Lovers&losers

Любовники. Самое мерзкое слово для Дитц. Она достаёт сигарету в его ожидании, обхватывает тонкими губами, затягивается – злобно, глубоко. Любовники. Так они себя называют. Они идеально подходят друг к другу, они – тот тип отношений, где страсть решает всё, ведь её слишком много. Они понимают друг друга с полуслова, предугадывают желания и предвосхищают просьбы. Им так хорошо вместе, что, наверное, даже не нужно слов. Лидия смотрит в зеркало, отводит руку в сторону, выдыхает едкий дым. Она не помнит, когда это началось. Когда этот притягивающий несчастья мертвец вдруг стал для неё кем-то большим. Большим, чем просто… любовником. По ночам она воет в подушку, бьёт кулаками в мягкую ткань – она не понимает, не может принять, как же так? Как это получилось? Он – тот, кто сломал её жизнь, почти разрушил её семью, тот, кто шантажировал, угрожал, принуждал, заставлял выйти замуж, в конце концов! Кто подшучивал, запугивал, веселил, злил, кто был с ней грубым, ехидным, жестоким или снисходительным, кто делился советами, иногда помогал, иногда, наоборот, добавлял проблем… Всё, что угодно, но – не любил. А Лидия любила. Одинокий тёмный подросток, всё свои чувства отдавший монстру – превосходный сюжет для книг, на которых она выросла. Ну кто бы мог подумать, что всё обернётся так? А с другой стороны – жизнь для неё не имела смысла, живые не представляли интереса, Лидия Дитц, в свои восемнадцать побывавшая у многих психотерапевтов, – подвержена тревожности, паническим атакам, депрессии средней тяжести, а ещё, в чём Дитц убедилась и сама – неслабому такому мазохизму. Стокгольмский синдром, любовь к чудовищу, глупая наивная девочка, которая никогда не сможет жить в обычном мире. Её просто не примут. Её не понимают. Даже её родители, поэтому Дитц и держится за такого монстра, как он. Он всегда приходит около девяти, поэтому когда минутная стрелка часов достигает цифры двенадцать, она оборачивается, уже зная, что он сидит на её кровати. Такой же, как и всегда. Взъерошивает руками свою выцветшую зелёную шевелюру и растягивает в усмешке губы. — Привет, детка. Щурится с предвкушением, а Лидия бросает сигарету на пол и идёт к нему. Она любит его. Он заставляет её трепетать, он дикий, загадочный и непонятный, ей хочется его, его всего, узнать, разгадать – Лидия Дитц любопытна, она любит всё тёмное и запретное. И он такой же, как и она, изгой-одиночка, нашедший в себе силы противостоять обществу, которое его не принимает. И Дитц тянется к нему, она хватается за него, желая найти успокоение и принятие. А может, всё дело в его натуре – он лжив и лицемерен, хитёр, – он обнажает все худшие качества Лидии, делая их ещё ближе. И, вишенка на торте – он также безумен, как и она – не в себе. Любовники. Холодные руки касаются горячей выгнувшейся спины, заламывают назад тонкое запястье. Он накрывает своими губами её губы, жадно слушая чужое дыхание – рваное, с присвистом боли, такое тёплое, ему незнакомое. Он прижимает её к себе ещё крепче, не замечая, как сильнее заламывает руку. — Я так скучал, крошка… — сиплый шёпот в ухо. — давай ещё раз… Лидия соглашается. Его грубость и боль приносят то горькое наслаждение, что оседает безумием в глубине его зелёных сверкающих глаз. Его действия ей знакомы, она жаждет их и знает, что ни один другой… любовник не мог бы дать ей того же. Толчок за толчком, она цепляется ногтями за его плечи, сжимает его бёдрами, дышит сипло, запрокидывая голову. Он близок. — Господи, детка… да, ещё раз… чёрт, ты так хороша… Страстный поцелуй отвлекает её всего остального, она подаётся ближе к нему, стараясь изо всех сил, она знает, что ему нравится. — Хорошая девочка… Иногда после этого он остаётся. Но только когда и правда скучал, или хочет ещё раз, но даёт Лидии отдохнуть – его любовница живая, смертная, её легко сломать, вымотать, а покалечить ещё легче. Тогда они чаще всего выкуривают одну сигарету на двоих, сидя на холодной крыше, и болтают о чём угодно. — …позавчера, Лидс, ты даже не представляешь, что там было… Джуно просто в истерике билась, всё загробное Бюро вокруг неё носилось… А если его не бывает совсем долго, он даже успевает соскучиться по своей “хорошей девочке”, – как Лидия обожает эти моменты! – и начинает интересоваться её жизнью. — Ну, а как у моей детки дела? Что там в школе? Никто не обижает? Она рассказывает, а он слушает, положив голову ей на колени, выслушивает подростка терпеливо, с интересом, но, несмотря на всё это, они – всего лишь любовники. И он всегда уходит, никогда не оставаясь на ночь. Лидии грустно, она тонет в тоске, она живёт лишь теми днями, когда он рядом. Подросток, она всё же задаётся этими вопросами: почему он не любит? Почему он не чувствует того же? Часами стоит перед зеркалом, рассматривая себя, злясь, отчаиваясь и раздумывая: что в ней вообще может привлекать? Лидия красива. У неё густые чёрные кудри, которые он так любит, у неё бледная нежная кожа, на которой так быстро остаются синяки от его хватки. У неё тонкие черты лица, изящные запястья, тёмные синяки под глазами, делающие её образ ещё более мрачным. У неё красивое тело, она красит губы ярко-алой помадой, подводит глаза тушью, она была бы идеальна, не будь в её образе столько тёмного. Она заботлива, терпелива, внимательна, у неё много прекрасных качеств, но самое главное – Дитц живая, она умеет любить. Дитц живая. Это её главное оружие. То, что, наверное, и привлекает его в ней. Так думает Лидия. До тех пор, пока он вдруг не исчезает. Совсем. Она привыкла, что его не бывает подолгу. Она привыкла к его молчанию о причинах. Она привыкла к его внезапным появлениям. Но к одиночеству привыкнуть так и не смогла. Так и должно быть, думает Дитц, они – всего лишь любовники. Любовники. Невыносимо горячая вода льётся из душа над её головой, обжигая уже покрасневшую кожу. Лидия моргает, обнимает руками колени, прижимаясь к холодной стене, не в силах выключить воду. Прекратить эту боль. Его всё нет. День за днём, апатия и пустота, тихие замечания отца, молчание мачехи, большой дом с привидениями, который без него как будто бы опустел. Лидия вонзает ногти в ладони, глубоко, до выступившей крови, даже не замечая этого. Она знает, что есть три слова, которые дадут ей то, что она хочет, но… призвать его? Где-то в глубине души всё ещё вспыхивает крохотной искоркой страх, похожий на ощущение холодной хватки на локте, на безумием сверкающие глаза, на чужое кольцо на её пальце. Она приходит в себя от резкой боли, склоняет с удивлением голову, чтобы обнаружить ярко-алые капли на месте полукруглых ранок от ногтей. Дитц закусывает губу. Ну конечно. Чёрт. Через час она уже сидит на своей кровати, рассматривая небольшие порезы на тонкой, с выступающими синими венами кисти. Капли стекают по коже, капают на пол. Она прижимает руку к груди, крепче, не замечая разводов крови на чёрной рубашке, и улыбается криво, горькой, нездоровой улыбкой. Но этого недостаточно, чтобы почувствовать то, что он даёт ей. День за днём, и его всё нет и нет, и на руках Лидии появляются всё новые и новые порезы, а поверх белой рубашки каждый день – чёрный пиджак, чтобы их скрыть. Не дай бог, увидит отец. Или Делия, что ещё хуже. На губах появляются ранки от зубов, и она всё чаще задерживается в душе, подолгу не выключая обжигающе горячую воду. Лидия Дитц зависима от боли. Лидия Дитц зависима от него. И, наверное, если б она захотела разобраться в этом, она поняла бы, что зависима, в первую очередь, от тех ярких ощущений, что ненадолго приоткрывают окно, позволяя свету проникнуть в её тёмную комнату. Но думать об этом не хочется, всё, что она понимает – Лидия Дитц скучает по своему… любовнику. И когда она уже совсем отчаивается, когда становится сложно держать канцелярский ножик в руках, когда в глазах собираются злые слёзы, и она, сидя на полу, склоняется над кровоточащей рукой, – он приходит, она слышит это. — Это ещё что такое, детка?.. Ножик падает в мягкий ковёр. Почти неслышно. Лидия оборачивается, смотря вверх, на него. В глазах вскипают слёзы. Он почти разозлён, опускается на колени рядом с ней и крепко перехватывает её руку. — Это не то, что ты думаешь, — шепчет она. — я не хотела… Он смотрит молча. Сжимает зубы. Лидия видит в его глазах почти отвращение. Непонимание. — Ты пыталась покончить с собой? Она качает головой, с отчаянием кусая губу. — Тогда что это? — всё ещё рычит он. Лидия молчит. — Тебя долго не было, — наконец отвечает она. И, через боль, слёзы и унижение находит силы всё-таки выдавить. — Я скучала. Она ждёт, что он отвернётся. Встанет. Исчезнет. Просто оставит её один на один с этой тишиной и беспомощностью. В конце концов, они – любовники, и друг другу ничего не должны. Лидия закрывает глаза. А он поднимается на ноги. Но не уходит. Она чувствует себя такой невыносимо глупой и виноватой, сидя на полу, пока он, найдя где-то бинт, сидит рядом и молча заматывает её руку. Её эмоции всегда ей мешали. — Если я умру, я перестану всё это чувствовать? — шёпотом спрашивает она, пряча покрасневшее от слёз лицо в коленях. — Может быть, — он прикуривает сигарету. — но мне бы не этого не хотелось. Солнце заходит, освещая всхлипывающую Дитц. Она внезапно вздрагивает, ощущая, как холодная рука обхватывает её за плечи, притягивает чуть ближе, бездумно гладит по волосам. Не ушёл. Дитц поднимает голову. — Прости, — шепчет она. Её любовник только машет рукой. Лидия опускает глаза на плотный белый бинт, слыша в ответ почти сердитое: — Глупая. Они так и сидят около кровати, обнимаясь, пока ночь окончательно не скрывает их в темноте. Он не уходит. И совсем уже поздно, когда Дитц засыпает на его плече, он аккуратно поднимает её на руки и опускает в кровать. Она проснётся под утро, увидит белый бинт, вспомнит все действия своего любовника, и, наверное, на мгновение почувствует то, чего ей так не хватало. И покажется, что это тёплое чувство в груди вызвано ей, заботой.