Когда вымрет навеки боль

      У Юхена лицо побелевшее, почти серое и напоминающее мрамор, поблескивающий под лунным светом. Тело неподвижное, а руки холодные, каменные, как у самой изящной и вместе с тем могучей скульптуры, где каждый изгиб говорит о силе и величие героя, а взгляд решителен и хмур, несмотря на то, что в глазах нет зрачков. И Юхена легко сравнить с подобной статуей, ведь он всегда храбрый, всегда сильный и всегда самый лучший, подобно полярной звезде, указывающей путь заблудшим. Только вот сейчас эта звезда медленно затухает. И мимолетная мысль того, что безжизненное чёрное небо поглотит этот блеск страшит слишком сильно. Ради кого же тогда сражаться и на чей зов идти? На кого смотреть пусть даже отдалённо?       Юджин прижимается к брату ближе, цепляется подрагивающими руками за край коричневого излюбленного Юхеном пальто, местами чуть потрепанного, особенно после битвы, всё с той же, любовно вышетой, маленькой вышивкой звезды на вороте, которую он сам и вышил...со всей той же любовью и признательностью...Но теперь это пальто было для Юджина не более чем насмешкой, ибо пальто подарил он, ибо брат его ненавидит всё еще, ибо эта старая вещь не более чем плевок в его душу, а не знак того, что его действительно ценят и любят. Юджин знает, что это не так. Ему дали понять об этом очень даже хорошо. Но сейчас... Сейчас обида и боль прошлого не важны, важно лишь то, что тело его брата в его объятьях, важно лишь то, как постепенно холодеет оно в его руках, как всё тише становится дыхание, пока не исчезает, тая в пространстве и сводах огромного подземелья.       В этот момент Юджин жалеет, что сердце у него не железное, обычное человеческое, а потому больно слишком сильно становится в тот же миг, когда он на лицо Юхена смотрит, на его острые скулы, бледную на вид мягкую кожу, с одним единственным шрамом на щеке—единственным изъяном на прелестной картине.       Он давит всхлип, руками проводит по щеке, не обращая внимание на рёв чудовища и шепчет непослушными губами: —Ну же... Открой глаза. Ты не можешь оставить меня. Вот так вот...       Голос в конце срывается на беззвучный вдох. Всё вокруг застывает, погружаясь в ощущение беспомощности и отчаяния, нарастающие с каждым мигом.       Ответа не следует... Зато следуют воспоминания брата... Его предсмертные воспоминания. И Юджин в голос готов зарыдать, вот здесь рядом с братом лечь на землю и подохнуть... Потому что как же так.. Но он смотрит на разгневанное чудовище, смотрит вновь на брата в его руках и боль разрывает сердце на части. Мир трескается, рушится под ноги...       А после он просыпается в холодном поту... Всё в той же постеле. В своей постеле.       Юджин хрипит, хватается за горло рукой и пытается дышать. Только не помогает, не может успокоиться. Зато может позволить одной единственной горячей слезе спуститься по щеке, обжигая точно лава. Это сон.. Просто сон, кошмар, мучавший его всякую ночь после того как он оказался в прошлом. Один и тот же кошмар который он перебороть не в силах, ибо страшно слишком сильно. Ибо память всё ещё свежа, всё ещё болезненна. И кошмар этот напоминает, прокручивается на старой плёнке каждый раз, но не истирается никогда. Лишь становится более ярким.       Он спокойно выдыхает, как ему кажется успокаивается. Только всё это ложь которую он сам себе говорит, покуда в тот же миг вскакивает с кровати на дрожащие ноги. Не удосуживается обуть тапочки, шлёпает так, босыми ногами по холодному полу. И холод помогает, отрезвляет разум,пусть и не до конца.       Неслышно выходит в коридор, а там так же тихо проскальзывает в комнату брата. И выдохнуть может только тогда когда видит его тело лежащее в мягкой постеле, видя как грудная клетка мерно поднимается и опускается, ощущая рукой мягкие волосы, тёплую кожу. Ему, как и все ночи до этого, повторяющиеся из раза в раз, хочется прижаться к младшему брату, обнять его крепко за широкие плечи и шептать в бреду о том, что на этот раз Хён позаботится о нём, не позволит умереть. Да лучше сам умрёт нежели позволит себе пережить потерю брата вновь!       Юджин нервно вздыхает, потирает шею рукой. Наверное сейчас он выглядит до ужаса пугающим... Вот так вот стоя рядом с постелью Юхена и беззастенчиво пялясь на него. Но ощущает он себя не менее пугающе от понимания того, как сильно желает коснуться чужой груди, только бы услышать стук сердца, да отсчитывать каждый, что бы удостовериться. Но он стоит здесь, прикованный к полу, пожираемый ночными кошмарами. Его брат правда жив... Это всё, что имеет значение. Больше ничего. Он всё же вдыхает и тут же вздрагивает от громкости этого звука. Боязливо оглядывается в сторону брата. Не раслабляется, видя его умиротворенное лицо, лишь хмурится незаметно в темноте комнаты. Его брат слишком ему доверяет... Он кажется слишком спокойным, даже не вздрогнул от скрипа двери, как сделал бы обычно стоило кому-то кто не Юджин подойти ближе. Он не обнажил клинок непойми вообще откуда взявшийся, не оскалился и не смерил подошедшего холодным взглядом. Лишь Юджина подпускал ближе, спокойно терпел его касания, улыбался всякий раз, когда он накидывал на него плед... И спал безмятежным снов. Словно и правда доверял... Да возможно так оно и было, судя по воспоминаниям, что он увидел после смерти брата. До сих пор перед глазами всплывает картинка того, как его брат держит в руке телефон, желая позвонить ему. Как его маленький брат, жмётся в постеле, прикусывает губу и какими красными кажутся его глаза.       "Все ради безопасности хена"—горечь чужих слов до сих пор витает в его сознание.       Все ради хена... Вся эта холодность, отстранённость и ненависть— все ради безопасности хена...       От этой мысли захотелось рассмеяться. Юджин плотно снимает тонкие губы, нервно расстирает руки, царапая бледную кожу. А после вглядывается в полутьму комнаты. Невидящим взглядом нащупывает очертания мебели, стараясь таким образом успокоиться. Всегда работало. Но сейчас почему-то не помогло, казалось бы, сделало только хуже—позволило глазам позорно намокнуть от подступающих слез.       Ах, глупый младший брат, желавший пожертвовать собой ради него! Ах, глупый брат, страдающий в одиночестве, неся огромный груз силы. Ах, глупый младший брат, что так натурально притворялся, что ненавидит его! Он ведь поверил, правда поверил. И сколько же слез было пролито по тому, что он не справился со своей ролью старшего брата и защитника, сколько было дней пережито, прячась в тенях старом захудалом домике на окраине города, с вечно пустым холодильником и отключенным отоплением. Сколько было ненависти в отношение самого себя и своей ничтожности, что выражались в безутешных попытках проявить свой собственный ранг!А после и в попытках доказать, что он чего-то стоит, не просто помеха, не просто обуза, а старший брат! Наверное нужно было остановиться ещё тогда, смириться со своим глубоким одиночеством... И просто существовать дальше, непонятым и отрешенным от мира.       Но Юхен сейчас жив, вот он лежит, забывшись в мирном сне. Вот он, живой родной, любимый брат, которого он вырастил, подарил всю свою любовь, когда родители не могли этого сделать.       И эта любовь разъедает его до сих пор.       Оказаться в прошлом было не легче, ещё более мучительно видеть улыбки брата, ощущать его объятья и слышать звон голоса. Несмотря на то, что от каждого действия и движения ощущается правда Юджин не может не ловить себя на мысли о том, что всё это ему кажется не более чем фарсом, спектаклем в театре в котором у него роль шута. Где ему вот-вот скажут :" Это была самая большая шутка, ты так хорошо играл, шут! Твоя вера в эту ложь была уморительно! " Он боится... Что когда-нибудь то отрешение вернётся. Что когда-нибудь его прошлое одержит вверх над всем тем, что он так упорно строит сейчас.       Но от прошлых-будущих травм не уйти. Не спрятаться. Их можно либо лелеять в сердце, попускаясь позорной жалости, либо прятать так далеко как только можешь, зная, что это не поможет и настоящую боль не сокрыть, ...ждать того момента когда всё вырвется наружу, губя его без остатка.       Он это знает, потому что больно всегда. Даже сейчас... Особенно сейчас.       Юджин улыбается горько, качает головой и невесомо тянется рукой к волосам донсэна, желая коснуться их хоть кончиком пальцев. Но отдергивает руку. Качает головой и нежная полная любви улыбка сползает с лица, стекает к ногам и тут же исчезает в темноте комнаты. По телу пробегает дрожь, он нервно вздыхает, ощущая в горле ком. А после переводит взгляд на окно, за которым все так же темно, лишь полная яркая луна, напоминающее око, смотрит на него в ответ, порицая и понимая суть его страданий. Она единственный свидетель его слабостей.       Юджин сутулится делает неслышный шаг назад и желает скрыться в тени своей комнаты, бесцельно смотря в белесый потолок оставшееся время до самого утра. А может и вовсе лучше почитать, или может спуститься к животным?       ... Всё лучше нежели предаваться памяти и прошлой тоске, которой сейчас не должно быть места. И Юджин ощущает себя виноватым, за эту слабость, за то, что неспосбен жить настоящим, за то, что прошлое его всё ещё тяготит, за то, что он вспоминает каждый одинокий день проведенный в борьбе с собой. Но чем ситуация отличается сейчас? Не тем ли, что он всё ещё скорбит по потери будущего, при живом брате в прошлом ныне настоящем? Не тем ли, что ему всё ещё сложно верить добрым взглядам и улыбкам, направленным на него... Сложно верить Юхену даже зная всю правду?       Это жалко. Он такой чертовски жалкий. И это отвратительно.       Юджин последний раз смотрит на брата, на лицо освещённое ярким светом луны, на расслабленные брови. Отворачивается, поджимает губы. Когда-нибудь тоска его уйдёт навсегда. Но сейчас ему слишком больно.       Но боль рано или поздно проходит, становится незримой и мимолётной как лёгкий след... Или быть может полупрозрачная тень. Когда-нибудь и он привыкнет к этому миру... В котором ему всего-лишь нужно было сказать одну единственную фразу, дабы установить связь. Связь о возобновление которой он мечтал годами.       Юджин выдыхает, желает выскользнуть из комнаты брата, забыться в ночном чтение, не беспокоясь, что утром придёться объясняться перед всеми на счёт его синяков под глазами... В очередной раз лгать не краснея.       Лишь в этот раз уйти не удаётся, как его хаватают за руку, да сжимают крепко. И Юджин замирает на мгновение, неуверенно мнётся секунды, прежде чем обернуться, посмотреть на обеспокоенное лицо брата, на то, как он свёл брови к переносице, как пристально осматривает его лицо. —Хён, —хриплый от сна шопот. И Юджин вздрагивает, неуспевая сдержать этот жест. Брат естественно замечает, хмурится сильнее, поджимает губы и на мгновение отводии взгляд.       Юджин привычно отмахивается от грусти и тоски, надевает маску на лицо, с нежной ласковой улыбкой в которой нет места боли прошлого. Проводит большим пальцем по увитой шрамами руке брата. И говорит ласково, подавляя дрож в голосе: —Всё в порядке. Мне просто послышалось, что ты звал меня. Я испугался, что моего маленького донсэна посмел кто-то украсть. Ну знаешь, как в детстве, когда ты ещё учился жить в новой комнате, когда она у тебя появилась, без меня и просыпался каждый час...звал меня, потому что тебе было страшно...ты боялся, что тебя могут забрать, —выходит удивительно натуральный шутливый тон, в котором мелькает тонкий укор-подразнивание. —Прости, что разбудил тебя. Я старался быть тихим.       Юхен молчит, выдыхает и трет второй рукой переносицу. А после так же мягко улыбается, не отпуская его руки. —Всё в порядке, Хён.       Юхен желает сказать что-то ещё, уже было открывает рот, но останавливается в нерешительности. И он видит этот жест, но ничего не говорит. Сейчас слова ему не нужны. Они раздавят его. Точно раздавят.       Юджин кивает. Комната погружается в тишину, зыбкую и глубокую, пожирающую каждый звук : так замедляются часы; исчезает биение собственного сердца и дыхания, утонувшее в шуме в ушах; так исчезают слова, но не мысли, они лишь становятся более вязкими и тягучими. —Я пойду, —язык не слушается, ворочается медленно, пересох. Юджин на это внимания не обращает, осторожно разжимает чужую хватку на руке. Поправляет одеяло брата и отступает на шаг от постели. —Доброй ночи, постарайся хорошо выспаться. И мне всё же жаль, что я тебя разбудил.       Уходит не оборачиваясь, не обращает внимание на лёгкое и незаметное "Хён", канувшее в темноте коридора.       Всё в порядке... Это просто его оплошность, стоило уйти раньше. А что теперь... Теперь... Юджин прикусывает губу, останавливаясь посреди тёмного с чёрными вьющимися тенями коридоре. Не оглядывается назад, хотя хочется вновь удостовериться что всё это не сон. Что его брат жив, а тот сон не более чем кошмар.       Но он знает правду. Всё, что было во сне —память. Всё, что происходит сейчас—настоящее. Но легче от этого знания никогда не становится.       В его комнате луны не видно. Она не освещает его мир серебристым прозрачным светом, лёгким как тюль. Не касается его фигуры, вещей и даже окна. Она оставляет его комнату, погруженную в вечную тьму, позволяя каждой мысли становиться более острой и более страшной. Заставляя каждый страх ощущаться ясно, так же как в детстве. Заставляя сгущаться боль в сердце с неумолимой точностью и нажимом, как если бы ему в печень вонзили нож и прокручивали вокруг своей оси.       Но кроме того мысли о луне заставляют его вспоминить лицо брата, обрамленным этим светом. И он сглатывает.       Юхен при свете Луны казался фарфоровым, бледным. ...Мёртвым.       И Юджин вновь вздрагивает, в очередной раз ощущая желание вернуться назад в комнату брату и схватить его за грудки, всмотреться в глаза и видеть, что они живые, а не те чёрные пустые омуты. Тусклые. Безразличные.       Но он останавливает себя от этого... Сегодня и так произошло то чего не должно было произойти.       Но всё будет в порядке... Это лишь мимолетная огрешность, которую видела лишь ночь.       Ночь сокроет все, заставит забыть и поглотит собой же. Ночь давно поглотила и его, но это правда уже не важно. Он справится, как справлялся раньше. Жаль, что уверенности в этих мыслях у Юджина на самом деле нет, но это тоже мелочи.