После бала

Обаятельный, общительный и юный Пушкин, едва появившись в парадной зале, уже успел привлечь к себе внимание барышень. Было в нем что-то необычное, заставлявшее женскую половину млеть, ахать и быстро махать веерами, а его одноклассников — выдумывать новые поводы для саркастичных ухмылок и темы для обсуждения после отбоя.  Особенно много замечаний у его соседа — застенчивого и закрытого Ивана Пущина, который только успевал глазами выслеживать торчащую копну темных кудрей из толпы и натягивать улыбку в попытках ретироваться в какое-нибудь тихое местечко. Ну не поклонник он балов. И девушек почему-то тоже.   Наивно и невинно правильный, "Жано" на язвительные подколы друзей, в особенности Саши Пушкина, свято твердил, что ему это все не надо. В 14 лет о девушках думать было рано, в 15 ему была важнее военная карьера, в 16 было «ну Саш, какие танцы на балах, я же как медведь, Господи!», в недавние 17 все слилось в совокупность "бредовых", по мнению того же Саши, причин, чтобы не влюбляться и не ухаживать за дамами, иногда возникавшими в стенах лицея. Каждый раз его друзья, Пушкин и Данзас, брали на себя роль благодетелей, таща недовольного Ваню в забитый людьми зал. Он, в ответ, выразительно крыл на идеальном французском на чем свет стоит, но противостоять все-таки не мог.    Балы в Царскосельском лицее проводились исключительно редко, но сразу же становились главной темой обсуждения за неделю до и неделю после. В такой счастливый вечер огромные ворота — граница маленького лицея с большим светским миром — распахивались, и одна за другой из карет выглядывали воодушевленные барышни, а из окон комнат в ответ показывались не менее довольные лицеисты. Запертые в исключительно мужском обществе, они ощущали возможность уделить внимание женскому полу глотком свежего воздуха. Особенно для завтрашних выпускников, которых вот-вот ждет карьера, и, разумеется, яркая свободная жизнь. Только вот не всем нужен был именно этот воздух.   Когда место эскапизма для несчастного Вани Пущина нашлось, ему снова стало вдруг необходимо выследить в толпе маячок в виде макушки Саши. Просто чтобы не нервничать за то, что его сердечный друг опять соизволит что-нибудь вытворить. Чтобы было, если что, с кем сбежать. Тот, в свою очередь, уже кружился в танце с миловидной девушкой и о чем-то беседовал с ней, расплываясь в своей фирменной улыбке во все 32 и заставляя собеседницу смущаться. «Вот черт ведь умелый» — ворчал Ваня про себя, параллельно расстегивая пуговицы неудобного кителя и жадно вдыхая доступный воздух. Когда он поднял взгляд, его взору представилась картина, словно списанная из приторных французских романов, печатавшихся в самых безвкусных журналах: Александр прижимает даму за талию к себе, незатейливо быстро целует в губы, кланяется под конец танца и расплывается в толпе вместе с новой пассией.  Ваня сколько угодно мог оправдывать свои пунцовые щеки и нехватку воздуха душным помещением, социофобией и миллионом других глупых причин по типу минутной горячки, но настоящая причина предательски проявлялась в крепко сжатых кулаках и противном чувстве в груди. В горячке так что-то под ребрами больно не скручивается и не рвется наружу — Пущин злился и ревновал. Но дальнейшие попытки проследить за "романтиками" скептическим и укоризненным взглядом прервал возникнувший из ниоткуда Костя Данзас. Тот, засранец, тоже был не бальзамом на душу для одинокого Жанно, неудачно подобрав момент похвалиться следом алой женской помады на щеке.  — Жанно-о! Жан! Ваня-я-я! — тянул довольный парень, — Соизволю спросить какого такого хуя вы тут один?  — Кость, не до тебя. — выцедил Пущин, стараясь разглядеть за высокой физиономией свой маячок в толпе. Не дай бог этот кудрявый ловелас сбежал, оставив своего верного лучшего друга ждать его, как прирученная собачка, в зале. Ревность брала над ним верх, а мысли вроде «это нормально, ему в будущем нужна будет хорошая жена, не то что тебе, заядлому вояке» уже не справлялись. — Ты Сашу, случайно, не видел?  — Только что разговаривал с ним. — Данзас в секунду стал серьезнее, сменив глупую лыбу на озабоченность. — Он то же самое спрашивал про тебя. Надеялся, что ты наконец-то танцуешь, а ты вон где. — Данзас окинул взглядом Ваню с ног до головы. — Ты как?   Ваня уже успел выдохнуть и совладать со своим телом. Как минимум, переместить всю экспозицию эмоций с лица в голову, дабы разобраться с ними самому, не подавая виду. Был у него такой конек — даже взрыв, бурю, ураган сдерживать внутри, чтобы никто не заподозрил, что у него тоже есть чувства. А то вдруг еще подумают, что слабый.   — Все хорошо, просто душно. Если найдешь Сашу, зайдите за мной, как натанцуетесь. — на этом слове голос все-таки выдал остатки нескрытого скептицизма. — Я буду в парке.   Не дожидаясь ответа, Ваня снова ретировался. Опомнился он только на темной тропинке парка, куда минимум дважды в день выпускали между занятиями, и куда втайне по ночам они сбегали с Пушкиным то от парной скуки, то от бессонницы на двоих, то от вдруг проснувшегося авантюризма Саши и ваниной податливости ему. Все чувства всегда на двоих делили. С 12 лет жизни с одной на двоих комнатной перегородкой они приучились жить как пазл, дополняя друг друга и подстраиваясь, если то требовалось. Пушкинский огонь и вспыльчивость всегда, как ведром воды, окатывала пущинская нежность и непоколебимое спокойствие. Ванину скромность и чувствительность спасала сашина смелость. Стихи Александра всегда находили отклик в эмоциональной составляющей Ивана, а та, в свою очередь, не раз становилась музой юного поэта. Ваня, в силу предельной осторожности и робости, так долго приручался и привязывался к своему первому другу, что совсем забыл подумать о том, к чему это может привести. Слишком много он для него значил, чтобы можно было себе позволить делить его с кем-то. В каждой своей черте он находил след Саши, в каждой мысли и в каждом действии был почерк юного творца.   Пущин замедлил шаг, уходя в свои мысли все глубже. Свежий воздух приносил новые смыслы и ответы в голову, до которых юноша так старался добраться.  Ваня слишком забылся в немом, невыразимом, по-детски чистом обожании Пушкина. Он им откровенно восхищался, искренне и наивно превозносил его первые стихи, удивлялся его храбрости и жажде свободы. В самые неожиданные моменты взгляд юноши замирал на чертах Саши и подмечал самые маленькие, но исключительно его детали — изящество стана со шпагой в руках на уроке фехтования, растрепавшиеся недовольные кудри по пути на утреннюю молитву, отражение солнечного луча в серо-голубых кристальных глазах, ямочки от улыбки. Ваня невольно фиксировал каждую деталь, но не позволял себе восхищаться сильнее и больше. Он так боялся полностью расплыться в Саше, во власти его друга над ним, что именно это и случилось. Пушкину можно было все, Ваня бы все простил, сгладил все углы, нежно и ласково успокоил, забыл бы про всех, в том числе про себя.   Даже если прощать было нечего, потому что сам Саша относился к нему с таким же трепетом, как к хрупкой фарфоровой статуэтке.   Каким бы активным, взрывным Пушкин бы ни был, в конце концов вечером он возвращался в комнату — в родную тишину и размеренность. Пересекая дверь комнаты своего соседа, Саша всегда оставлял свое бунтарство. С Ваней нельзя было просто по-другому, кроме как тихо и аккуратно. Вокруг него всегда создавался вакуум, где даже самый страшный гнев, ярость, отчаяние и злость Саши сходили на нет, под одним только океаном насыщенно-голубых глаз Пущин мог заставить утонуть в глубине этих волн, залечь где-то там на дне и смотреть на мир с такой же всепоглощающей любовью, как делает это он.   Пушкин обожал своего друга, обожал всего полностью и беспредельно сильно. Трепыхался, волновался за него, вопреки своей натуре учился заботиться и боялся увидеть в ваниных синих океанах хоть небольшой темный полутон разочарования. Саша так откровенно и по-детски обожал. При всей своей поэтично-эмпатичной мудрости строил утопические планы на будущее, хватал друга за руки и клялся стать знаменитым только ради него, хотя прекрасно понимал, что к черту ему не сдалось мнение напыщенных критиков, когда есть Ваня. И каждый раз, видя неозвученное согласие в выражении нежного лица друга, Пушкин готов был творить больше. Ради своей единственной музы.   На балу он все-таки слишком заигрался с той девушкой. Так старался найти в ней ответ на вопрос «что есть любовь», но очередная попытка оказалась провальной. Ни в одной напудренной кокетке, появлявшейся на глазах Пушкина, не было заветного чувства. Он полагал, что любовь кроется в поцелуях, но даже они не стали разгадкой. Кружась в вальсе с девушкой бледно-розового цвета кожи с рыжими кудрявыми локонами, ему казалось, что он был близок, что вот-вот он узнает что-то, что раскроет в нем заветное чувство любви. Но чего-то все равно не хватало. Например, веснушек, двух темно-синих океанов, лицейской униформы и имени "Иван Пущин".  — Константин! Данзас! — Саша окликнул своего друга, приметив его в толпе. Тот обернулся в ответ. — Ты Пущина не видел?   Пушкин самым должным образом сопроводил девушку до ее родителей, сбросив с себя бремя быть занятым ею весь оставшийся вечер. Мысленные терзания вымотали его не меньше, чем танцы, и единственное, о чем он свято грезил — вернуться в комнату и рухнуть на кровать. Безусловно, этот процесс не мог случиться без его верного соседа.  — Я его еще давно из виду потерял. Небось наконец созрел до танцев и сейчас ухаживает за какой-нибудь премилейшей барышней! — ответил Данзас и направился в сторону своей дамы.   Пушкин лишь многозначно кивнул в ответ. Не созрел Пущин, и Саша это прекрасно знал.   Парень накрутил несколько кругов вдоль и поперек зала, чтобы убедиться, что знакомой огненной макушки тут нет. Следом он прошмыгнул среди толпы к выходу из корпуса, все так же бегая глазами по сторонам. Сердце в груди забилось сильнее от одной только мысли о возможности потерять Ваню. Саша слишком привык воспринимать их дружбу как должное, что, только лишившись этого на пару минут, осознал, сколько же Пущин для него значил. Александр выбежал в парк, по пути спрашивая у знакомых, не видели ли они его Жано. Те лишь мотали головой — сбежавший с бала рыжий парень мало кого волновал, кроме самого Саши. «Блять, — выругался про себя Пушкин, переводя дыхание, —Вань, найдись, пожалуйста». Что-то подсказало ему резко обернуться, и, мотнув головой, он встретился с двумя удивленно-задумчивыми синими океанами, блестевшими не то от звезд, не то от вытекшей из них части тех самых океанов. Рыжий юноша стоял как вкопанный, в его приоткрытых нежно-алых губах застыл вопрос «Что ты делаешь именно здесь?».   Сашу что-то сильно кольнуло в грудь, мелькающей звездой в голове пронеслась и застряла мысль: «J'ai trouvé mon amour là où je ne m'attendais pas à le trouver — juste devant moi». Оказывается, ответ его загадки всегда находился рядом с ним — жил за стенкой, сидел с ним за соседней партой, сбегал с ним по ночам в парк, прикрывал его перед строгими учителями, аккуратно вытирал его кровь после очередных стычек с одноклассниками. Оказывается, любовь, которую Пушкин так отчаянно искал, всегда жила в мягких рыжих кудрях, в океанах голубых глаз, в веснушках, в розовом румянце на бледных фарфоровых щеках, в родной улыбке. Разгадкой было одно имя — «Ваня Пущин». Он любил, он безумно любил его все это время.  —Sasha, qu'est-ce que tu fais ici?— французский в обстановке еле освещаемого парка, блеска звезд и отдаленно-тихих звуков бала идеально дополнял атмосферу. Ваня до сих пор не шелохнулся с места, оставшись прожигать друга взглядом и лишь часто моргать. — Allons dans la chambre. Je suis si fatigué. — на выдохе прошептал Пушкин, опуская взгляд. Он догадывался, наблюдателем какой картины на балу стал Пущин. Иначе бы в темно-голубых глазах напротив не читалось бы столько печали и разочарования.   Ваня хотел было что-то промямлить, но его перебил резкий хват руки Саши на своем предплечье, настойчиво тащивший его ко входу в корпус лицея с комнатами мальчиков. Пущин молча поддавался и шел следом за другом, обещая себе как-нибудь потом высказать ему за это, но не сейчас. Сейчас даже через плотную ткань кителя и рубашки было слишком хорошо чувствовать жар руки. Ване стало интересно, каждое ли прикосновение Саши было таким правильным и нужным, всегда ли отзывалось благодатным огнем?   Вместе парни молча дошли до длинного коридора, соединявшего все комнаты. Каждый шаг в тишине пустого здания отзывался ритмичным эхом — все сейчас веселились на балу в другом корпусе, на этаже не было ни души.   Молчание первым решил нарушить Ваня:  — Ну, как бал прошел? — подпалил фитиль и для себя, и для Саши.   Прокручивая в голове сцену поцелуя друга и какой-то девушки среди толпы, Ваня разогнал в себе внутреннюю злость. Конечно, внешне в выражении лица рыжего ничего не изменилось, но Пушкин-то за столько лет уже узнал Пущина как облупленного. Научился чувствовать то, что Ваня умело запирал внутри.   А Пущин ужасно завидовал девушке. У него в голове не укладывалось, как его друг мог так легко променять его на какую-то даму. Зачем она вообще ему нужна, если есть Ваня? Он ведь не хуже той кокетки, верно? Он ведь сможет обеспечить другу все и даже больше, чем она — свою любовь, радость, счастье, поддержку, восхищение, свои губы, в конце концов, себя самого!   — Прекрасно, Вань. — Ваня поморщился, в сто-какой-то-там раз представив злосчастную сцену. — Но ты прекраснее.   Ваня замер на ходу, заставив Пушкина одернуться и повернуться лицом к ошеломленному другу.  — Qu'est-ce que tu viens de dire? — промурлыкал Пущин. — Tu as dit que tu étais plus belle. Блять… — Саша смущенно отвернулся, увидев, как его рыжий друг покраснел до кончиков ушей. Пушкина, к сожалению, не научили сначала думать, а потом только говорить. Но, видимо, тормоза насовсем отпустило у обоих, когда Ваня выпалил:  — Plus belle que cette coquette avec laquelle tu as, avec contentement, embrassé sous mes yeux? — Вань, я… — но договорить Александру не дали.  — Sasha, tu sais que je suis prêt à tout pour toi, je ferai tout ce que tu me demanderas. Alors pourquoi as-tu besoin d'elle?! — Пущин завелся с полпинка, эмоциональный.  — Вань, я тебя представлял. — Пушкин опустил глаза в пол, как нашкодивший котенок. То ли из-за того, что целовался с какой-то девушкой на глазах у любимого друга, то ли из-за того, что только что буквально сказал этому самому другу, что хотел поцеловать именно его.  — Так что же тебе мешало-то блять! — кажется, тот был уже на пике эмоционального безумства и забыл, что такое "думать и переваривать слова". Даже Саша никогда не видел рыжего таким заведенным.   А сейчас-то уже и не мешало ничего.  Отчаливший в припадке своей злости от реальности, Ваня чувствует, как его впечатывают в бетонную стену коридора. Мгновение чтобы опомниться — и чужие губы накрывают его. После звона в ушах настала громкая тишина, земля ушла из под ног и единственной точкой опоры осталась крепкая рука Саши, державшая его за плечо. Пушкин все-таки был каким-никаким мастером поцелуев с девушками, но Ваня — это совсем другое. Тут нельзя быть слишком настойчивым и игривым, как он это делал обычно. С Ваней нужно было аккуратно, трепетно, как бы спрашивая: «Жан, можно? Жан, тебе нравится? Жан, позволишь больше?». И он в ответ молча соглашался на такие же молчаливые вопросы, приоткрывая алые губы, закрывая глаза и трепеща ресницами: «Саша, тебе можно все».   Все чувства на двоих делили всегда, и сейчас, прижимаясь друг к другу запретно близко, обжигаясь каждым касанием, с Вани сдергивают китель, неуклюже расстегивают верхние пуговицы свободной рубашки, ведут по стене до двери комнаты, не разрывая сладкий поцелуй. А тот, в секундные перерывы для отдышки, только успевает сбивчиво шептать «Sasha, ne t'arrête pas», «Sasha, je t'aime». А Саша млеет с этого, как влюбленная кокетка на балу — никто ему не нужен так, как Ваня. Ничего он не хочет слышать так, как его сбивчивый французский, тихие выдохи и ахи. Парни и сами не заметили, как оказались в беспорядочной комнате Пушкина. Не заметили, как уронили все книжки с полки, пока Пущина туда впечатывали очередными глубокими поцелуями, как смели со стола все исписанные листы бумаги, пока Ваню там же и раздевали. Юность, любовь и желание все простят.   Опомнились, сидя на кровати с расстегнутыми рубашками и брюками — Саша резко остановился. Пущин поднял на него затуманенные от удовольствия глаза и поймал на себе неизмеримо влюбленный взгляд. «Ты бы знал, сколько раз я мечтал об этом. — прошептал Пушкин. — В жизни ты гораздо красивее, чем в моих фантазиях». Ваня в ответ залился уже неизвестно каким по счету слоем румянца, закрыв лицо ладонями, откинув голову и поддавшись ближе, мол, «смотри, Саша, сколько тебе позволено — дерзай!». Пушкину много намеков не надо было. Он расцеловывал шею, ключицы, родинки и веснушки на теле любимого Вани, старался в каждое прикосновение вместить всю свою любовь — как он был благодарен за то, что его Пущин тут, рядом. Рыжий лишь тихо вздыхал и охал, все еще стесняясь полностью показать степень доставляемого ему удовольствия. Он уже очутился полностью под Пушкиным, позволяя ему распоряжаться процессом и доверяя себя всего и полностью, но жутко смущаясь реакции своего тела. В темноте маленькой комнаты Ваня заливался румянцем, прикусывал губу, изгибался, поддавался ближе, жаждал большего — «Саша, милый, покажи, что я любим и нужен». Оба понимали друг друга без слов, а сейчас учились чувствовать и тела друг друга — изучали неловкими касаниями, ласкали, стирали грани дозволенного. Саша дорожкой из поцелуев спустился к прессу друга, опаляя его нежным горячим дыханием. Жар расплывался по телу Вани, завязываясь в крепкий узел и пульсируя редкими приятными спазмами где-то внизу. Ваня стыдливо сжал колени — смущался, кот.  — Жан, mon amour, позволь… — Саша слегка прикоснулся к колену, ожидая разрешения. Он прекрасно знал, какой Пущин ранимый в жизни, но как тот любит все держать в себе, скрывать и справляться со всем сам. Пушкин так хотел дать ему возможность довериться полностью, выплеснуть эмоции, получить удовольствие.   С томным выдохом Ваня, лишившийся возможности управлять своим телом, осторожно кивнул.   Рыжий был уверен, что сойдет с ума от переизбытка ощущений. Касания Саши там ощущались такими правильными, что сдерживаться становилось все сложнее.  — Вань, расслабься, поверь мне, все будет как никогда лучше. — бархатно шепчет Саша, целуя фарфоровую кожу внутренней стороны бедра.  И Ваня верит. Ласково, аккуратно, словно боясь спугнуть все происходящее, кладет руку на кудри Пушкина, перестает сдерживать тихих стонов. А тот внимает и наслаждается — все-таки не фантазия, а его милый Пущин собственной персоной.  — Блять, блять, блять… — заходится Ваня, чувствуя скорую разрядку. Пушкин, как зная, специально замедляется, дразнит. — Sasha, s'il te plaît, plus vite…   Сашу много раз просить не надо. Доделывая последние пару движений, он вновь возвращается к губам, оставляя поцелуй, завершающий их небольшую тайну.  — Je t'aime, ma Vanya. — шепчет Пушкин, растягиваясь в счастливой улыбке. — Je t'aime, ma Sasha. — усталым, но довольным голосом мурлычет в ответ Пущин. — Ne danse plus avec elle, s'il te plaît. — не упускает возможность припомнить сашину "провинность", но делает это в своей манере — нежно и с огромной любовью.     Как-нибудь потом они обязательно приберут тот бардак, который натворили в пушкинской комнате. Как-нибудь объяснят Данзасу, куда они оба пропали с бала. Как-нибудь на выпускном станцуют, вдали от всех, вместе заветный вальс и подарят друг другу запоминающийся поцелуй с привкусом вина и грядущей взрослой жизни.