в кольце чужих рук. И раз Антон держит его так крепко, пожалуй, он может себя отпустить.

***

В последнюю неделю перед Новым годом на «Щелкунчике» всегда аншлаг — они, конечно, не могут посоревноваться с постановкой в Большом, но билеты всё равно разлетаются за считаные дни, а в коридорах особняка людей становится столько, что просто не протолкнуться. К третьему спектаклю за день Арсений вывозит это всё на чистом энтузиазме — иммерсивный театр по-особому размывает грань между игрой и реальностью, давая мощнейший заряд энергии от близости зрителя, но столько же сил забирая в ответ. Поэтому, когда новая партия людей добирается до первой локации Арсения, он смотрит скорее сквозь них, чем на них, пока не натыкается на высокую светловолосую фигуру и не прикипает к ней взглядом намертво. О театре они с Антоном говорили вскользь, Арсений приходил к нему пожаловаться, умахавшись на репетициях, или рассказывал про постановки, которые прошли особенно хорошо. Но совершенно точно никогда не звал и не думал, что встретит его в стенах особняка. Что ж, к этому моменту Антон разбил уже немало его «никогда не» — и теперь добавил ещё одно. Антон — а в том, что это он, нет никаких сомнений, несмотря на маски, скрывающие лица, — следует за Арсением неотрывно, держась на почтительном расстоянии, но никогда не выпуская из виду. Когда сюжет подводит Арсения к выбору зрителя для пёрсонала, он с лёгкостью находит Антона среди людей и протягивает ему руку в приглашении. Линия Дроссельмейера напрочь вылетает у него из головы, как только за ними закрывается дверь комнатушки, где должна развернуться его персональная сцена. Он стягивает с Антона маску, ещё не до конца веря в происходящее, а тот одновременно поднимает руки ему навстречу, будто хочет обнять, и Арсений не понимает, почему он этого в итоге не делает. Это недоразумение приходится исправлять — Арсений в его объятия втекает сам, как делал десятки раз в студии, чтобы вовлечь в очередной танец. Антон же ловит его на полпути, с готовностью прижимая к себе. — Ты играешь просто бесподобно, — шепчет он, и сердце Арсения щемит от искреннего восторга, звучащего в его голосе. — Беспасодобно? — не удерживается он, с нежностью наблюдая за тем, как разглаживается складка между бровей Антона, когда тот понимает его каламбур. — Да. — Он аккуратно обхватывает лицо Арсения ладонями, поглаживая скулы большими пальцами. — Беспасодобно. Осознание того, что Антон сейчас поцелует его, прокатывается по позвоночнику сокрушительной волной. Арсений задерживает дыхание, оказавшись под ней. Ему уже не выплыть. Первый поцелуй приходится в уголок губ — Антон не останавливается на нём, расплёскивается нежностью, касается губами щёк, век, очаровательно вздёрнутого носа и улыбающегося рта. — Я насмотреться на тебя не могу, — бормочет Антон, жарко вжимаясь губами в кожу. — Столько людей вокруг, а ты как будто танцуешь только для меня. — Я танцую только для тебя, — признаётся Арсений. — С того момента, как тебя здесь увидел. Он цепляет Антона за шлёвки брюк и подтягивает вплотную, притираясь к нему бездумно. Это какое-то наваждение, чистейший непрофессионализм и сумасшествие, но ему так восхитительно наплевать, когда горячие ладони придерживают его под спину, а Антон осторожно вжимает его в себя. Он и не знал, как сильно в этом нуждался. Почему ты пришёл, хочет спросить он, почему ты приходишь каждый раз, а я каждый раз тебя жду. Что в тебе такого особенного, ты же не влюбился в меня, я же не… Но Антон нависает над ним всем телом, и вопросы вылетают из головы. Он склоняется к шее Арсения, прямо к местечку за ухом, где дурацкие короткие волосы дыбятся от солёного пота. Антон припадает губами к ней, чтобы, кажется — точно — вдохнуть запах кожи и замычать тихонько в неё, пуская мурашки по всему телу. Арсений царапает короткими ногтями затылок, не давая отстраниться, и тихонько, на одной ноте скулит. Грохочущая за дверью музыка чуть отрезвляет его — он узнаёт этот переход между действиями и понимает, что пропал вместе с Антоном чёрт знает на сколько. Руки ощущаются деревянными, словно чужими, когда он заставляет себя расцепить их, делая шаг назад. Антон, судя по потерянному взгляду, осознаёт себя в пространстве так же плохо. — Мы задержались? — виновато спрашивает он. — Немного, — отмахивается Арсений. — Я бы остался с тобой на все два часа, но ещё чуть-чуть — и мне придётся объясняться перед режиссёром за отступления от сценария. Арсений кивает в сторону камеры, мигающей под потолком. И хоть они занимались совершенно восхитительным безобразием, ему даже не стыдно. — Дождёшься меня после спектакля? Антон ещё раз привлекает его к себе, запечатывая обещание коротким поцелуем в губы. Он дождётся. Арсений не замечает толком, как пролетают оставшиеся минуты — должно быть, в водовороте рук, кружащих его по комнатам, под взглядами десятков глаз, жадно следящих из-под масок, в толпе незнакомцев, которых Арсений не различает, но всегда находит безошибочно одну фигуру, возвышающуюся над другими. Он вылетает из гримёрки первым, едва успев смыть грим и расцеловать в румяные щёки девчонок-актрис, смешливо подтрунивающих над ним. Вслед ему летит их довольный щебет и пожелания удачи, и приглашения для высокого красавчика, которого Арсений, единоличник, прятал от них. Но всё это сейчас лишнее, всё разбивается о дверь без сожалений, когда он захлопывает её, отрезая себя от этого привычного мира, любимого мира, такого неважного в этот момент мира, потому что за его пределами ждёт Антон, и Арсений обрушивается в его объятия, едва переступив порог. Уткнувшись в тёплое плечо, он смеётся беспричинно и глупо, потому что не может удержать внутри счастье, пузырьками поднимающееся в груди. — Ты пришёл ко мне. В театр пришёл! Сам! — Ты только сейчас заметил? — улыбается ему в макушку Антон. — Поразительная наблюдательность. — Вообще-то я возмущён, что ты сделал это без приглашения, — неубедительно попрекает Арсений, но прижимается ближе на случай, если Антон решит ему поверить. — А я бы дождался от тебя приглашения? — Конечно. Хочешь, докажу? Антон всё-таки отступает от него на полшага — дальше Арсений не отпускает — и заинтересованно заглядывает ему в лицо. — И как же? Арсений приподнимается на носочках, почти касаясь губами его уха: — Поехали сейчас ко мне. Приглашаю. Он отстраняется, довольный произведённым эффектом, когда смущение мажет алым по Антоновым щекам. Тот смотрит на него, закусив губу, и кажется, что-то своевольное тоже рвётся из его груди. Арсений не запоминает дороги сквозь снегопад, не замечает равнодушного таксиста, но каждой своей клеточкой чувствует пальцы Антона, которые переплелись с его собственными ещё на пороге театра и не отпустили до конца пути. В подъезде они застревают на пару минут, пока Арсений левой рукой сражается с ключами — правая всё ещё в плену у Антона, а сам он напирает со спины, крохотными поцелуями осыпая затылок и не помогая этим совершенно. Арсений сдаётся попытке так на шестой. Развернувшись на пятках, он сердито звенит связкой, всовывая её Антону: — Сделай с этим что-нибудь. — И Антон, как уже повелось, делает. Ввалившись в квартиру, они замирают друг напротив друга, пойманные в неловкой паузе между порогом и постелью. Под пристальным взглядом Антона Арсений прижимается спиной к двери и смущённо прочищает горло: — Так что… чай? — Душ, — сипло возражает Антон. Арсений облегчённо выдыхает. Его Антон пропускает первым — наверное, считывает в полубезумном взгляде, что он воспламенится раньше, чем дойдёт до кровати, если его не остудить. В узком коридорчике они потом расходятся, неловко обтирая стены, — Арсений в коротком халате, почти не оставляющем простора для фантазии, и собранный, застёгнутый на все пуговицы Антон, провожающий его до двери спальни тяжёлым взглядом. Обрушившись на кровать, Арсений запускает пальцы в мокрые волосы и отвлечённо думает о том, как странно у них всё складывается. Им бы поговорить, прежде чем падать в койку, но тратить время на разговоры в момент, когда внутри всё сводит от желания, кажется кощунством. Что они, не наговорятся ещё, что ли. Взрослые люди, в конце концов. Арсений приподнимает голову на звук открывшейся двери, чтобы встретить Антона какой-нибудь игривой глупостью, но все слова застревают в горле. Антон заходит в комнату абсолютно голым и возмутительно спокойным для человека, перед которым Арсений лежит в шёлковом халате. Хотя действительно — он поднимается взглядом по длинным ногам, задерживается на привставшем члене, оглаживает мышцы живота и аккуратные соски, проходясь напоследок по волосам, взъерошенным после душа — в сравнении с таким видом он проигрывает даже в халате. — Ты не дал мне полотенце, — насмешливо поясняет Антон. — Я, конечно, воспользовался твоим, но вернул на место. Я воспитанный гость. Арсений прыскает, пряча лицо в ладонях и сквозь щёлку между пальцами наблюдая, как Антон подходит к кровати, опирается на одно колено и уже знакомо нависает над ним. — А ты меня не очень ждал, да? — интересуется он, максимально непринуждённо потянув за кромку халата, и только лёгкая хрипотца выдаёт его истинное отношение к происходящему. Горячая ладонь ныряет под ткань и неторопливо поднимается по бедру, ероша короткие волоски. — А что, нужно было начать без тебя? Я люблю парные танцы, знаешь. Антон неопределённо мычит и наклоняется к его бедру, чтобы широко лизнуть приоткрывшуюся кожу. Арсений хихикает от щекотки и тянется к его макушке, но Антон ловко уходит от прикосновения. — Ну уж нет, — предостерегающе говорит он. — Ты сам говорил, что я должен научиться вести. Он возвращается к своему занятию, под заворожённым взглядом Арсения расстёгивая его халат и перемежая влажные поцелуи с укусами, будто бы не определившись, хочется ему залюбить Арсения или сожрать. Руки перемещаются ему под задницу, и ткань съезжает окончательно, приоткрывая член. Антон прерывает освоение новых территорий уже на паховой складке, утыкается носом в нежное и мягкое и просто дышит им, когда Арсения простреливает неожиданным осознанием. — Антон, — осторожно зовёт он. — М-м? — Ты же… — Арсений запинается от непривычного волнения, но заставляет себя договорить. — Ты когда-нибудь был с мужчинами? Антон поднимает голову, дёргая уголком губ, и долго смотрит на него потемневшим взглядом. А Арсений уже знает, каким будет ответ. — Изучал матчасть. — Пиздец, — тоненько скулит он. Антон только фыркает невпечатлённо и, прежде чем Арсений успевает загнаться, быстро и уверенно проводит языком по его члену. Все возражения — и умные взрослые разговоры, которых им теперь не избежать, — растворяются у Арсения на языке, потому что такой Антон точно вводит его в состояние измененного сознания. Антона же, очевидно, всё устраивает. Он с интересом первооткрывателя лижет солоноватую кожу, несколько раз проходясь по всей длине, и замирает в итоге у приоткрывшейся головки, прижавшись к ней губами. Арсений пробует снова: — Тебе не обязательно делать то, чего ты не хочешь. — О, ты себе не представляешь, — выразительно поднимает брови Антон, — как давно я этого хочу. Он вбирает головку в рот и задумчиво мычит, смакуя новые для себя ощущения. Арсений пристально вглядывается в его лицо, но не находит там признаков отвращения — наоборот, он сладко жмурится на мгновение, и Арсений засматривается на его трепещущие ресницы. Он всё-таки тянется вниз, чтобы ободряюще провести по волосам, и Антон резко вскидывает глаза на него, но тут же возвращается к своему занятию. Одну руку он освобождает из-под ягодицы Арсения и ныряет ему под яйца, мягко массируя там. Головку он продолжает дразнить языком — медленно, быстро, медленно-медленно и быстро-быстро, почти как в танго, ритм которого уже записан у обоих на подкорке. Арсений шумно дышит приоткрытым ртом, свободной рукой сгребая простыню и думая, как ему не сойти с ума от этого темпа. Какую бы матчасть Антон ни изучал, сдаёт он её сейчас на «отлично». Он жмёт языком под головкой, одновременно надавливая пальцами на вход, и Арсения подкидывает над кроватью: — Тих-тих-тих, — частит он, пытаясь отползти, но оказывается пойман за талию. Антон смотрит на него вопросительно и немного испуганно. — Не торопись так, иди сюда, иди ко мне. Антон кидает быстрый взгляд на его член, который дёргается уже от этого, и мягко целует тазовую косточку напоследок. Арсения от нежности плавит, он патокой готов растечься под этими руками, чтобы Антон увяз в нём тоже целиком. Оставив ещё несколько крошек-поцелуев на трепыхающемся животе, Антон подползает к нему и нависает низко, упираясь локтями по обе стороны от головы. Арсений с готовностью обвивает его талию ногами, притягивая ближе. — Хочу поцеловать тебя, — вполголоса сообщает Антон, уже почти вжимаясь губами в улыбку Арсения. — Только поцеловать? — А что, — Антон насмешливо приподнимает бровь, — нужно сразу огласить весь список? Арсений тихонько рычит, но всё равно целует этого невыносимого зануду. Антон позволяет перехватить инициативу, податливо приоткрывая рот и пропуская его. Губы у него слегка припухшие, солоноватые, и Арсений жадно слизывает с них собственный вкус, толкаясь языком внутрь. Широкие ладони Антона продолжают гулять по его бокам, то нежно оглаживают рёбра, то мнут бесцеремонно. Арсений чувствует себя крошечным в этих руках, он выгибается навстречу и всем своим телом просит — ещё. Но здравый смысл по-прежнему звенит где-то над ухом назойливым колокольчиком, и Арсений заставляет себя оторваться от Антона, тяжело дыша ему в губы, пока не проясняется марево перед глазами. — Вообще-то весь список не помешал бы, — выдыхает он. — Я просто хочу понимать, к чему ты сегодня готов. Антон зависает, пойманный врасплох, — его этот вопрос почему-то смущает сильнее, чем член у него во рту. Арсений не торопит, лежит прилежно и только гладит невесомо шею и плечи, хотя терпения нет никакого — бёдра уже каменные от того, как усердно он держится, чтобы не потереться об Антона. — Я готов ко всему. Если Арсений всё-таки скулит в голос, никто не сможет его осудить. — Что же ты делаешь со мной, — спрашивает он с плохо скрываемым восторгом. — Пока ничего, — ухмыляется Антон. Арсений всё-таки подаётся ему навстречу, прижимаясь напряжённым членом, чтобы показать, что «ничего» тоже считается. Антон смотрит вниз потемневшим взглядом, будто не он сводил Арсения с ума все последние минуты, и спрашивает одними губами: — Могу я?.. Быстро кивая, Арсений заползает выше по кровати, чтобы выудить из-под подушки презервативы и смазку. Антон задумчиво смотрит на них несколько секунд, но, похоже, эти инструкции его матчасть тоже включала, потому что вниз он ныряет вполне решительно. Арсений всё равно вздрагивает, когда входа касаются влажные пальцы, и Антон успокаивающе прижимается губами ко внутренней стороне бедра. Он осторожно гладит колечко мышц, но не толкается внутрь — Арсений чувствует, как добавляется ещё смазка, щекотно стекая по коже. — Давай по одному, — негромко направляет он Антона, и тот недовольно цыкает на него. — Не мешай. Антону подсказки действительно не нужны, к первому пальцу быстро прибавляется второй, а потом и третий. Арсений ёрзает под ним, окончательно сминая дурацкий халат, давно перекрутившийся почти под лопатками. Он нервно дёргает пояс, но собственные непослушные пальцы ему больше не союзники, и Антону приходится отвлечься от своего занятия. Он помогает Арсению выпутаться, мимоходом осыпая рёбра поцелуями, и каждый из них прокатывается жаром до сердца. Антон касается его груди самыми кончиками пальцев, а кажется, что бьёт разрядом прямо в солнечное сплетение — Арсений к его руке жмётся в безотчётном желании оставить отпечаток не только на сердце, но и на теле. Он обнимает Антона за шею, притягивая для поцелуя, и глухо стонет, вновь почувствовав его в себе. Целоваться с Антоном ему нравится до одури, ощущать его губами, кожей, телом, всеми фибрами души — нравится ещё больше. Но всё это уже немного слишком — стоит Антону согнуть пальцы внутри, и Арсений тоже изгибается весь, шумно выдыхая сквозь зубы. Взгляд у него дурной и поплывший, но напротив он видит такое же отражение. Арсений замечает, как Антон пережимает свой член, тоже явно держась из последних сил. А ведь он к Антону ещё даже не прикоснулся. Какое огромное, немыслимое упущение. Арсений снова тянет его наверх, выдыхая в губы: — Уже можно. Не давая Антону возразить, он толкает его на спину, тут же устраиваясь на бедрах. Арсений несколько раз проезжается по члену, плотно прижатому к животу, выбивая надсадный стон. Арсений направляет его внутрь, сначала пропуская одну только головку, но всё равно невольно шипит сквозь зубы. Он всё-таки успел отвыкнуть от этого чувства, а тут ещё Антон испуганно дёргается ему навстречу, и Арсений качает головой, надеясь его успокоить. — Просто подожди секунду. Антон под ним каменеет, слишком боясь навредить. В этом весь он: бесконечно заботливый и трогательный, прячущий за холодной отстраненностью своё пламенное сердце. Арсений чувствует, как оно бьётся ему навстречу. Он улыбается ласково: — Всё хорошо. Осторожно качнув бёдрами на пробу, он чувствует, как ослабевает напряжение внизу живота. Арсений проваливается в это чувство медленно, опускаясь миллиметр за миллиметром, пока Антон не оказывается в нём целиком. Вот теперь — хорошо. Он тянется к Антону за поцелуем, но больше мажет губами по лицу, переживая наплыв ощущений. Антон обвивает его руками, скользя ладонями по спине в нехитрой ласке, под которой Арсений расслабляется окончательно. — Давай, — разрешает он, — двигайся. Антон подаётся навстречу плавно, осторожным и выверенным движением, которое Арсений чувствует каждой клеткой. Он падает лбом Антону на грудь и глухо стонет сквозь зубы, сжимая и разжимая пальцы на его плечах. Антон придерживает его за бёдра и стискивает их до белых отметин, цепляясь за последние крохи самоконтроля. В этом есть что-то от пытки — то, как он медленно толкается внутрь, в том же ритме оглаживая член Арсения, как выходит почти до конца и снова погружается до основания, жарко выстанывая у него над ухом. Это транс. Это помутнение. Если этим темпом Антон вознамерился свести его с ума, то у него отлично получается. Арсений не выдерживает, выпрямляясь в его руках и заставляя остановиться. Антон смотрит на него вопросительно, но он только качает головой, не доверяя голосу. Он упирается руками в плечи Антона и вскидывает бёдра, чтобы наконец насадиться на его член быстро, выбивая стон из обоих. Арсений сразу берёт высокий темп, двигаясь резко и нетерпеливо, пока Антон пытается окружить вниманием его всего — обхватывает член, щекотно гладит живот и мелко пощипывает соски. И смотрит-смотрит-смотрит жадно, почти не моргая, а Арсений проваливается в черноту его зрачков. На очередном толчке острая боль вдруг простреливает его голень, сбивая с ритма и заставляя вытянуться в струну. Антон взволнованно подаётся ему навстречу и тут же обхватывает лицо руками, всматриваясь в болезненный излом бровей. — Что случилось? Арсений мотает головой быстро, пока тот не успел надумать лишнего. — Дотанцевался, — морщится он, тяжело дыша раскрытым ртом. — Ногу свело, прости, сейчас пройдёт. Антон виновато поджимает губы и гладит по волосам, отвлекая. Он мерно качает Арсения в своих руках, пока боль не отступает — на это уходит несколько долгих минут, наполненных поцелуями и ласковым шёпотом. Возбуждение, отошедшее на второй план, ещё теплится мягким жаром, но Антон всё равно бережно ссаживает с себя Арсения, укладывая рядом. Тот порывается возразить, но Антон останавливает его. — Не дёргайся. Красивым травмированным танцовщикам полагается лежать и наслаждаться. Он неловко сползает вниз и, прежде чем Арсений успевает возмутиться, касается его ноги горячими пальцами. Руки у Антона вечно раскалённые кипяточно, чуть влажные от волнения, и ощущаются они как чистое блаженство, когда с нажимом поднимаются по перетруженным мышцам, разминая их. Арсений в голос стонет от облегчения, и Антон ярко улыбается ему: — А раньше ты таких звуков не издавал. Я начинаю комплексовать. — Какая же глупость, — нервно смеётся Арсений, пряча лицо в подушке. — Такого нелепого первого секса у меня ещё не было. А у тебя он вообще самый первый! — Ну ты тоже за девственника меня не держи, — смущенно бухтит Антон, вновь нависая над ним, и даже не видя Арсений знает, что лицо у него трещит от улыбки. — То, что к мужчинам прилагаются дополнительные детали, не отменяет мой опыт. Смех застревает в горле Арсения, когда Антон прижимается к его чуть опавшему члену своим, аккуратно опускаясь сверху. Он ныряет рукой между их телами, обхватывая обоих разом, и мягко массирует головки в кулаке. — Посмотри на меня, звезда моя, — зовёт он, а у Арсения внутри всё звенит от нежности. Он поворачивается и ловит его губы своими, целуя сразу глубоко и не отрываясь, даже когда Антон снова набирает темп, пока удовольствие не затапливает его до кончиков пальцев. Арсений кончает со звонким стоном, вжимаясь в Антона всем телом, почти вплавляясь в него и становясь одним целым с ним. Он замечает отвлечённо, как быстро додрачивает себе Антон и прижимается поцелуем к его губам, глотая стон. Уже позже, лёжа в его объятиях, Арсений не найдёт слов, чтобы поговорить обо всём, что его беспокоит. В этом моменте он безотчётно счастлив, а важные разговоры они оставят на потом.

***

Арсений вваливается в гримёрку, обессиленно вытирая пот со лба — после съёмок «Танцевального бинго» его всегда хоть выжимай. На этот раз они заканчивают довольно рано, но Антон всё равно успевает умотать по своим делам — они договариваются встретиться уже в студии, чтобы провести последнюю на этот год тренировку. В гримёрке перед праздниками непривычно пусто, все торопятся доснять свои программы и разъехаться по отпускам. Поэтому на Арсения устремляется только три пары глаз — Дибров почти сразу отворачивается, Научпопов дружелюбно кивает, а Шампур радостно гаркает: — О, актёришка! Как театр, как съёмки твои? Совсем в люди выходить перестал. Арсений неопределённо ведёт плечом, отвечая на всё сразу: — Да нормально. Времени нет особо. — А-а, — понимающе тянет Шампур. — Поди ещё Шастумник из студии не выпускает? Чё он к тебе пристал с этими танцами, не понимаю. Вдаваться в подробности Арсению хочется ещё меньше, чем развлекать Шампура бессмысленной болтовнёй. Тем более он и сам не знает, почему Антон так настаивал на тренировках. Поднимать эту тему они перестали уже давно. — Можешь спросить его, если так интересно. — Ещё бы он отвечал, — фыркает Шампур. — Шастумник ведь у нас многослойный, как луковица, пока от шелухи очистишь — плакать заебёшься. Арсений прячет рвущуюся на лицо улыбку, кусая губы. Что-то подсказывает ему, что добраться до сути — или до сердца — из всех действительно смог он один. Но внезапно оказывается, что безразличный ко всему Дибров тоже прислушивался к их разговору, и он гундит из своего угла: — Если бы я знал только то, что люди сами рассказывают, возможно, они бы мне даже нравились. Но чего нет, того нет. Титаническим усилием воли Арсений сдерживается, чтобы не закатить глаза. Действительно, кому ещё быть в курсе всех сплетен, если не Диброву. — А ты, значит, раскрыл какую-то страшную тайну? — насмешливо спрашивает он. — Я мог бы соврать тебе, и это всё равно доставило бы мне удовольствие, но в этот раз не придётся. Я слышал, как он отпрашивался у Шеминова на свадьбу в начале февраля. — В самый разгар съёмочного сезона? И Стас отпустил его? — изумляется Научпопов и всем телом поворачивается к ним навстречу, но Шампур тянет его на себя, не давая ускользнуть из-под бока. От этой сахарной идиллии у Арсения того и гляди заноют зубы, а он в этом месяце не планировал визит к стоматологу. — Это же Стас, он любит свадьбы, — тонкие губы Диброва вздрагивают в усмешке, выдавая, что он сейчас скажет какую-нибудь гадость, — особенно те, в которых Па не участвует. — Но ведь Арсений и не смог бы? — неуверенно тянет Научпопов, ища поддержки в лице Шампура. — Ну, в нашей стране?.. — Но ему от этого не легче, кренделёк, — отвечает тот, пожимая плечами, но на Диброва косится неодобрительно. — В отличие от некоторых, ему пока не сто лет и он не зачерствел как сухарь. Арсению бесконечно льстит то, что он удостоился одной из кулинарных метафор Шампура, но весь этот разговор начинает нестерпимо давить ему на виски. Он трясёт головой, пытаясь отмахнуться от картинок, поселённых там Дибровым, но они всё равно проносятся у него перед глазами: удивительно красивый Антон стоит перед алтарём в костюме, конечно, не похожем ни на один из тех, в которых он появлялся перед камерой. Из петлицы обязательно выглядывает бутоньерка, что-то трогательное и не пошлое вроде белой каллы, а сам он улыбается открыто, разомкнув губы, как иногда улыбался Арсению, если какая-то часть хореографии удавалась ему особенно хорошо. Или когда Арсений принимал из его рук возмутительно сладкий кофе с булочкой, которые пускали псу под хвост весь день тренировок. Или когда он просто застревал на Арсении своим долгим внимательным взглядом и вдруг расплывался в улыбке, будто его присутствия было уже достаточно. Или когда будил поцелуями, заласкивая его с утра. Он мог бы улыбаться так и дальше. Мог бы стоять перед ним с белыми каллами без всяких алтарей, колец и клятв, мог бы стоять без цветов, без своей известности, без гроша за душой, лишь бы стоял и улыбался только ему одному. Но он пришёл к Арсению, чтобы тот научил его танцевать на свадьбе. А это меняло всё. Из павильона Арсений вылетает, не глядя толком перед собой. Кажется, забывает попрощаться и свою шапку с шарфом забывает тоже, но холода не чувствует даже в расстёгнутом пальто. К его удивлению, день оказывается ослепительно ярким, и в пронзительно-голубом, почти прозрачном небе светит долгожданное солнце. Но сегодня — не ему. Он изо всех сил старается не драматизировать ситуацию и дурацкое увлечение, которое сам себе придумал, но механизм внутри его ядерного чемоданчика уже начал отсчёт, и Арсений только надеется, что ему удастся локализовать взрыв. Оглядываясь назад, он понимает, что Антон не давал ему никаких обещаний и, может, даже не вышел бы с ним за пределы студии, если бы его собственные чувства не перестали помещаться в четырёх стенах и не потащили их обоих за собой. Теперь это становится настолько очевидным, что Арсений не представляет, как мог думать иначе. Но Шампур прав — ему от этого не легче. В студию он приезжает первым, и это хорошо — ему нужно остудить голову, если он не хочет не превратить в безобразные разборки тот серьёзный разговор, который нужно было провести уже давно. Арсений изводит себя ожиданием: меряет зал шагами, пока он не начинает кружиться перед глазами, и постоянно смотрит на часы, но каждая минута идёт за пять. Диалог с Антоном, молчавший с самого утра, оживает коротким «еду», и Арсений вжимается ладонью в грудь, силясь успокоить дрожащее внутри сердце. Приезд Антона всё равно застаёт его врасплох. Он выглядит слегка замученным после дня съёмок и беготни по продюсерским поручениям, но Арсению улыбается с порога уже привычно. Арсений кивает ему, обнимая себя руками, чтобы не развалиться на части прямо там. — Привет. — Антон коротко мажет губами по его щеке и присаживается, собираясь переобуться. Арсений провожает его взглядом растерянно, не зная, с какой стороны подступиться. Как вообще люди разговаривают на такие темы: мы с тобой вроде классно общаемся, секс тоже отличный, я вот влюбился в тебя, похоже… а кстати, как твоя невеста к этому относится? Арсений перекатывает слова на языке, но все они, как ни посмотри, неправильные. Тактичности в нём и на чайную ложку не наскребётся, нечего даже вымучивать, но он должен хотя бы попытаться — если не ради Антона, то ради себя самого. И всё равно, когда он раскрывает рот, из него вываливается что-то тяжёлое и прямолинейное, как камень, летящий аккурат в затылок: — Антон, а почему ты сразу не пошёл учиться вместе с партнёршей? Получается резко, как сорвать пластырь. Но только всё равно больно. — В каком смысле? — Это было бы продуктивнее. Вы могли бы вдвоём подготовить первый танец молодожёнов или… или ещё что-нибудь. Его голос даёт нехарактерный надлом, когда он замечает, как открытая улыбка Антона увядает, жухлым воспоминанием слетая с его губ. Арсений зябко ведёт плечами, как будто в студии действительно стало холоднее, но нет. Это его персональный обогреватель выключили, он у него, оказывается, на голосовом управлении. — Что тебе наговорили? Антон смотрит на него снизу вверх, но почему-то Арсений всё равно сжимается под его взглядом. — Рассказали, почему ты так хотел научиться танцевать, — как можно беззаботнее отвечает он. — Не думаю, что соврали — ты бы не стал отпрашиваться у Стаса просто так. Антон порывисто поднимается и сразу тянет руки ему навстречу, но Арсений отскакивает от прикосновения. Он слишком хорошо помнит эти горячие ладони, сейчас они могут даже не обжечь — испепелить. — Как глупо получилось-то, — сокрушённо качает головой Антон. Действительно. — Действительно. — Арс, мне правда нужно будет танцевать на свадьбе, но я не женюсь, — выпаливает он, заглядывая в глаза. — Моя сестра выходит замуж, и она попросила меня тоже станцевать с ней, снять всё хотела красиво для семейного архива. А ты сам видел, я ничего не умел — разве я мог её подвести? Арсений хмуро поджимает губы. Поверить Антону хочется бесконечно, но один раз он уже ушёл с головою в омут, а выброшен на берег оказался здесь. — Не знаю, почему не рассказал тебе. — Запал Антона угасает так же быстро, как разгорелся, и голос проседает почти до шёпота. — Наверное, счёл несущественным. Или потерял голову, я же ни о чём, кроме тебя, думать не мог. Он снова пытается приблизиться, и в этот раз Арсений не убегает. Только цепенеет в объятиях, чувствуя себя пойманным, когда Антон обхватывает его руками. Но ловушка это или самое безопасное место в мире, понять пока не может. Уже на грани слышимости Антон шепчет ему в висок: — Я никогда не собирался обманывать тебя. Я очень в тебя влюблён. — С этим признанием он жмётся поцелуем к волосам. — Только в тебя. Арсений ёрзает в его руках, плотно зажмурившись и не доверяя своему голосу. Его глупое сердце уже рвётся ответным признанием, доверяя Антону безоговорочно и точно зная больше, чем он сам. Он обнимает его в ответ. — Прости, что расстроил тебя, — облегчённо выдыхает Антон. — Я такой дурак. — Я тоже в тебя влюблён, — невпопад отвечает Арсений. Он жмётся носом в ямку между ключиц, ещё не готовый встретиться с Антоном взглядом, но точно знающий, что теперь у них будет на это время. Будет время признаться, как глупо поверил сплетням и как надумал ерунды, как жалел себя и как отчаянно хотел, чтобы Антон его любил. Антон мягко отстраняет его, улыбаясь одними глазами, и уже пробует наклониться за поцелуем, но Арсений останавливает его. — Ответишь мне на один вопрос? — Конечно, я хочу, чтобы ты поехал на эту свадьбу со мной. Арсений вспыхивает, краснея, кажется, до самых кончиков ушей. — Не этот вопрос, Антон, — смущённо бормочет он. — Я тут собирался глазками стрелять, обстановку разряжать, а ты! — Ну всё, всё, — смеётся Антон, поглаживая его по спине. — Давай ещё раз, сделаем вид, что я ничего не слышал. Арсений на это сопит возмущённо — совсем не восторженно, как может показаться. — Ответишь мне на один вопрос, Антон? — Конечно, Арсений. — Ты знаешь, я никогда не умел танцевать кадриль… — начинает Арсений, делая паузу на кокетливый взгляд из-под ресниц. — Но мне кажется или я тебя всё-таки закадрил? Антон закатывает глаза и наконец целует его. На этот вопрос Арсений и сам знает правильный ответ.