О неловкости

Гермес делал пугало. Не то, чтобы для выдачи даров и прочих полезных вещиц это было необходимо и вообще важно; не то, чтобы Мел не разберётся, куда бросать деньги и сколько что стоит; не то, чтобы у самого Гермеса была куча свободного времени, которое он не знал, как потратить. Нет. Он просто скучал. — Это и есть?.. — Афина стояла над душой недолго, всего пару минуточек, а Гермесу уже хотелось сбежать в тёплый и уютный Асфодель. Увы, туда ему нельзя. Так что он продолжил стучать молотком, прибивая доски крест-накрест и прикидывая, хватит ли краски и ткани.  — А, да, он и есть, ты ж сама видела, когда к Загу спускалась, не? — спросил он, накинул на “плечи” пугала неровно оторванный кусок парусины, найденный на одном из кораблей-призраков. Там вообще хватало полезных материалов, а ещё можно было иногда встретить тот-самый-корабль, но пока что, увы, не везло.  Афина пожала плечами, под шлемом выражения лица не было видно. — Никогда его внимательно не рассматривала. — Зря, — прямо ответил Гермес и финальным штрихом нахлобучил пугалу на голову шляпу. Тоже где-то стащенную, хотя, если бы он попросил, то Харон не отказал бы дать свою. За неё Гермес ему бы все сокровищницы обчистил, честное олимпийское! — Вообще-то он красивый. Афина промолчала, но молчание это было настолько непонимающее, что лучше бы вместо неё заглянула Афродита, она хотя бы умела найти подходящие слова, когда от тоски хочется напиться нектаром до беспамятства. — Передай послание на Распутье, — наконец буркнула Афина, сунула клочок папируса и исчезла с громким звуком боевого гонга. Гермес поморщился, сунул передачку в сумку и отошёл немного, чтобы оценить результат. Сандалии нетерпеливо летали вокруг, голые ступни колол снег, но иногда можно ведь и остановиться. Пусть ненадолго, пусть скоро снова нужно отправляться в путь — Гермес знал, что не устоит ни по своей сути, ни по зову долга. Только вид нелепого смешного пугала воскрешал в памяти совсем другие образы, реальные, словно это было вчера или даже сегодня утром.  Гермес не соврал, называя Харона красивым — для него он и был таким. Под необъятной хламидой и перезвоном монет скрывались отзвуки первозданного и первородного Хаоса, песнь матери Никты, нечто непостижимое ни богами, ни смертными. Гермес не считал себя особо умным, скорее уж сообразительным и внимательным, а ещё дотошным, за что его, наверное, однажды и подпустили ближе. Сухие длинные пальцы Харона одинаково крепко держали весло и самого Гермеса, ловко развязывали хитон и касались кожи одновременно смертным хладом и жаром желания. В его руках Гермес превращался в тлеющий уголёк и цеплялся за шею, срывал бряцающие цацки и целовал на вид пергаментную кожу без капли брезгливости. Харон был неприступен, но стоило отыскать к нему ключик — и, о, какие бездны в нём скрывались!  Не счесть раз, когда Гермес ради него останавливался, замедлялся, учился быть терпеливым. Очень трудно терпеть и не двигаться, между прочим! Особенно когда хотелось большего, но Харон оттягивал момент — то ли думал, что Гермес не захочет его, то ли не нуждался именно в физической близости. Глупые мысли Гермес заставил его выбросить из головы сразу, заявил прямо: я желаю тебя! Любого, с черепами, с лодкой, с дымом и хрипами, они тоже очень сексуальные! Харон ему поверил. Когда он наконец позволил себя раздеть, Гермес не удержался и присвистнул: мышцы на зависть героям Элизиума и некоторым богам, кто бы мог подумать, что под плащом скрывалась такая красота.  Именно из-за этой красоты Гермес и учился терпению, потому что Харон не любил спешить и всё делал обстоятельно и с чувством, его невозможно было отвлечь или поторопить ни криком, ни мольбами. Особенно внимательно он отнёсся к Гермесу, хотя знал же, что тот не невинная дева, а вот… Хнычь, требуй, упрашивай — ничего не поможет, если Харон решил устроить их первый раз “правильно”, то Гермес мог лишь затыкать себе рот и сдавливать бока Харона изо всех сил, подталкивая его наконец быть грубее. Тогда его заставили кончить одними только пальцами и Гермес от переизбытка чувств даже отключился, а проснулся укрытый плащом Харона и под его лукавым взглядом. Невозможно было не влюбиться в него повторно, стоило увидеть, как этот негодяй с голым торсом и восхитительными руками опирался на весло и выпускал дым сердечками в его, Гермеса, сторону.  Ох, чего они только с тех пор не вытворяли! Харон прятал Гермеса под плащом, когда привозил товары в Дом, и они тихо целовались в тени колонны, понимая, что все обитатели знают, но молчат, и это лишь усиливало азарт не попасться. Они сплавлялись вместе по рекам, пересекались в самых неожиданных местах, миры были открыты для них, для одного — Подземный, для другого — смертных. Гермес таскал для Харона земные украшения и драгоценности, а Харон расстилал ковры на элизиумском берегу и брал Гермеса совершенно бесстыдно и жёстко. Пару раз Гермес даже голос сорвал! Травинки на влажной коже и стёртые колени того стоили, честно-честно. Гермес обожал смотреть снизу вверх на Харона, который окутывал их двоих плотным дымом, а в глубине его глазниц загоралось для кого-то (не для Гермеса!) потустороннее пламя. Их любовь не была в прямом смысле сексом, ну, понимаете, ментальная близость и ловкость пальцев, да? Гермесу совсем не было стыдно извиваться и кончать просто от того, что Харон позволял к себе прижиматься, или от простых ласк во время коротких встреч. Афродита назвала бы его скорострелом, но разве в его случае это оскорбление? Пока Гермес мог сидеть на коленях Харона, шептать ему на ухо всякие глупости и подставляться под ловкие пальцы, которые скользили по члену именно так, как ему нравилось, плевать, как невинно всё это выглядит со стороны искушённой богини любви. Его всё устраивало. И быстрый секс, и быстрые разговоры, и долгие взгляды, в которых он вяз и не хотел улетать.  А теперь из-за Кроноса, будь он неладен, Гермес не мог проникнуть в глубины Подземного царства, и лишь на поверхности, в заражённых чумой и смертью пустых городах был небольшой шанс повстречать Харона, путь на Олимп для которого был закрыт. Именно поэтому Гермес делал пугало. Не ради Мелинои, она уже большая девочка и разберётся сама, на что ей тратить деньги. Ради себя. Он очень-очень-очень скучал.  Пугало молчало, так что Гермес тихо выдохнул вместе с облачком пара: — Хр-рр… — и закрыл лицо крыльями. Вот это сейчас правда было неловко.