Sans appel

      Думал ли Феликс, что ему когда-нибудь будет сложно работать моделью? Никогда. Но работать с Хван Хёнджином оказалось не просто тяжело — это было адски тяжело, отвратительно, унизительно, выматывающе, и приправлено личной вендеттой человека, с которым ты однажды переспал, а потом сбежал до рассвета, оставив только теплую вмятину на подушке и свое фирменное «ну, это было хорошо, пока».       Хёнджин, сука, обещал ему припомнить, Феликс думал, что речь про ехидные комментарии и пассивку с сарказмом. Ага, щас. Этот придурок решил мстить профессионально, с полным шиком модного дома и легальным правом выносить мозг по восемь часов подряд.       Во-первых, он отправил Феликса на уроки дефиле. На уроки. Дефиле. Человека, который родился с модельной походкой. Но нет, Хёнджину, видите ли, не нравилась его легкость, ему не хватало серьезности.       Во-вторых, позы. Боже. Эти сраные позы. Хёнджин морщил нос так, словно Феликс фотографируется не в пробных нарядах, а в мешках для мусора. Фотографы сменялись так часто, что Феликс уже начал путать их имена и просто провожал каждого со слезами на глазах — не потому что ему жалко, нет, просто каждый следующий был шансом, что новый фотограф наконец объяснит Хёнджину, что Феликс не резиновый манекен с функцией сломай-меня-морально-еще-раз.       В-третьих, у Хёнджина был помощник. Этот… Ян Чонин или Айен, так он просил себя называть. Мини-версия Хёнджина, только молодой. Тот был слегка спокойнее, но все равно действовал Феликсу на нервы своим вечным «Хён, я думаю, что…» и «Хён, может, поменяем цвет…» — будто Феликсу мало одного Хёнджина, так ему еще и дополнение в виде Айена прилетело.       Первую неделю Феликс честно шатался по модному дому, как выбившийся из сил призрак, и молился всему на свете, чтобы день закончился раньше, чем его терпение. Он радовался, как ребенок, когда Джисон приносил ему обед, и ровно в семь вечера, с горящей жопой и абсолютно нулевым стыдом, прыгал в такси под ледяным взглядом Хвана, который явно думал о тысяче способов морально убить его завтра.       Со временем, конечно, стало легче. Ну как легче… просто Айен перестал  заебывать и начал хотя бы ржать над его шутками. Они даже пару раз сбежали с уроков дефиле и ели мороженое около Лувра, обсуждая, как Хёнджин умудряется жить с таким уровнем перфекционизма и не самовоспламеняться. В общем, с Чонином было жить можно — пока у того не включалась совесть.       Сегодня была очередная пробная партия рубашек. Очередная — потому что предыдущие три Хёнджин забраковал, со словами, будто сделали их для того, чтобы продавать на сельском рынке, а не в бутиках модного дома.       Хёнджин стоял в центре зала, залитый светом, и выглядел так, будто только что сошел с чужой роскошной постели. Черная шелковая рубашка болталась на нем, открывая вид на ключицы и на гладкую кожу груди.        Широкие брюки низко сидели на бедрах, подчеркивая длинные ноги. Прозрачные очки только усиливали эффект: они не скрывали, а выставляли напоказ его холодные, оценивающие глаза. А эта длинная серебряная серьга... Она болталась, ловила свет, отвлекая внимание на линию его скулы и шеи, на мочку уха. Хотелось схватить его за подбородок, заставить повернуть голову и впиться зубами в эту кожу под серьгой, чтобы слышать его прерывистое дыхание.       Ты пиздатый и красивый, самый сексуальный мужчина из всех, кого я встречал, но твой характер все портит.       — Ты опять недоволен? — Феликс даже не успел переодеться, просто стоял в футболке, наблюдая за ним, и наслаждался каждой секундой его профессионального бомбежного процесса.       — Она сидит криво, — сухо бросил Хёнджин, даже не оборачиваясь. Все внимание к манекену.        — Это ты криво стоишь, — вылетело у Феликса само собой.       Айен, который стоял рядом со стопкой еще нераспакованных образцов, резко вдохнул. Он вообще часто так делал в присутствии этих двух: вдох-ужас-выдох-смирение.       Хёнджин медленно повернулся. Очень медленно. Так медленно, что Феликс на секунду реально поверил, что его возраст — не тридцать четыре, а восемьдесят плюс.        — Повтори, — ровно произнес Хёнджин, будто разговаривает с кем-то очень тупым.       — Говорю, ты криво стоишь, — Феликс усмехнулся, легко, дерзко, и сделал шаг ближе. — Спина сутулится, хён. Возраст берет свое…       Айен тихо отступил назад, на всякий случай. Феликс видел, как у Хёнджина на секунду дернулся уголок губ, не улыбка, нет, просто нервный тик, но он тут же подавил это и скрестил руки на груди.       — Надень рубашку. Эту, — Хёнджин ткнул пальцем в белую, идеально выглаженную ткань, что сидела на манекене. — И не порть мне настроение своими шутками. У меня и так день тяжелый.       Феликс закатил глаза, но подчинился — потому что, во-первых, контракт, а во-вторых у Хван Хёнджина каждый день тяжелый, ну в-третьих… ну, он видел, как красиво у Хёнджина пальцы ложатся на ткань, пока тот ее держит.       Он натянул рубашку, застегнул пуговицы, повернулся к зеркалу и поймал отражение Хёнджина. Тот смотрел внимательно, слишком внимательно, как всегда. Взгляд старше, жестче, требовательнее. Взгляд человека, который любит в этой жизни только свою работу.        — Рукава короче, чем надо, — наконец пробормотал Хёнджин, обходя его кругом. — И плечевой шов смещен. Снимай.       — Может, ты просто хочешь меня раздеть? — сладко, как яд, выдал Феликс.       Айен судорожно поперхнулся воздухом. Хёнджин остановился прямо за спиной Феликса.       — Если бы я хотел тебя раздеть, Ли Феликс, ты бы это почувствовал. Очень быстро, — голос прозвучал низко, почти тихо.        Феликс замер на секунду и почувствовал, как жар поднимается к шее. Он сам от себя не ожидал, что засмущается. Его же язвительное настроение рассыпалось, как только Хёнджин включил свой «старше, умнее и опаснее» тон. Тот тон, в котором кричало одно — я могу всем рассказать, что мы спали, поэтому не перегибай.        Не то чтобы Феликс стеснялся, просто все знали какой жесткий отбор был на роль главной модели. А если кто-то узнает про их пьяный секс, пойдут слухи. Феликсу в данный момент времени такой драмы вовсе не хотелось.        Айен, видимо осознавая, что сейчас либо начнется очередная перепалка этих двоих, либо истерика Хёнджина на людей из ателье, решил незаметно ускользнуть из комнаты, ссылаясь на то, что ему срочно необходимо обсудить с колористом цвета сумок.        Никто из этих двоих и не заметил, оба были готовы сожрать друг друга взглядом. Хорошее настроение Феликса испарилось, точнее Хёнджин его просто сжег и уничтожил.       Хван протянул руку. Его пальцы не коснулись кожи, они скользнули вдоль шва на плече Феликса, поправив несуществующую складку. Прикосновение было холодным от его серебряного кольца. Феликс задержал дыхание.       — Шов смещен, — сказал Хёнджин, и его голос стал еще ниже, почти шепотом, для одного уха. — Но не из-за портного. На этой партии нет брака. Ты дышишь неправильно. Слишком напряжен. Что случилось, Феликс? Где тот задира, который каждый день выводит меня из себя и заставляет каждый раз жалеть о том, что я все-таки взял его, как главную модель?        Феликс хотел огрызнуться, но слова застряли в горле. Он видел в зеркале, как его собственный взгляд потемнел, как его шея покраснела под этим призрачным прикосновением. Он видел, как Хёнджин смотрит не на ткань, а на место, где пульс отбивает дробь под тонкой кожей.       — Я не…        Феликс зажмурился. Его тело вспыхнуло. Там, внизу живота, заструился тягучий, постыдный жар. Он проглотил ком в горле. Бесполезно. Он уловил запах Хёнджина, сегодня это был сандал, черника и мята. Необычное сочетание, но такое приятное.        — Хочешь сказать, что не выводишь меня из себя? — медленно проговорил Хёнджин. Он чуть вытянул шею и почти что у уха прошептал, так, что у Феликса пробежали мурашки по лопаткам. — Выводишь, потому что я помню каждую деталь. Каждую. И теперь каждый шов, который сидит на тебе неправильно, сводит меня с ума. Потому что я знаю, что скрывается под ним.       — Прекрати, — прохрипел Феликс.       — Почему? — Хёнджин наклонился еще ближе, и теперь его отражение в зеркале слилось с отражением Феликса. — Ты начал. Ты всегда начинаешь. Дразнишь, показываешь зубки… А когда я отвечаю, тебе становится страшно?       Феликс не выдержал и резко обернулся. Они стояли теперь грудь к груди.       — Я выполняю свою работу, Феликс, — Хван, чертов сукин сын, подправил воротник рубашки и отстранился. — Проверяю, как моя одежда сидит на модели. Не более.        Хёнджин медленно, оценивающе оглядел Феликса с ног до головы. Взгляд задержался на плотно обтянутой тканью в районе пояса, где напряжение Феликса было абсолютно очевидным. И, сука, ухмыльнулся, довольный собой.        — Примерка окончена, — Хёнджин повернулся к выходу. — Рубашка подходит. Проблема не в ней. Проблема в том, что тебе нужен кое-кто построже, чтобы научил держать форму. В любой… ситуации.       Хван вышел, не оглядываясь, оставив дверь приоткрытой.

***

      Вот в таком темпе Феликс прожил месяц. Целый месяц терпел тирана-дизайнера, перестал дерзить, перестал строить глазки, перестал вообще дышать слишком громко. После того случая, когда он решил пофлиртовать, ну, просто в хорошем настроении был, редкость же, Хёнджин стал не строгим, а каким-то ледяным. Его и без того каменное лицо окончательно превратилось в бетонную стену, а хмурые брови стали почти аксессуаром, неизменной частью образа.       Коллекция была закончена, как и нервы всех, кто участвовал хотя бы боком. Но Феликс, скрипя зубами, все же отдавал Хвану должное: таких людей он никогда не встречал. Этот человек не просто любил свою работу, он горел работой. Мог до ночи торчать в модном доме, вымерять миллиметры, подгонять силуэты, отправлять Феликсу ткани домой в три ночи, чтобы тот сфоткался при лампе и показал, сочетаются ли они с его лицом, мать его.       Если бы Феликса спросили про лучшего дизайнера, он бы назвал Хван Хёнджина. Если бы спросили про самого строгого и занудного человека на планете, тоже Хван Хёнджин.       Этот идиот ругал его за все: по делу, без дела, между делом. Один раз даже устроил разнос стилисту за то, что тот покрасил Феликса в более холодный пепельный блонд. Сам Феликс разницы вообще не заметил, но Хван заметил, конечно же, потому что Хван вообще замечал все, что хоть на грамм отклонялось от его идеальной картинки.       Ли Феликс, который раньше воспринимал любой отказ как личное оскорбление, уже сто раз пожалел, что влез во все это. Мог бы сейчас спокойно сидеть на члене какого-нибудь красавчика, мотаться по клубам, просыпаться утром с милой улыбкой и тем самым удивительным образом получать прощение от дизайнеров за любые выходки. Но с Хваном все шло по другой схеме: сил едва хватало, чтобы вечером доползти до кровати, налить себе бокал белого сухого и отключиться.       Именно поэтому, когда ад под названием коллекция наконец закончился, а до показа оставалась неделя, Феликс решил, пора отвоевать свое. Пора жить. Пора дышать. Ему правда завтра нужно было быть на финальной примерке в обед, но обед не утро.        Феликс сегодня решил блистать. Не просто хорошо выглядеть, а ослеплять, вызывать зависть у прохожих и микроинсульты у стилистов-консерваторов. По сути он блистал почти каждый день, просто сегодня у него было настроение сделать это демонстративно.       Черный тонкий свитер обтягивал его ровно настолько, чтобы люди начинали сомневаться в своей ориентации. Вельветовые брюки в тон мягкие и дорогие. Ремень? Конечно.       Феликс критично осмотрел себя в зеркало, прищурился и понял: нет, этого недостаточно.       Он добавил второй ремень — массивный, с металлическими вставками, застегнул его лениво, чуть ниже положенного, так, чтобы он болтался на бедрах. Серый полушубок лег сверху, как финальный штрих.       — Вот так ты должен выглядеть каждый день, Феликс, — сообщил он своему отражению, довольно растягивая губы в улыбке. — La beauté, c’est l’éternité qui dure un moment, — добавил он с акцентом, который не был французским.        Он чуть взъерошил волосы, ровно настолько, чтобы это выглядело как «я проснулся красивым», а не «я старался два часа». И, удовлетворенный, вышел из квартиры.       На улице его уже ждало такси. Вечер обещал быть без примерок, без ворчаний, без Хван Хёнджина. Только он, друзья, самый любимый бар Парижа и столько алкоголя, сколько может выдержать тонкая, ранимая, но крайне роскошная душа.

***

      Феликс скользнул взглядом по залу лениво, будто выбирал не людей, а напитки в винной карте. Кто-то слишком быстро отвел глаза, кто-то наоборот — уставился без стыда. Феликс мысленно поставил галочки.       — Мне не нравится, как ты смотришь на людей, — заметил Джисон, сделав глоток красного сухого. — Как будто думаешь: ты меня хочешь или просто еще не понял?       — Это профессиональная деформация, — без тени смущения ответил Феликс. — Я модель. Я существую, чтобы вызывать у людей вопросы.       Айен кивнул слишком серьезно.       — Видишь, — Феликс довольно усмехнулся, — уже работаю.       Джисон фыркнул и наклонился ближе:       — Ладно, мадемуазель Катастрофа. Ставлю сто евро, что через двадцать минут ты будешь сидеть не здесь и не с нами.       — Не ставь, — Феликс сделал глоток, медленно, показательно. — Я сегодня не настроен на интрижки.        Джисон удивленно поднял бровь.       — Я, видимо, упустил момент, когда ты стал думать головой, а не одним местом, — он усмехнулся, когда Феликс бросил на него недовольный взгляд.        Феликс хотел было уже ответить, но Айен перебил:       — Думаю, что Хёнджин просто его настолько…       — Айен! — Феликс предупреждающе приподнял бровь.       — …научил дисциплине, — закончил Айен и тут же поднял руки.        Джисон медленно повернулся к Феликсу, ухмыляясь.       — А-а-а, так вот в чем дело, — он ухмыльнулся еще сильнее. — А я-то думаю, почему Ли Феликс в последнее время такой тихий.        — Я просто не в ресурсе, — сухо ответил Феликс. — И вообще, не начинай.       — Поздно, — Джисон сделал глоток.        Айен осторожно вмешался, глядя то на одного, то на другого:       — Можно я скажу честно?       — Нет, — ответил Феликс.       — Я все равно скажу, — Айен выдохнул. — Мне с вами в одном помещении иногда реально страшно находиться. Между вами… как будто воздух искрит. Я все время думаю, что сейчас либо вы поцелуетесь, либо Хёнджин тебя убьет.        Феликс уставился на него.       — Мы просто разговариваем.       — Нет, — тут же сказал Джисон. — Вы воюете эстетически.       — Спасибо, — Феликс скривился. — Очень полезное замечание.       — Я серьезно, — Айен покачал головой. — Я ассистент. Я привык к напряжению. Но у вас это не рабочее, а… — он поискал слово, — не знаю, как назвать даже.        Джисон довольно хмыкнул:       — Видишь? Даже люди, которые знают тебя месяц, уже все поняли, — Джисон, пока появилась возможность, всеми силами пытался заебать Феликса. — Чего только ваше знакомство стоило, ты так завис тогда…       — Никто ничего не понял, — Феликс раздраженно сделал глоток. — И хватит притягивать его к каждому разговору.       Для Джисона и Айена это все было шуткой, только вот Феликс внутри пылал.        — Все. Я вас обоих лишаю алкоголя и права голоса.       — Поздно, — Джисон улыбнулся шире.       Феликс отвернулся, скользнул взглядом по залу и пробормотал:       — Ненавижу вас.       — Взаимно, — тут же ответил Джисон.        Айен сделал еще один глоток, помолчал секунду, а потом, будто между делом, выдал:       — Я, кстати, заметил одну вещь.       Феликс насторожился. Джисон — наоборот, оживился.       — Когда заходит речь о Хёнджине, — продолжил Айен, глядя в бокал, — ты всегда либо бесишься, либо резко становишься… собранным. Не как коллега. Как будто вы… — он поморщился, подбирая слово, — слишком хорошо друг друга знаете.       Тишина.       Феликс медленно моргнул.       Один раз.       Второй.       — Продолжай. Мне нравится, куда ты копаешь, — Джисон повернулся к Айену всем корпусом.       — Ну, я просто подумал. Обычно люди так реагируют, когда между ними было что-то… до. До работы… — Айен пожал плечами. — Вы будто уже знакомы были.        Феликс резко поставил бокал на стойку.       — Ты сейчас фантазируешь.       — Возможно, — легко согласился Айен. — Но тогда объясни, почему ты каждый раз, когда слышишь его имя, выглядишь так, будто тебе одновременно жарко, холодно и хочется дать кому-то пощечину.       Джисон медленно повернул голову к Феликсу. Очень медленно.       — Не смотри на меня так, — процедил тот.       — Я просто думаю, — Джисон прищурился, — что ты никогда не бесился так на людей, с которыми просто работаешь. Он тебе нравится?        Айен вдруг понял, что сказал лишнее, и поднял руки:       — Я ничего не утверждаю. Я просто… наблюдательный.       Феликс выдохнул, провел рукой по лицу и сухо бросил:       — Вы оба драматизируете.       — Конечно, — кивнул Джисон. — А ты просто случайно перешел в режим «я сегодня никого не клею и не развлекаюсь», потому что причин нет.       Феликс выдохнул, находясь абсолютно на грани того, чтобы прямо сейчас рассказать этим двоим о том, что да. Да трахались. Да было. И что?        — Айен, — сказал он мягко, — давай договоримся. Ты больше никогда не анализируешь меня вслух.       — Принято, — тут же кивнул Айен.       К тому моменту, когда бутылка внезапно опустела, Джисон уже сидел не на своем месте. Точнее, он сидел слишком близко к Феликсу, как всегда бывало, когда начинались разговоры про их прошлое.        — Ты помнишь, — протянул Джисон, болтая бокалом, — как мы считали, что если купить одну бутылку соджу на двоих, мы экономим?       Феликс хмыкнул, прижимаясь плечом к стойке.       — Мы не экономили. Мы просто были бедные и тупые.       — Не тупые, — поправил Джисон. — Молодые.       Айен, который уже не мог сосредоточить взгляд, икнул.       — Вы сейчас про какую эпоху?       — Про Сеул, — ответил Феликс. — Про тот, где мы ели рамён каждый божий день и делали вид, что нам нормально.       Джисон засмеялся:       — А потом ты говорил, что не голодный, и доедал мой.       — Потому что ты ел медленно, — тут же огрызнулся Феликс. — Я спасал еду.       — Ты спасал себя.       Феликс на секунду замолчал, потом фыркнул:       — Помнишь нашу первую фотосессию в подъезде?        Айен оживился.       — В подъезде?       — Телефон с треснутым экраном, — начал Джисон, — подъезд без света и белая простыня вместо фона.       — И я стоял в твоей куртке, — добавил Феликс, — потому что у меня не было своей, которая выглядела бы модно.       — А я говорил, что ты когда-нибудь будешь ходить в шубах, — Джисон ткнул пальцем в его полушубок.       Айен смотрел на них широко раскрытыми глазами.       — Вы… реально с этого начали?       — Да, — пожал плечами Феликс.        Джисон хмыкнул:       — Мы ходили пешком через полгорода, потому что метро уже закрылось, а на такси было жалко денег.        — Зато у нас были мечты, — протянул Феликс. — И ноль сна.       Айен осторожно улыбнулся:       — Это… мило.       — Не говори так, — тут же сказал Джисон. — Мы тогда точно милыми не были. Злые и отчаянные подростки с большими мечтами.        Феликс рассмеялся, громко, искренне.       — Зато сейчас мы пьем в Париже.       — За счет тебя, — уточнил Джисон.       — За счет меня, — согласился Феликс и поднял бокал. — Но если бы не ты, я бы так и остался красивым парнем в подъезде.       Айен неловко поднял свой бокал тоже.       — Ладно. За бедных, злых и очень упрямых.       Они чокнулись, а затем Джисон неожиданно спросил.        — Слушай, а ты вообще как к Хвану попал?       Айен моргнул, явно не сразу поняв, о чем речь, потом кивнул, сделал глоток и сказал спокойно:       — Через Йеджи.       И вот тут разговор, как говорится, въебался в стену. Феликс завис. Джисон завис. Причем не метафорически — буквально.       — Через… — Феликс медленно повернул голову. — Через кого?       — Йеджи, — повторил Айен, уже чуть осторожнее.        Повисла пауза, такая плотная, что ее можно было бы намазывать на тост. Джисон первым очнулся:       — Кто это вообще?       — Это его сестра. Мы с ней встречаемся.       — Я думал, ты просто… — Феликс махнул рукой, — ассистент из ниоткуда. Типа появился, прижился, никто не понял как.       — Так и было, — честно признался Айен. — По блату. Сначала.       — Ну конечно, — Джисон усмехнулся, — Модный дом, семейные ценности, все как любит высшая мода.       — Он хотел меня уволить через неделю, — поспешно добавил Айен. — Сказал, что я туплю.       — Он всем так говорит, — фыркнул Феликс. — Я в шоке, как ты вообще с этим монстром работаешь.         — Ладно, тогда скажи, раз вы почти родственники. У него вообще кто-то есть?       Феликс в этот момент как раз поднес бокал к губам и очень вовремя сделал глоток, потому что иначе выдал бы себя сразу и навсегда.       — Ему, если что, уже за тридцать, — продолжил Джисон, развивая тему. — Пора бы уже наверное…       Айен пожал плечами, задумался, потом честно сказал:       — Понятия не имею. Я знаю, где он учился, кого ненавидит, какие ткани терпеть не может, но про личное — ноль. Я даже его ориентацию не знаю.       Феликс медленно поставил бокал на стойку, аккуратно, слишком аккуратно. Зато он знал. Знал прекрасно. И еще знал, что этот придурок не просто был определенной ориентации, а любил доминировать так, будто контроль был у него в крови, в голосе, в каждом движении, от которого тогда у Феликса сбивалось дыхание.       — Удивительно, — вслух протянул он, максимально спокойно, хотя внутри все уже слегка горело. — Такой человек — и без слухов.       — Вот именно, — кивнул Айен. — Он вообще к себе никого не подпускает.       — Некоторые двери, — лениво сказал Феликс, не глядя ни на кого, — просто открываются не для всех.       Джисон повернулся к нему слишком резко:       — Это сейчас было что?       — Алкоголь, — отрезал Феликс и глупо улыбнулся. Так наигранно, что если бы Джисон не был пьяным, обязательно догадался бы обо всем. — Пей, пока не стал умнее, чем тебе положено.       Айен послушно сделал глоток, Джисон фыркнул, а Феликс, уставившись в янтарную жидкость, подумал, что судьба — сука беспощадная.       Феликс вообще делал вид, что ему абсолютно все равно, кто там кому сестра, кто по блату, кто по таланту, хотя на самом деле у него в голове все это время крутилась одна и та же мысль: никто из них вообще не знает, ни Джисон, который знал его с горшка детского сада, ни Айен, который ходил рядом каждый день и считал, что понимает атмосферу.       Ориентацию он не знает, — повторил Феликс про себя, усмехаясь, и от этой усмешки внутри что-то неприятно сжалось, потому что Феликс знал не только ориентацию, он знал, как именно этот человек прижимал его к стене, как говорил тихо, почти лениво, но так, что не оставалось ни одного варианта, кроме как подчиниться, и как это, черт возьми, злило до сих пор.       Он сделал еще глоток, слишком большой, позволив алкоголю жечь горло, лишь бы не вспоминать, как потом они делали вид, что ничего не было, как будто можно вычеркнуть ночь так же легко, как контракт, как будто тело не помнит лучше, чем голова.       Феликс краем глаза смотрел на Джисона, который смеялся, шутил, подъебывал, и чувствовал странную благодарность за то, что тот не знает, потому что если бы знал, спросил бы, полез бы, не оставил бы это в покое, а Феликс сегодня не хотел быть честным, он хотел быть красивым, пьяным и без обязательств даже перед собственной памятью.       Смешно. Айен знает всю его биографию, даты, достижения, загоны, а я знаю, как у него сбивается дыхание, когда он теряет контроль.       И вот это знание было слишком интимным, слишком личным, чтобы им делиться, особенно здесь, в шумном баре, где все должно было быть легким, где Феликс пришел блистать, а не копаться в том, почему его до сих пор бесит один конкретный человек.       — Ты чего такой задумчивый? — донесся до него голос Джисона.       Феликс моргнул, вернулся в реальность, лениво улыбнулся и пожал плечами, словно все это было чепухой.       — Думаю, что мне пора заказать еще.       И это была, если честно, самая честная мысль за весь вечер.       Феликс искренне считал, что выпили они совсем немного. По его внутренней шкале это так, разминка, аккуратный заход, до предела было еще минимум пару бутылок. Но Джисон с Айеном, очевидно, были другого мнения, потому что первый уже откровенно клевал носом, путая стол с подушкой, а второй, наоборот, решил, что он сегодня главный герой этого бара, и с упорством экстраверта рвался в центр зала. Феликсу приходилось каждые пять минут кивать головой, изображая молчаливые извинения перед окружающими, потому что это место было не про крики, не про пьяный смех и уж точно не про Айена с его внезапно проснувшейся второй личностью. В этот бар приходили за спокойным бокалом, за разговорами на полтона ниже нормы и за взглядами, в которых все было понятно без слов.       — Мне… мне надо домой, — заикаясь, пробормотал Джисон, уронив голову на плечо Феликса и тут же выпрямившись, будто вспомнил что-то важное. — Я позвоню Минхо!       Феликс прикрыл лоб ладонью.       — Он снова начнет отчитывать меня за то, что я тебя напоил, — взвыл он, допивая остатки на дне бокала и с каким-то мстительным удовлетворением ставя его на стойку. — А тебе домой не пора? — уже без надежды он повернулся к Чонину.       Тот отрицательно покачал головой, старательно фокусируя взгляд на бармене и всем своим видом умоляя принести еще одну бутылку, будто только в ней и было счастье. Феликс молча поднял руку, коротко и жестко обозначая границу.       — Нууу, — Айен скорчил лицо, явно рассчитывая на жалость. — Мне так хорошо сейчас, — его улыбка растянулась до ушей. — Я еще никогда так не напивался. Давайте поедем в какой-нибудь клуб. Феликс, ну пожалуйста.       Он схватил его за предплечье, заглядывая в глаза с таким видом, будто просил не о клубе, а о спасении жизни.       — Оно и видно, что ты не пил, — Феликс усмехнулся, мягко убирая его руку. — Ты сможешь доехать сам?       — Я позвоню, — обиженно буркнул Чонин, кое-как вставая со стула. — Вы предатели!       И, не накинув на себя даже куртку, он гордо направился к выходу.       — Видимо, мы лишили его алкогольной девственности, — подытожил Феликс, провожая его взглядом.       — Конечно, пить с тобой — самоубийство, — хмыкнул Джисон. — Ты ведь вообще не пьянеешь. Минхо приедет минут через пятнадцать. — Феликс нахмурился, но Джисон, будто угадав его мысли, тут же добавил.  — Я ему сказал, что ты меня не спаивал.       Он икнул, сложил руки и с чистой, почти трогательной непосредственностью рухнул лицом на стол.       Феликс устало выдохнул.       Спустя еще пару минут вернулся и Чонин, уже без прежнего энтузиазма.       — Хенджин на меня наорал и сказал, что я самый худший вариант, который выбрала Йеджи.       И вот тут Феликса осенило.       — Ты, блять, позвонил Хван Хенджину?!       Айен кивнул, как будто признался в чем-то совершенно невинном.       — Ты идиот, Ян Чонин, ты в курсе? — Феликс наклонился ближе, понизив голос. — Он же нам завтра всю примерку будет припоминать и смотреть так, будто мы ему жизнь испортили.       Он сделал мысленную пометку: с этими людьми он будет пить только дома, только сидр и только под строгим контролем. Чонину же вообще следовало наливать детское шампанское.        Не так он представлял себе этот вечер. Совсем не так.       Вздохнув, Ли прикинул, чем занять себя после того, как двух пьяных идиотов заберут. Может, поехать к башне, купить еще вина — или чего покрепче — и засесть на какой-нибудь крыше, наслаждаясь свечением и Парижем, без людей, без обязательств и, желательно, без Хван Хенджина в радиусе километра.       Хван и Минхо, к его глубочайшему сожалению, приехали одновременно. Они переглянулись, молча пожали друг другу руки и прошли вглубь зала. Феликсу внезапно и очень сильно захотелось съебаться.       — Дорогой, клянусь, Феликс меня не спаивал, — Джисон тут же повис на муже, целуя того в щеку.       — Да, верю, — Минхо скользнул взглядом по Феликсу, и тот закатил глаза. — Ты сам поедешь или тебя довезти?       — У меня планы, — Феликс выпрямился, намеренно сделав голос громче, чем нужно, и с явным расчетом на то, чтобы Хван это услышал.       Алкоголь все-таки брал свое, и держать равнодушие становилось сложнее. На Хенджина он смотреть не решался. Когда Минхо с горем пополам утащил Джисона на улицу, у барной стойки осталось трое: он, спящий Айен и Хенджин. Феликс  наконец поднял на него взгляд.       Черное пальто, водолазка, каменное лицо — типичный набор Хвана.       — Сколько он выпил? — Хенджин потряс своего почти родственника-ассистента за плечо, но в ответ получил только мычание. — Сестра меня убьет.       — На троих мы выпили четыре бутылки вина и половину виски, — спокойно ответил Феликс, хотя ощущение было такое, будто он оправдывается. — Виски пил только я. Айен взрослый мальчик, сам решает, почему Йеджи должна тебя за это убить?       Хёнджин кинул на него злобный взгляд и снова потряс Чонина.       — Я обещал ей за ним присматривать, пока мы будем в Париже, — сказал он, а потом наклонился к уху и рявкнул: — Ян Чонин, придурок, просыпайся!       — Сам придурок, отвали, — пробормотал тот, скинув руку Хвана и отвернувшись.       Феликс распахнул глаза. Он впервые видел их настолько неформальное общение.       — Где его куртка? — спросил Хёнджин, поднимая Айена за плечи. — И помоги мне, я один не дотащу его до квартиры.       — Эй, у меня вообще-то планы, — начал Феликс, уже заранее зная, что проиграл.       — Феликс, — строго произнес Хван.       — Я не твоя секретарша, — он отвернулся. — И вообще, сам разбирайся. Это ты обещал сестре присматривать за ее парнем, так что присматривай, хен.       Хёнджин даже бровью не повел, просто смотрел: долго, осуждающе, так, как умел только он.       Под таким взглядом было сложно устоять. Практически невозможно.       — Ладно, ладно, — Феликс поднял руки в капитуляции. — Но только попробуй мне завтра на примерке что-нибудь сказать.       Они тащили Айена вдвоем, и это было именно то неловкое и комичное зрелище, которое обычно потом вспоминают со смехом, но сейчас никому не было смешно. Айен весил будто в два раза больше, чем обычно, путался в собственных ногах, бормотал что-то про несправедливость жизни и периодически пытался лечь прямо на тротуар.       — Если он еще раз споткнется, я его сам уроню, — сквозь зубы процедил Феликс, перехватывая Айена под локоть.       — Только попробуй, — сухо ответил Хёнджин, удерживая того с другой стороны. — Потом сам будешь объяснять Йеджи, почему у него перелом.        — С удовольствием, — фыркнул Феликс. — А еще добавлю, что ее брат — самый настоящий тиран и манипулятор.        — А про то, что трахался с этим тираном-манипулятором скажешь?       Феликс остановился, завис, Айен из-за этого споткнулся и почти рухнул, но Хёнджин тут же подхватил его. Тот в ответ что-то недовольно промычал и попытался обнять Феликса за шею, но промахнулся и повис на воздухе.       — Я вас люблю, — торжественно объявил он. — И вы, судя по всему, друг друга тоже.        — Замолчи уже, — одновременно сказали оба. Вопрос Хёнджина остался без ответа.        До машины Хвана они добрались чудом. Айена усадили на заднее сиденье, но тот тут же растекся по нему, заняв все возможное пространство и вытянув ноги.       — А я куда… — Феликс скептически осмотрел эту композицию. — Сяду...       — Садись вперед, — коротко сказал Хёнджин, уже открывая водительскую дверь. Феликс выгнул бровь. — Пожалуйста.       И вот это «пожалуйста» было сказано слишком спокойно и слишком лично, чтобы Феликс смог что-то возразить. Он только закатил глаза и сел на переднее сиденье, нарочито громко захлопнув дверь.       Машина тронулась, и в салоне повисла странная тишина, нарушаемая только дыханием Айена сзади и тихим гулом дороги. Феликс смотрел в окно, стараясь не думать о том, как близко сидит Хёнджин и как знакомо ощущается его присутствие.       Тишину в салоне первым нарушил Хёнджин, не меняя позы и не отрывая взгляда от дороги, будто говорил не с Феликсом, а просто озвучивал мысль вслух.       — Ты всегда такой вредный, когда выпьешь?       Я вредный только с тобой. А так вообще сущий ангел, но без крыльев.        Феликс даже не повернул головы.       — Я вообще не пьяный, и вредный я всегда. Для чего спросил?       Хёнджин позволил себе едва заметную улыбку, уголок губ дернулся, но взгляд остался прикован к темной ленте Парижского асфальта.       — Верно, вредный ты всегда. Просто наблюдаю, поэтому и спросил.       Феликс наконец повернулся к нему, оценивающе, с тем самым выражением, которое обычно предвещало гадкий и язвительный ответ.       — Вот и наблюдай молча. У тебя это лучше всего получается.       — Я знаю, — спокойно отозвался Хёнджин.       Феликс резко замолчал, будто наткнулся на стену, фыркнул и отвернулся к окну, уставившись на размытые огни Парижа.       — Не льсти себе.       — Я и не думал, — ответил Хёнджин тем же ровным тоном. — Ты просто слишком легко читаешься.       Феликс скрестил руки на груди, плечи чуть напряглись.       — Это ты себе придумал. Ты вообще мастер придумывать лишнее.       — А ты мастер убегать, — парировал Хёнджин и впервые за все время бросил на него короткий, внимательный взгляд.       Феликс стиснул зубы, челюсть напряглась.       — Мы сейчас спорим или ты решил поностальгировать?       Хёнджин на секунду замолчал, словно действительно взвешивал, стоит ли продолжать, а потом все же сказал, без нажима и без упрека, честно:       — Я просто не ожидал, что ты сбежишь.       — Ты пережил, как видишь, — Феликс внутренне напрягся, но внешне остался холоден.       — Пережил, — спокойно согласился Хёнджин. — Потому что знал, что мы встретимся.       Феликс резко повернулся к нему, но Хёнджин по-прежнему смотрел на дорогу, словно говорил о чем-то совершенно будничном.       — Ты мог сказать. Мог предупредить. Еще и именем другим представился.       — После того, как ты вышел из моей квартиры и сказал: C'était bien. Ne perds pas ton temps, я решил уважать твое желание, — Хёнджин усмехнулся.       — Я не знал, что передо мной мой будущий дизайнер, — огрызнулся Феликс. — И вообще, ты тоже не возражал против моего ухода.       — Не возражал, — кивнул Хван. — Ты был очень убедителен.       — Ты наслаждаешься этим, да? — Феликс стиснул зубы сильнее.       — Тем, что ты наконец смотришь на меня? — Хёнджин бросил на него взгляд. — Немного.       Машина плавно свернула, огни скользнули по лобовому стеклу, отражаясь мягкими полосами. Айен сзади тихо вздохнул, перевернулся, но так и не проснулся. Феликс окончательно ушел в себя, вжался в кресло и пытался абстрагироваться от происходящего, даже не заметив, как они подъехали к нужному дому.       Тот неожиданно пришел в себя, сел ровно и с сонным удивлением огляделся.       — А мы где? — пробормотал он. — О, моя съемная квартира.       Он выбрался из машины почти самостоятельно, махнул рукой и, не оглядываясь, направился к подъезду. Феликс дернулся было выйти следом, но Хёнджин резко положил ладонь ему на бедро, останавливая. Феликс замер, глаза расширились, он уставился на эту руку и совершенно точно ничего не понимал.       — Посиди тут. Я доведу его и вернусь.       Слова Хёнджина стали фоном, почти шумом. Вся концентрация Феликса была прикована к месту касания, где еще пару секунд назад лежала его ладонь.       Феликс остался сидеть, уставившись в лобовое стекло так, будто там могли внезапно появиться ответы на все вопросы, которые он упорно не задавал вслух. Отлично, просто прекрасно: один жест, мимолетное касание, и его мозг уже побежал вперед, спотыкаясь о собственные фантазии, как будто Хван Хёнджин вдруг перестал быть Хваном Хёнджином.       Феликс мысленно фыркнул и почти физически представил, как дает себе пощечину.        Очнись, Феликс. Приди уже в себя.        Это тот самый человек, который умеет говорить «я знаю» так, что хочется провалиться сквозь сиденье, который смотрит на дорогу, когда ты смотришь на него, и который, если и испытывает эмоции, то где-то глубоко, под слоями льда, гранита и дизайнерского высокомерия. Конечно, ему просто было удобно остановить, конечно, это ничего не значило, конечно, он так делает со всеми, кто не вовремя дергается из машины. Да-да. Очень убедительно.       Но мысль все равно была липкой и неприятно настойчивой: а если вдруг нет? Если это не просто контроль ситуации, не привычка держать все под рукой, не машинальное «останься», а что-то… другое? Феликс скривился, закатил глаза и мысленно записал себе еще одну пощечину, уже за сам факт подобных размышлений. Влюбляться в Хёнджина — это как добровольно биться лбом о стену и надеяться, что в этот раз она окажется мягкой.       Нет, конечно, этот ледяной камень ничего не чувствует. Он максимум может чувствовать удовлетворение от хорошо выстроенного силуэта или от того, что модель наконец смотрит туда, куда нужно. А Феликс… Феликс просто переоценил значение чужой ладони и собственного учащенного дыхания. Вот и все. Ничего личного. Абсолютно.       Ему не хотелось, чтобы Хёнджин возвращался, не потому что он не хотел его видеть, а потому что сейчас он был уязвим. Пьяный, открытый, слишком настоящий. А за рулем должен был сидеть человек, который выводил его из равновесия одним взглядом, человек, которого хотелось слушать, впитывать каждое слово, и в ту же секунду послать нахуй публично и очень откровенно, чтобы хоть как-то вернуть себе контроль.       Феликс не понимал, что с ним происходит. Его раздражала эта тяга, бесило собственное тело, которое реагировало раньше головы. Весь месяц он работал на износ, жил на автомате, и сил разбираться в себе просто не оставалось. А сейчас алкоголь… лучше бы Феликс не пил сегодня. Лучше бы чертов Ян Чонин не звонил ему.        Он выдохнул. Потом еще раз. И еще. Будто недостаток кислорода мог что-то изменить. Задержал дыхание, почти по-детски надеясь, что если не дышать, то станет легче, трезвее, проще. Закрыл глаза. Хотелось исчезнуть в этом моменте, чтобы не делать выбор.       — Диктуй адрес, — дверь хлопнула слишком громко. Холод ворвался в салон вместе с ним. Феликс почувствовал его кожей, горячими щеками, обнаженными нервами. Голос у Хёнджина, как и погода, был ледяным. — Феликс?       Он не открыл глаза. Потому что знал: если откроет, тогда сорвется моментально, увидит его слишком близко, слишком реального и до невозможности красивого. У Феликса сейчас было только одно желание, да и то было тупым. Разумная часть осталась где-то глубоко, утрамбованная усталостью и алкоголем, и до нее не хотелось докапываться.       Он дал себе секунду. Всего одну. Но вместо того чтобы отступить, сделал шаг вперед, зная, что завтра будет ненавидеть себя за это, вспоминать и биться головой о стену.       Феликс рванулся корпусом вперед, пальцы судорожно сжали воротник черного пальто, заставил Хёнджина резко распахнуть глаза и, не давая ни времени, ни выбора, без разрешения впился в его губы.       Поцелуй получился резким, неловким, пьяным. Не поцелуем даже, столкновением. Губы Хёнджина были холодными и плотно сжатыми, он не оттолкнул, но и не ответил, абсолютный игнор. Пауза, в которой не происходило ничего, и от этого становилось невыносимо. Слышно было только сбитое, слишком громкое дыхание Феликса, будто оно выдавало его с головой.       И именно в этой тишине до него начало доходить.       Феликс отпрянул так резко, будто обжегся. Его тут же накрыло мерзким чувством, от которого хотелось вывернуться наизнанку. Зачем? Зачем он это сделал? Он сам, своими руками, только что переступил черту, выставил себя жалким, навязчивым, пьяным идиотом, который полез без спроса.        Алкоголь внезапно стал оправданием, которым теперь уже ничего не исправить. Взгляд сорвался вниз. На собственные руки, которые бестолково сжимали мех шубы, пальцы дрожали. Хотелось исчезнуть, вжаться в сиденье, стать меньше, чем он есть, чтобы Хёнджин не смотрел, не видел, не запоминал этот момент.       Феликс зажмурился, заранее готовясь к тому, что будет дальше: грубость, резкое слово, насмешка, что угодно, лишь бы это закончилось. Он почти физически ждал, что его сейчас оттолкнут, вышвырнут из машины, поставят на место.       Но вместо этого последовало лишь мягкое шипение заглушенного двигателя. Тишина не исчезала, она стала еще тише. Скрипнуло сиденье под тяжестью сместившегося веса, холодные пальцы грубо взяли его за подбородок, заставили резко поднять голову. Феликс испуганно открыл глаза.       Хёнджин смотрел на него не моргая. Очень спокойно и внимательно, Феликс знал этот взгляд, сейчас он скажет что-то правильное, холодное, разрежет его на части и уйдет. Всегда ведь так делал.       — Ты начал, — тихо и хрипло произнес Хван. — Значит, я закончу.       Феликс еще не успел понять, что произошло, в то время как Хёнджин накрыл его губы сам. Теперь они были влажными и горячими, и поцелуй стал другим, медленным, выверенным, идеально точным. Хёнджин не искал согласия, он делал то, что начал Феликс, одной рукой продолжая держать его за подбородок, не позволяя отвернуться, другой зарываясь в волосы, контролируя каждый сантиметр расстояния между ними.       Хёнджин оторвался на мгновение, чтобы перевести дыхание. Его глаза, прищуренные, блестели в полумраке салона.       — Так лучше, — прошептал он губами по мокрому уголку рта Феликса. — Когда не дергаешься. Когда просто открываешь рот и слушаешься.       И он снова накрыл его собой. Этот поцелуй был уже другим: грязным, настойчивым, открыто сексуальным. Хёнджин ловко лизнул его верхнюю губу, заставив вздрогнуть, а потом проник языком в рот, не оставляя места для стыда или мыслей. По спине Феликса пробежали мурашки. Он чувствовал, как язык Хёнджина настойчиво исследует его, как тот прикусывает его нижнюю губу, заставляя ее распухнуть, как слышит каждое свое жалкое всхлипывание, которое тут же поглощается ртом другого.       Рука Хёнджина сползла с подбородка Феликса на его шею, ощупывая пульс, бешено бьющийся под кожей. Большим пальцем он провел по выступающему кадыку, заставив Феликса сглотнуть. Потом ладонь поползла ниже, сквозь материал тонкого свитера, медленно, собирая со своего пути каждую складку ткани. Она легла на ключицу, обжигая даже сквозь шерсть, а затем начала спускаться к грудной клетке.       Феликс издал еще один звук, на этот раз протяжный и сдавленный, когда пальцы Хёнджина нашли его сосок и сжали, сначала просто ощупывая, а потом с давлением. Волна жара ударила Феликсу в низ живота, заставив его выгнуться всем телом, вжаться в жесткую спинку сиденья. Хёнджин, не отрывая рта, дышал на него неровно и горячо.       Ладонь, все это время зажатая в волосах Феликса, ослабила хватку, и пальцы вцепились в прядь, оттягивая голову назад, обнажая шею для новых поцелуев, которые теперь падали на кожу под челюстью, спускались к впадине у ключицы. А другая рука уже задирала подол его свитера. Холодный воздух салона ударил по оголенному животу, и Феликс вздрогнул. Кончики пальцев Хёнджина, коснулись гладкой кожи над поясом, начали водить по ней кругами, спускаясь все ниже, к брюкам.       И в этот самый момент, когда большая ладонь лежала на члене Феликса, что-то внутри обоих щелкнуло. Это было осознание грани. Той самой, за которой обратной дороги уже не будет. И оно пришло к ним одновременно, как электрический разряд, пробежавший по сцепленным телам.       Хёнджин замер. Его пальцы остановились, дыхание, все еще горячее и прерывистое, обжигало мокрую кожу шеи. Феликс открыл глаза, он смотрел в потолок салона, на темную ткань обивки и не двигался.        Они отстранились в одно и то же мгновение. Хёнджин отдернул руку из-под его одежды, как от раскаленного металла. Феликс судорожно рванулся назад, прижимаясь к дверце.       Стыдно. Феликсу было стыдно. Хёнджину тоже.        Он посмотрел на Хвана. Тот сидел, откинув голову на подголовник, глаза закрыты, челюсть напряжена. На его обычно холодном и собранном лице была та же буря, то же осознание.       Феликс выдохнул, а затем произнес:       — Давай посмотрим на свечение Эйфелевой башни.       Хёнджин не ответил сразу. Он медленно открыл глаза. Взгляд его был темным, непроницаемым, но где-то в глубине, в самом уголке, мерцало то же самое понимание, что и у Феликса. Острую, опасную близость нужно было сменить на безопасную дистанцию, на что-то нейтральное.       Он молча кивнул. Резким, отрывистым движением повернул ключ в замке зажигания. Двигатель зарычал, нарушая звенящую тишину, и фонари приборной панели залили салон холодным, искусственным светом. Хёнджин включил передачу, и машина плавно тронулась с места, увозя их от темной парковки, от этой точки невозврата.       Машина катилась по ночным улицам Парижа, в любой другой ситуации, Феликс бы рассматривал их с превосходством, но не сейчас… Сейчас казалось, что звук работающего двигателя и шуршание шин только подчеркивают эту невыносимую тишину между ними. Феликс сидел, прижавшись виском к холодному стеклу, стараясь дышать ровно. Каждая клетка его тела помнила прикосновения, а губы пульсировали от недавней грубости. Он украдкой посмотрел на Хёнджина.       Тот сидел, стиснув руль так, что костяшки пальцев побелели. Взгляд уперся в дорогу, лицо было каменной маской, но резкая линия скулы выдавала напряжение. Феликс вдруг почувствовал легкую дрожь, то ли от пережитого, то ли от того, что в салоне было по-настоящему холодно. Он машинально потер ладонью предплечье, стараясь не привлекать внимания.       Хёнджин заметил движение боковым зрением. Молча, не глядя, он потянулся к панели и повернул регулятор обогрева. Теплый воздух мягко потек из дефлекторов, обволакивая замерзшие руки Феликса. Потом его рука снова легла на руль.       — Печку включил, — сказал Хёнджин, и его голос прозвучал непривычно глухо, будто он давно не говорил. — Чтобы не простыл. Иначе завтра на съемке будешь хлюпать носом.        Это была попытка. Неловкая, грубоватая, но попытка вернуться к какой-то норме. К их обычным колкостям.       — Спасибо, — пробормотал Феликс, уткнувшись носом в воротник свитера. Пауза снова стала давить. Он отчаянно рылся в памяти в поисках чего-то, чего угодно, чтобы сказать. — Завтра… завтра, говорят, дождь будет. Весь день.       — Да, видел прогноз, — отозвался Хёнджин.       Они болтали о дожде, о зонтах, о графике на завтра. Слова были пустыми, воздушными шариками, которые они надували, чтобы заполнить пустоту. Каждое предложение висело в воздухе, а за ним незримо маячило невысказанное: а ведь ты только что прикусил мою губу, а ведь твоя ладонь была у меня под одеждой.       Машина выехала на более широкую улицу. Вдалеке, в разрыве между силуэтами зданий, уже мерцал знакомый золотой контур.       — Ты в Париже так давно, — внезапно, сменив тему, произнес Хёнджин. — Не надоело смотреть на эту железяку?       Феликс фыркнул, и в этом звуке впервые прорвалась тень их обычной динамики.       — Я месяц не смотрел на свечение. И в этом, между прочим, виноват ты, — он повернулся к Хёнджину, и в его глазах мелькнул огонек.        Уголок губ Хвана дрогнул. Не улыбка, но что-то близкое.       — Не придумывай. Ты сам упрашивал меня работать с тобой.        Они снова замолчали, но теперь тишина была другой, не давящей, а осторожной, будто оба боялись спугнуть то, что получилось восстановить. Машина медленно въехала на пустынную площадку, откуда открывался лучший, по мнению Феликса, вид. Эйфелева башня была совсем близко, усыпанная тысячами огней, которые мерцали в ночи, как живое золото.       Хёнджин заглушил двигатель. Они просто сидели и смотрели. Феликс знал этот танец огней наизусть: пять минут ровного сияния, а потом знаменитое сверкание, когда башня будто взрывается бриллиантовой пылью, слишком красивой, чтобы быть реальной.       Феликс смотрел на башню еще секунду и не понял, в какой момент взгляд соскользнул в сторону. Хёнджин сидел вполоборота, откинувшись на спинку сиденья. Черная водолазка плотно облегала шею, подчеркивая линию горла, челюсть, резкий изгиб кадыка. Поверх драповое черное пальто, тяжелое, собранное, будто сшитое специально под его фигуру и характер. Все в нем было темным, сдержанным, выверенным до миллиметра. Гребаный перфекционист.       Феликс поймал себя на том, что смотрит слишком долго. Он сглотнул.       — Красиво, — вырвалось тихо, почти неосознанно.       Это было точно не про башню. Это было про Хван Хёнджина.        Хёнджин медленно повернул голову, их взгляды встретились.       — Ты часто смотришь? — Феликс первым отвел взгляд.       Хёнджин помолчал, рассматривая свои руки на руле.       — Нет.       — Как нет? Ты же каждый сезон в Париже.       — Был на сотне показов, ужинов, мероприятий в этом районе, — сказал он. — Но чтобы специально остановиться, выйти из машины или просто сесть и смотреть… Никогда. Всегда куда-то спешил, или было не до того.       Феликс повернулся и удивленно посмотрел на него.       — Никогда? — переспросил Феликс, не веря.       — Никогда, — подтвердил Хван, наконец отрывая взгляд от руля и глядя прямо на сверкающую конструкцию впереди. — Всегда думал, это для туристов. Глупая трата времени. Романтизация грязного, а местами и вовсе отвратительного, Парижа.       А теперь он сидел здесь, в теплой машине, с губами, которые еще помнили вкус другого человека, и впервые в жизни смотрел, как горит Эйфелева башня. И это не было глупым, это было необходимым. Париж перед ними был вовсе не грязным, а тем самым романтизированным городом любви.       — Ну, тогда смотри, — прошептал Феликс, снова обращаясь к окну, где начиналось то самое сверкание. — Первый раз всегда самый запоминающийся.       И они смотрели, молча, пока башня плясала в ночи. Оба не заметили, как прошло время. Свечение оборвалось внезапно, как и начиналось: без предупреждения, без прощальных жестов. Башня снова стала просто башней, темным каркасом на фоне ночного неба. Бриллиантовая пыль погасла, и вместе с ней будто что-то тихо опустилось внутри Феликса, оставив после себя пустоту, к которой он не был готов.       Он еще несколько секунд смотрел в окно, цепляясь взглядом за последние отблески, за отражения огней на стекле, за собственное дыхание. Хотелось остаться в этом моменте дольше, в тепле, в тишине, в этом странном ощущении «вместе», которое только что возникло между ними и еще не успело обрести форму.       Но Хёнджин включил передачу, двигатель отозвался глухим рычанием, слишком громким после почти сакральной тишины.       — Я отвезу тебя домой, — сказал он ровно, почти сухо, так, будто ничего не было. Ни огней, ни паузы, ни поцелуя… — Вбей адрес, — Хван протянул свой телефон.        Хёнджин больше не смотрел на него, взгляд снова был устремлен вперед, в дорогу, в привычную необходимость движения, туда, где не нужно задерживаться и чувствовать.       Феликс вздохнул. Он кивнул, машинально, послушно, хотя внутри вспыхнуло глупое, детское разочарование, от которого стало стыдно. Он сам не знал, чего ожидал: что они еще посидят, что Хёнджин скажет что-нибудь, не сильно важное, не большое, просто не такое резкое.       — Вот, — выдохнул он, отдавая телефон обратно и снова утыкаясь виском в холодное стекло.       Машина тронулась, башня медленно отдалялась, растворяясь между зданиями, пока совсем не исчезла из виду, оставив после себя только яркое пятно в памяти. Феликс смотрел на отражение собственных глаз в окне и ловил себя на том, что вдруг стало как-то очень пусто. Он чувствовал, как Хёнджин снова собирается, возвращается в себя прежнего — собранного, закрытого, чуть резкого. Как будто этот короткий промежуток тишины и света был ошибкой, слабостью, которую нужно немедленно стереть, закрыть, не дать ей пустить корни.       Феликс сглотнул, стараясь не показать, как это задело. Он не хотел задавать вопросов, не хотел тянуть за рукав, не хотел просить остаться еще хоть на минуту.       Дом Феликса вынырнул из темноты слишком быстро, будто дорога решила не издеваться над ним и не растягивать расставание. Знакомый фасад с ровными окнами и аккуратной подсветкой — эта парижская, вылизанная респектабельность, которая раньше казалась уютной и безопасной, сейчас смотрела на него чуждо и отстраненно. Хёнджин притормозил у обочины, двигатель все еще продолжал работать. Феликс уже потянулся к ручке двери, готовый просто выйти и закрыть за собой этот вечер, когда Хёнджин вдруг заговорил:       — Ты… — он оборвал себя на полуслове, затем резко выдохнул, словно одернул себя, и следующие слова прозвучали уже привычно. — Ладно. Иди. И на завтрашнюю примерку не опаздывай.       Феликс замер всего на секунду, ощущая, как это оборванное «ты» повисает между ними. Он не стал поворачиваться, не стал ловить взгляд, не потому, что боялся увидеть что-то лишнее, а потому что не хотел дать этому моменту ни малейшего шанса стать чем-то большим.       — Хорошо, — отозвался он спокойно и кивнул, опуская голову. — Ты тоже не опаздывай, хён.        Холодный ночной воздух ударил в лицо, возвращая в реальность. Феликс сделал несколько шагов к подъезду, держа спину ровно, будто за его спиной ничего не происходило и ничего не осталось.       Он услышал, как машина тронулась. Шорох шин по мокрому асфальту, ровный звук мотора, который сначала стал громче, а потом начал удаляться. И только когда этот звук исчез, Феликс позволил себе остановиться. Он медленно выдохнул, сжал челюсть и посмотрел на темное стекло подъезда, где отразилось его собственное лицо: собранное, холодное, почти безэмоциональное.       Феликс толкнул дверь плечом, зашел в подъезд и сразу же закрыл ее за собой, будто отрезая улицу, ночь и этот чертов автомобиль вместе с человеком, который уехал, даже не оглянувшись. Внутри пахло пылью, камнем и чьей-то дорогой парфюмерией, обычный, знакомый запах дома, который почему-то не успокаивал.       Он замер на площадке и зло выдохнул.       Ну и что, собственно, произошло? Ничего. Вообще нихрена.       Феликс медленно провел ладонью по лицу и почти с вызовом посмотрел на свое отражение в зеркале, что висело в парадной. Глаза красные — бесит. Щеки горят — тоже бесит. Он скривился.       Господи, да очнись ты уже.       Он ведь не влюблялся. Не планировал. Он просто хотел переспать с красивым, холодным, заносчивым мудаком и все. Потому что Хёнджин объективно ахуенный, потому что напряжение висело в воздухе с первого дня, потому что месяц бок о бок, по двенадцать часов в сутки, в примерочных, на съемках, в бесконечных разговорах и спорах, да любой бы сорвался. Это не чувства. Это физиология, накопившееся напряжение, банальная химия.        Подумаешь, он включил печку. Подумаешь, привез к башне. Подумаешь, посидели молча и посмотрели на огни. С Феликса фырк вырвался злой, короткий. Он себе что, роман придумал? Серьезно?       Он провел рукой по волосам, резко, до боли, и качнул головой, будто отгоняя навязчивую мысль. Завтра примерка. Работа. График. Хёнджин снова будет холодным придурком, резким тираном, требовательным мудаком, правильно, так и должно быть. А сегодняшний вечер? Ошибка. Глупость. Перебор.       Феликс просто слишком устал. Вот и все.       И именно в этот момент что-то внутри сломалось. Грудь сжало резко, по-живому, как будто он слишком долго держал дыхание и вдруг выдохнул все сразу. Глаза предательски защипало, и Феликс тихо, зло выругался сквозь зубы.       — Блять…       Он отвернулся к стене, уперся лбом в холодный камень и наконец позволил себе заплакать. Без всхлипов, без драмы, просто слезы текли по щекам, потому что как бы он ни убеждал себя, что это была ошибка, что ему плевать, что ничего не изменилось, внутри было слишком пусто. Слишком обидно.        Феликс сжал кулаки, глубоко вдохнул и вытер лицо, неаккуратно, как будто хотел стереть сам факт этой слабости. Он выпрямился, сделал шаг к лифту и нажал кнопку.       Ошибки не плачут. Ошибки забывают. Завтра он будет собранным, язвительным и абсолютно точно в порядке.       Дойдя до своей двери на четвертом этаже, Феликс снова полез за ключами, уже раздраженно, с тихим шипением сквозь зубы. Пальцы дрожали и это бесило. Его все бесило. Гул в ушах до сих пор не утих, губы жгло так, будто он их искусал сам себе назло.       — Отлично, — пробормотал он себе под нос. — Просто ахуенный вечер.       Ключ почти нашел замочную скважину, когда за спиной раздались быстрые, тяжелые шаги по лестнице. Сердце рухнуло вниз, а потом сорвалось в бешеный галоп, от которого перехватило дыхание.       Феликс медленно обернулся.       Хёнджин.       Он стоял на пару ступеней ниже, дышал ртом, будто действительно бежал. Пальто распахнуто, в глазах, тот самый неконтролируемый, опасный огонь, который в машине он пытался задушить, а теперь даже не скрывал.       Феликс выгнул бровь, скользнув по нему взглядом сверху вниз.       — Лифт, знаешь ли, существует, — хмыкнул он тихо, но очень язвительно.        Ответа не последовало.       Хёнджин преодолел оставшееся расстояние одним резким движением, схватил Феликса за лицо так, что пальцы впились в скулы, и вжал его спиной в холодную деревянную дверь. Удар был ощутимым, затылок стукнулся о поверхность, но Феликс только коротко выдохнул, скорее от неожиданности, чем от боли.       — Осторожнее, — прошептал он криво. — Ты ведь не хочешь, чтобы твоя главная модель валялась в больнице с черепно-мозговой?       Рот Хёнджина накрыл его губы жестко, без предупреждения, без просьб. Поцелуй был грубым, жадным, почти злым — таким, что у Феликса выбило воздух из легких. Хёнджин прижимал его всем телом, вдавливал в дверь, и Феликс почувствовал сквозь слои одежды твердое, настойчивое давление в паху Хёнджина, упирающееся ему в бедро. Его хватка не ослабевала ни на секунду.       Феликс застонал и вцепился пальцами в ткань пальто, чувствуя, как у него самого все сжимается внутри от этого напора.       — Ну наконец-то, — выдохнул он в паузе между поцелуями. — А то, — Феликс передразнил голос Хвана. — Нет, Феликс, я больше на тебя не поведусь.       Рука Хёнджина тут же сжалась сильнее на его боку, а другой рукой он грубо прижал ладонью поясницу Феликса к себе, заставив того прочувствовать весь масштаб его «безразличия».       — Закрой рот и не дергайся, — хрипло сказал он, прижимаясь лбом к его лбу. — Или я найду, чем его занять.       Ключи с грохотом упали на пол. Хёнджин, не отрываясь от Феликса, наклонился, вслепую нащупал их, выбрал нужный. Замок щелкнул, дверь распахнулась, и они ввалились за порог. Хёнджин захлопнул дверь ногой.       Темнота прихожей мгновенно наполнилась хриплым дыханием и резкими движениями. Шуба Феликса полетела куда-то в сторону, за ней —  пальто Хёнджина. Его руки были везде: грубые, уверенные, не спрашивающие разрешения. Он рванул свитер через голову Феликса, и тот фыркнул, но его предательски вздрогнувшие соски уже затвердели на прохладном воздухе:       — Ты всегда так с одеждой? Вроде дизайнер.       Ответом стало то, что Хёнджин вжал его в стену сильнее и впился губами в шею, а ладонь резко и властно легла на пах Феликса, сдавив через тонкую ткань брюк. Феликс дернулся, издав сдавленный звук.       — Ты сейчас много говоришь, — пробормотал он. — Исправим.       Феликс запрокинул голову, усмехаясь, когда руки сами потянулись к его ремню. Хёнджин резко перехватил его запястья и прижал их над головой, при этом его бедра прижались к Феликсу вульгарно-откровенным толчком.       — Я сказал — не дергайся, — низко, почти угрожающе. — И не командуй. Сегодня это моя привилегия.       Он даже не вздрогнул — только посмотрел на Хёнджина снизу вверх, с вызовом, хотя его тело уже предательски выгибалось навстречу.       — Смотри не подавись, — добавил он.       Хёнджин отступил на шаг, позволяя себе рассмотреть его — голого по пояс, взъерошенного, дерзкого до невозможности. Его взгляд упал ниже пояса, задержавшись на заметной выпуклости в облегающих брюках. Взгляд стал темнее, губы влажными.       — Какой же ты все-таки… — Хван прикусил губу. — Я надеялся, что дополнительные уроки дефиле научат тебя дисциплине.       — Мы с Айеном вместо твоих уроков ели круассаны около Лувра, — язвительно выкинул Феликс.       Хёнджин замер на секунду, и по его лицу медленно поползла улыбка.       — Круассаны у Лувра? — тихо, почти ласково повторил он. — Очень мило.       Он снова приблизился, кусая, оставляя влажные, красные следы на ключицах и груди, спускаясь все ниже. Затем Хёнджин выпрямился. Он все еще был одет, и эта разница — его собранность и полная капитуляция Феликса, его безоговорочная доступность, все это сводило с ума.       — Иди, — приказал он, шлепнув ладонью по внутренней стороне бедра, заставив Феликса вздрогнуть. — Или я возьму тебя прямо здесь.        Феликс усмехнулся, шатаясь на ватных, предательски слабеющих ногах, и все же пошел вперед. Дыхание сбилось, стоило ему переступить порог комнаты, спина напряглась. Он ждал новых грубых прикосновений. Но Хёнджин остановился прямо перед ним, его лицо было в тени, но Феликс чувствовал на себе тяжесть этого взгляда, медленно ползущего от его лица вниз, к груди, животу, к тому месту, где ткань брюк отчетливо выдавала возбуждение.       — Садись, — произнес Хван, в горле пересохло, поэтому слова получились хриплыми.        Феликс, не отводя глаз, медленно отступил и сел на край кровати. Пружины слегка заскрипели. Он почувствовал себя невероятно уязвимо: сидя, почти обнаженный по пояс, перед тем, кто все еще был полностью одет в свои брюки и темную сексуальную водолазку. Хёнджин подошел вплотную, так что Феликсу пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. Потом, не говоря ни слова, он уперся коленями во внутреннюю сторону бедер Феликса и грубо раздвинул их, заняв место между ними.       — Что ты… — начал он, но голос предательски сорвался.       Хёнджин не ответил. Вместо этого он медленно опустился перед ним на колени. Феликс ахнул, смотрел на смутные очертания бритой головы, на широкие плечи, и его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Он на коленях. Перед ним. Хван Хёнджин.       Затем руки Хёнджина поднялись к своей собственной одежде. Он ухватил за край темной водолазки и одним резким движением стянул ее через голову и отбросил ее в сторону. В полоске уличного света заиграли рельефы идеального тела: напряженные мышцы пресса, четкие кубики, сильные плечи. Воздух между ними мгновенно наполнился знакомым запахом — смесью его дорогого парфюма, кожи и чего-то еще. Этот запах ударил Феликса сильнее любого прикосновения. Он действовал как наркотик, как спусковой крючок.       Сознательное сопротивление рухнуло. Феликс с тихим, сдавленным стоном откинулся назад, повалившись спиной на прохладное покрывало. Его взгляд был прикован к потолку, но все мысли были сосредоточены на том пространстве между его раздвинутых бедер.       Феликс почувствовал, как грубые, теплые пальцы впились в его бедра, прижимая к кровати. Услышал тихий звук расстегивающейся молнии на своих брюках. Потом, шорох ткани, снимаемой с него резкими, небрежными движениями.       И затем — тепло. Влажное, обжигающее, невероятно нежное, вопреки всей грубости вечера. Хёнджин взял его в рот без прелюдий, без пробных ласк, сразу глубоко и властно, как будто просто забирал то, что принадлежало ему по праву.       Все тело Феликса вздрогнуло, как от удара током. Из его горла вырвался сдавленный, высокий звук, непохожий ни на один из тех, что он издавал раньше. Пальцы судорожно вцепились в простыни, спина выгнулась дугой. В голове пронеслось одно-единственное, сокрушительное слово, стершее все мысли, все на свете.       Ахуеть он сосет.       Хёнджин действовал с методичной, беспощадной эффективностью, полностью контролируя темп, глубину, каждый нюанс. Это было доминирование в самой чистой, самой унизительной и самой невыносимо сладкой форме. И Феликс, задыхаясь, смотрел в потолок, понимая, что проиграл еще до того, как все началось. Он просто расплавлялся, и это было чертовски прекрасно.       Каждое движение влажного рта, каждый уверенный затяг, каждый низкий, одобрительный звук, который Хёнджин издавал у него между ног, сводили Феликс с ума. Его бедра начали двигаться сами.       — Хён… — выдавил он, голос — хриплый стон. — Я… сейчас…       И в тот самый миг, когда все его тело напряглось, Хёнджин отстранился.       Холодный воздух ударил по влажной, чувствительной коже. Его тело дернулось вперед, бессознательно ища утерянный контакт, но сильные руки тут же приковали его бедра к кровати.       — Н-нет…        Слезы предательски выступили на глазах. Он смотрел на Хёнджина снизу вверх, на его влажные, блестящие губы, на спокойное, абсолютно контролируемое лицо. Феликс всем своим видом умолял его продолжить. Хёнджин медленно вытер тыльной стороной ладони губы, не отрывая от него взгляда.       — Тише, — сказал он просто. — Я еще не закончил. Где у тебя смазка?       Вопрос был настолько бытовым и неожиданным, что Феликс на секунду замер, его мозг отказывался работать.       — Ч…что?       — Смазка. Где она? — повторил Хёнджин уже медленно. Его пальцы все еще впивались в бедра Феликса, оставляя отметины.       — В… в ванной. В шкафчике над раковиной, — пробормотал Феликс, не в силах отвести взгляд от его рта.       Хёнджин кивнул, встал с колен и направился, судя по всему, в ванную комнату. Феликс же лежал в полной прострации от того, что произошло и происходит прямо сейчас.        Это сон. Это галлюцинация.       Шаги вернулись. Хёнджин остановился в дверном проеме, в руке у него был знакомый синий флакон, который Феликс в руки не брал целый месяц. Он кинул его на кровать и наконец обратил свое внимание на собственную одежду. Расстегнул пряжку ремня. Медленно, нарочито, ни на секунду не опуская глаз с Феликса. Стянул брюки и боксеры одним движением, отшвырнул их в сторону и выпрямился во весь рост.       И Феликс просто… перестал дышать.       Полоса света ложилась на него теперь идеально, выхватывая каждую деталь. Широкие плечи, узкую талию, четкий рельеф пресса, ведущий взгляд вниз, к тому, что Феликс, завороженный, не мог не заметить. Хёнджин был возбужден, полностью, и это было внушительно, почти пугающе.       Это нереально. Так не бывает. Такой человек не может стоять голый в моей спальне, смотреть на меня так, как будто я уже принадлежу ему.       Хёнджин взял флакон, щелкнул крышкой. Звук вернул Феликса к действительности, заставив сглотнуть. Он видел, как Хёнджин наносит прозрачный гель на пальцы, и это зрелище было откровеннее любого прикосновения. Феликс инстинктивно прикрыл глаза, не в силах выдержать интенсивность этого взгляда.       — Открой глаза, — раздался тихий, но железный приказ. — Смотри на меня.       И Феликс послушался. Он смотрел, как Хёнджин подходит к кровати, смотрел на это совершенное тело, на лицо своего личного бога и дьявола, и в этот момент он бы отдал все, абсолютно все, за то, чтобы это никогда не заканчивалось.       Хёнджин, все еще не отрывая от него взгляда, начал смазывать себя. Каждое медленное движение его руки, скользящей вверх-вниз, заставляло Феликса вздыхать. Мысли спутались в один жгучий клубок предвкушения. Он видел, как капля смазки блестит на кончике, как Хван при этом продолжает смотреть.        Затем Хёнджин опустился на кровать, нависая сверху. Феликс почувствовал, как влажные, холодные от смазки пальцы скользнули между его ягодиц, грубо раздвигая их. Пауза длилась вечность — Хёнджин наслаждался его дрожью, его прерывистым дыханием, тем, как ресницы Феликса трепетали, касаясь его щеки.       — Почему твой взгляд опущен, mon chéri? — хрипло прошептал Хёнджин, а его указательный палец проник в рот Феликса. — Такой дерзкий снаружи… а сам дрожишь.       Феликс зажмурился, пытаясь контролировать дыхание. Этот его французский… Он в ателье каждый раз с замиранием сердца слушал, как Хван, нет, не говорит, мурлычет, на другом языке. А когда с его губ слетали вот такие вот фразы, Феликса окончательно разъебало. Большая ладонь Хёнджина легла ему на живот, та самая, которая так и не коснулась пульсирующего входа. Она прижала Феликса к кровати, лишая последней возможности отстраниться.       — Расслабься, — приказал Хёнджин.        Его рука с живота снова проникла между бедрами и одним резким движением он вошел пальцем. Не на полную длину, но достаточно глубоко, чтобы Феликс ощутил жгучий, непривычный дискомфорт растяжения. Он вскрикнул, от неожиданности и острой боли. Глаза широко раскрылись, тело инстинктивно выгнулось, пытаясь бежать, но тяжесть сверху была неумолима.       Хёнджин не дал ему отступить ни на миллиметр. Его свободная ладонь с силой легла на рот Феликса, заглушая крик, оставляя лишь приглушенный, панический стон в нос.       — Тшшш, — его голос прозвучал прямо у самого уха, а губы коснулись мочки. — Тише. Уже больно? Мы только начали.       Палец внутри него почти не двигался, просто был там. Хёнджин медленно, почти лениво, поводил им из стороны в сторону, заставляя мышцы сжиматься в болезненном спазме.       — Ты же не думал, что я никак не отреагирую на твои прогулы? — палец вышел почти полностью и снова вошел, уже быстрее, грубее.       Феликс задохнулся, слезы потекли по вискам. Он пытался кивнуть или покачать головой, но ладонь на его рту держала его голову на месте.       — Непослушный, Феликс, — продолжил Хёнджин, вводя уже два пальца, растягивая его.        Он работал пальцами без жалости, короткими, резкими толчками, готовя его ровно настолько, чтобы было возможно, но недостаточно, чтобы было безболезненно. Феликс дрожал под ним, его хриплые всхлипы заглушались ладонью, тело покрылось испариной.       Затем Хван вытащил свои пальцы, пустота после них была почти такой же болезненной, как и присутствие. Феликс успел сделать короткий, прерывистый, облегченный вдох, думая, что худшее позади.       Он ошибался.       Хёнджин приподнялся на локтях, глядя ему прямо в глаза. Его собственное дыхание теперь тоже было сбивчивым, но во взгляде по-прежнему горел огонь. Он направил себя, тупым, влажным кончиком нащупав то место, которое только что насильно подготовили, и вошел. Не толчком, а долгим, растягивающим движением. Было больно. Слезы продолжали стекать по щекам, попадая на подушку. Хёнджин замер, дав Феликсу хотя бы немного привыкнуть.        — Дыши, — голос был хриплым от собственного напряжения. — Вдохни и расслабься.       Феликс попытался сделать короткий выдох, Хёнджин начал двигаться. Медленно. Не выходя полностью, а короткими, разметывающими толчками, каждый из которых заставлял Феликса вздрагивать и издавать приглушенный стон.       — Все нормально? — спросил Хёнджин, Феликс слабо кивнул. Глаза зажмурены, а ногти впивались в плечи.        Хёнджин усилил амплитуду, теперь уже выходя почти полностью и снова вгоняя себя внутрь с глухим, влажным звуком. Боль начала меняться. Острый, режущий спазм постепенно спадать, его стон из-под ладони стал длиннее.        Хёнджин убрал ладонь с его рта, дав возможность дышать. Но вместо криков Феликс лишь хрипло всхлипнул, его губы были влажными и припухшими.       — Я… ах!.. — Феликс не мог вымолвить ни слова. Новый, более глубокий толчок заставил его глаза закатиться. Он вцепился пальцами в плечи Хёнджина сильнее, не зная, отталкивать или притягивать.        — Ты плавишься, — констатировал Хёнджин, ускоряя темп. — Грубость заводит?        — Не-ет… — простонал Феликс. Его ноги обвились вокруг поясницы Хёнджина, пятки уперлись в ягодицы, подталкивая, требуя больше.       — Врешь, — Хёнджин выдохнул с усмешкой и сменил угол.        Следующий толчок прошел прямо по тому чувствительному месту внутри, которое заставило Феликса застонать — уже громко, без стыда, на всю комнату. Искры брызнули перед глазами. Его член дернулся между их тел, оставляя влажную полосу на животе Хёнджина.       — Точно врешь, — снова констатировал факт Хёнджин, нанося удар за ударом точно в эту точку. Феликс был разбит. Его тело извивалось, не в силах вынести ощущений, что это сносило крышу.       — Пожалуйста… — выдохнул он, сам не зная, о чем просит: остановиться или никогда не заканчивать.       — Пожалуйста, что? — Хёнджин пригвоздил его к месту, вогнав себя на максимальную глубину и замер, заставляя Феликса чувствовать каждую пульсацию внутри себя.       — Я… я не знаю… — Феликс закрыл лицо руками, рыдая от переизбытка эмоций.        Хёнджин мягко убрал его руки.       — Смотри на меня, mon chéri. Ты такой милый, когда плачешь.       И Феликс посмотрел, сквозь слезы он видел это идеальное, собранное лицо, чувствовал, как это мощное тело двигается внутри него, наполняет его, принадлежит ему. И это осознание стало последней каплей. Боль превратилась в кайф, чистый и оглушительный. Его стон перешел в непрерывное, хриплое поскуливание, а бедра начали встречно дергаться навстречу каждому толчку, жадно и отчаянно.       — Вот так, — одобрительно прошептал Хёнджин. — Привык? — Феликс кивнул.       Хван вгонял себя в него с такой силой, что кровать билась о стену в такт их соединенным телам. Феликс уже не плакал, он стонал, низко и хрипло, его голос сорвался до шепота. Еще немного и он точно развалится на части.        Но Хёнджин замедлился, он пригнулся к самому уху Феликса, губы коснулись раковины.       — Нет, — прошептал он хрипло, — этого недостаточно. Ты все еще пытаешься контролировать. Прячешь лицо.       Прежде чем Феликс понял, что происходит, сильные руки подхватили его за талию. Его вырвали из положения на спине, перевернули почти в воздухе и грубо поставили на четвереньки. Феликс ахнул, потеряв опору на мгновение, его спина прогнулась под тяжестью этого жеста, а колени уперлись в смятые простыни. Пальцы Хёнджина впились в его бедра, оставляя белые отпечатки на коже. Он не двигался, просто держал его так, давая прочувствовать всю унизительность позы. Феликс опустил голову, его спина вздымалась от тяжелого дыхания. И сквозь хрипоту и сломанность в его голосе вдруг прорвалась знакомая, язвительная нотка.       — Что… — он выдохнул с короткой, сдавленной усмешкой, — это твоя любимая поза, да?       Хёнджин замер на секунду. Затем раздался смешок прямо у него за ухом. Одна его рука отпустила бедро и медленно, почти ласково, провела по изгибу его спины, от поясницы до шеи, заставив Феликса вздрогнуть. Пальцы впились в его волосы у затылка и грубо оттянули голову назад, выгибая шею.       — Нет, моя любимая поза — та, где ты не видишь меня, — прошипел Хёнджин, его голос был насыщен опасной нежностью. — Где ты только чувствуешь. Где не знаешь, откуда ждать следующий толчок. Где полностью зависишь от моей воли. И где я… — он резко дернул его голову еще сильнее, заставляя смотреть в потолок, — …могу видеть, как на твоем лице смешались боль, кайф и полная, тотальная потеря себя. Как сейчас.       Он отпустил волосы, и Феликс снова опустил голову, сдавленно кашлянув. Хёнджин не стал входить сразу. Он пригнулся, его губы и язык прошлись горячей, влажной полосой по позвоночнику Феликса, от копчика до лопаток. Феликс вздрогнул, подавив стон. Затем большие ладони обхватили его ягодицы, грубо раздвинули их, обнажая еще больше, делая его доступным для взгляда и… для другого.       — Ты так красиво смотришься, — задумчиво сказал Хёнджин, и Феликс почувствовал, как подушечка большого пальца грубо прошлась по его растянутому, влажному от смазки входу, а затем — ниже, к его собственному напряженному, проигнорированному члену.        Он сжал его член у основания, не двигая рукой, просто демонстрируя, кто контролирует и эту часть его удовольствия. Потом вернулся к тому месту, где они были соединены. И снова не вошел. Феликс издал жалобный, недоумевающий звук. Его бедра сами потянулись назад, ища контакта.       — Терпение, — насмешливо прошептал Хёнджин. Кончик его члена слегка касался, дразня, но не проникая. — Давай хоть какие-то прелюдии попробуем.         И он начал водить им туда-сюда, по самому чувствительному краю, нажимая, но не входя. Это было в тысячу раз хуже, чем боль. Это была изощренная, садистская пытка желанием. Феликс застонал, низко и протяжно, его пальцы сжались в простынях.       — Хёнджин… — это прозвучало как мольба, сломанная и искренняя.       — Что? — тот отозвался сразу же, наверное еще и улыбался черт, продолжая свои чудовищные ласки. — Тебе чего-то не хватает?       — Пожалуйста… — Феликс больше не мог. Его тело выгнулось дугой, умоляя, требуя.        Только тогда Хёнджин сжал его бедра и вошел обратно. Не одним резким движением, а тем же медленным, неумолимым, растягивающим. Феликс взвыл, когда Хёнджин достиг глубины, и на этот раз в его крике не было ничего, кроме чистого кайфа.       — Вот теперь, — удовлетворенно выдохнул Хёнджин, начиная двигаться с самого начала, с глубоких, размеренных толчков, — мы можем продолжить.        Каждый толчок раскачивал Феликса вперед, заставляя его опираться на локти, чтобы не упасть лицом в простыни. Звуки в комнате свелись к хриплому дыханию Хёнджина, влажным шлепкам кожи о кожу и сдавленным, разбитым стонам Феликса.       — Ты знаешь… — начал Хван, вдавливая себя особенно глубоко и замирая на секунду, давая Феликсу прочувствовать каждую пульсацию, — …как было сложно работать с тобой?       Феликс, с трудом переводя дыхание, выдавил из себя неразборчивый звук. Сложно? Он пытался собрать мысли, но следующее движение Хёнджина сново заставило его простонать.       — Да, — продолжил Хёнджин, возобновляя движение, его руки крепче впились в бедра Феликса. — Каждый раз, когда ты приходил на примерку… каждый раз, когда надо было поправить на тебе ткань… Это было испытание.       Он наклонился вперед, его грудь прижалась к спине Феликса, губы коснулись влажной кожи у плеча.        — Когда ты стоял там… обнаженный по пояс… — Хёнджин прошептал прямо в ухо, — …а я должен был прикасаться к тебе. Профессионально. Только кончиками пальцев. Проверять посадку на плечах… на груди… на этой дурацкой, идеальной талии.       Феликс зажмурился, пытаясь представить: прохладный воздух ателье, зеркала, его собственное отражение и Хёнджин сзади, его сосредоточенное лицо, его руки… которые сейчас не просто касались, а владели. Контраст был ошеломляющим.       — Ты такой дерзкий, такой язвительный, — продолжил Хёнджин. — А кожа… боже, кожа у тебя чувствительная. На ней следы остаются. Я видел, как ты вздрагиваешь, когда холодная сантиметровая лента касается твоего живота.       Он резко выпрямился, оторвав грудь от его спины, и снова схватил Феликса за волосы у затылка, заставляя выгнуть спину еще сильнее, принять его глубже. Толчки участились, стали почти яростными.       — И потом… когда ты надевал мои вещи… — Хёнджин выдохнул, и его голос сорвался. — Ты выглядел в них лучше чем все остальные. Ткань обтягивала твои плечи, спадала по спине. Ты был… моим творением. Моей самой красивой, самой раздражающей, самой желанной моделью.       Феликс ахнул, и это был звук не только от физического воздействия, но и от этого словесного удара. Его собственный член,  болезненно дернулся.        — Да, — Хёнджин проговорил это с такой горькой искренностью, что у Феликса перехватило дыхание. Он снова наклонился, его губы прильнули к мокрой коже между лопатками, а слова лились горячим шепотом прямо в тело. — Самый красивый из всех, кого я когда-либо видел. И самый невыносимый. Потому что я должен был делать вид, что не замечаю, как твои соски твердеют от прикосновения шелка. Что не вижу, как ты смотришь на меня в зеркало, когда я стою у тебя за спиной. Будто проверяешь, смотрю ли я. Будто хотел, чтобы я смотрел.       Он отпустил волосы, и его руки скользнули вперед, под тело Феликса. Одна обхватила его за грудную клетку, прижимая спину к своей груди, другая грубо сжала его мокрый, дергающийся член, начав двигать в такт своим яростным толчкам.       — Ты этого хотел? — Хёнджин выдохнул, его дыхание срывалось. Он трахал его теперь с отчаянием, сбрасывая маску холодного контроля, и это было даже страшнее. — Чтобы я сорвался? Чтобы я… вот так… пришел и взял то, что ты все это время так нагло выставлял напоказ? Эту красоту? Это тело?       Феликс не мог ответить. Он был на грани. Слезы снова текли по его лицу.       — Отвечай! — прохрипел Хёнджин, вгоняя в него себя до упора и замирая, его пальцы сжимали член Феликса почти до боли.       — Да! — выкрикнул Феликс. — Да, черт возьми, да! Я хотел! Хотел, чтобы ты… чтобы ты именно так…       Его признание, вырвавшееся наружу, стало тем самым спусковым крючком. Для них обоих. Последний толчок Хёнджина, его собственный низкий стон и жар, разливающийся глубоко внутри — все это смешалось для Феликса в ослепительной вспышке. Собственный оргазм отбросил его туда, где не было мыслей, правил, ничего. Только он и Хван Хёнджин.        Когда сознание начало медленно, обломками, возвращаться, первым, что он почувствовал, был вес. Они оба рухнули на смятые простыни. Феликс лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его тело мелко, непроизвольно дергается после пережитого. Он ожидал, что Хёнджин отстранится сейчас же, встанет и уйдет, оставив его одного в этом беспорядке.       Но вместо этого вес на его спине стал осторожно смещаться. Хёнджин медленно, бережно вышел из него, и Феликс не сдержал тихого, болезненного всхлипа. Затем сильные руки обхватили его за талию и перевернули на спину.       Феликс лежал, прикрыв глаза, не в силах смотреть. Он чувствовал, как матрас прогибается под весом Хёнджина, садящегося рядом, слышал его тяжелое, постепенно выравнивающееся дыхание. Потом шорох ткани. Хёнджин натянул скомканное покрывало и накрыл им Феликса с ног до головы, а затем и себя.       Затем его тело опустилось рядом, и Феликс почувствовал вдоль всей своей спины теплое, твердое прикосновение. Хёнджин притянул его к себе, прижал спиной к своей груди и животу, устроившись вокруг него, одна его рука легла под голову Феликса, превратившись в подушку, другая обвила за талию.       Ни слова не было сказано. Тишину нарушало только их синхронизирующееся дыхание.       И тогда начались прикосновения. Не те, что были раньше. Совсем другие. Рука Хёнджина на его животе начала медленно, почти лениво гладить. Широкая, теплая ладонь скользила от нижних ребер вниз, к тазу, и обратно. Его пальцы в волосах Феликса тоже пришли в движение, не дергая и не сжимая, а медленно распутывая спутанные пряди, массируя кожу головы нежными, круговыми движениями.       Феликс не выдержал. В его горле снова встал ком. Он прижался затылком к груди Хёнджина, вжался всей спиной в его тепло, как будто пытаясь втереться в его кожу. Затем накрыл своей рукой руку Хёнджина на своем животе, не отодвигая, а просто прижав ладонь к себе сильнее, как будто боялся, что ее уберут.       Хёнджин в ответ лишь глубже вдохнул, и его рука на талии Феликса сжалась чуть крепче.       Феликс не знал, сколько прошло времени. Минута? Час? Его сознание плавало в пустоте, где существовали только три вещи: ровное дыхание за его спиной, тепло, окружавшее его тело, и медленные, успокаивающие движения ладони на его животе.       Но по мере того как возвращалось осознание, возвращался и страх. Что теперь? Что будет, когда они встанут? Когда наступит утро?       Он лежал неподвижно, притворяясь спящим, слушая, как бьется сердце Хёнджина где-то у него между лопатками. Его собственные мысли кружились, возвращаясь к одному и тому же, как заезженная пластинка: модель и дизайнер. Просто модель и дизайнер. Это был срыв. Больше ничего.       Его пальцы, лежащие поверх руки Хёнджина, слегка пошевелились.       — Хёнджин… — его голос прозвучал тихо, хрипло, почти неслышно. Он сглотнул, пытаясь прочистить горло.       Ладонь на его животе замерла на секунду, а затем снова продолжила свое плавное движение.       — М?       Феликс закрыл глаза, набираясь смелости. Вопрос жег его изнутри, требовал ответа.       — Что… что теперь? — он выдохнул. — Что это было? Мы… — Феликс замолчал, не в силах подобрать слова, и тогда выпалил самое простое, самое безопасное. — Мы все еще просто… модель и дизайнер?       Движение руки на его животе остановилось окончательно. Феликс почувствовал, как тело за его спиной чуть напряглось, как изменился ритм дыхания. Хёнджин медленно приподнялся на локте, заставляя Феликса перевернуться на спину. Теперь они лежали лицом к лицу. Он смотрел на Феликса так пристально, будто видел его насквозь, видя все его страхи, всю эту глупую, ребяческую надежду, которую Феликс сам боялся признать.       Хёнджин поднял руку и большим пальцем очень осторожно, почти невесомо, стер засохшую слезу с щеки Феликса.       — Мы сейчас лежим абсолютно голые, — начал он тихо. — Только что я довел тебя до слез, трахал до потери пульса. И ты спрашиваешь, «просто модель и дизайнер»?       Феликс сглотнул, не в силах отвести взгляд.        — Я не знаю, что еще думать, — прошептал он честно. — Такое ведь уже было…       Хёнджин вздохнул — долго и устало. Он опустил голову, на секунду уперевшись лбом в подушку рядом с головой Феликса, а потом снова посмотрел на него.       — Да было. Но из своей-то квартиры ты не уйдешь? — усмехнулся он. — Месяцы того, что ты называешь «просто работой», были для меня пыткой. Я строил из себя железного, а внутри сходил с ума. Модель и дизайнер? — Хёнджин усмехнулся. — Нет, Феликс. Модель и дизайнер не делают того, что сделали мы. Модель и дизайнер не лежат вот так потом. Не держатся вот так.       Его рука снова легла на талию Феликса, притягивая его ближе.       — Теперь… — Хёнджин замялся, и в его обычно уверенных глазах мелькнула тень неуверенности, которая была для Феликса новее и страшнее любой грубости. — Теперь мы два идиота, которые слишком долго делали вид, что ничего не было.       Он замолчал, давая словам просочиться, осесть.       — Так что теперь… — Хёнджин продолжил уже уверенно, — теперь у нас есть выбор. Или встать, одеться, сделать вид, что и этого не было, и вернуться к «просто работе». Ко лжи. Ко взаимным уколам, — он сделал паузу. — Или признать, что мы только что занялись самым откровенным, самым грязным, самым честным сексом в нашей жизни, потому что нас тянет к друг другу.       Феликс слушал, затаив дыхание.       — И что выбираешь ты? — Хёнджин спросил наконец, и в его голосе снова, впервые за этот разговор, прозвучала тень былой власти.       Феликс не смог ответить словами. Вместо этого он потянулся к нему, обнял за шею, прижался к его груди, спрятал лицо в сгибе шеи. Это был ответ.       Хёнджин обнял его в ответ, крепко, почти болезненно, и издал длинный, сдавленный звук — смесь облегчения и усталости.        — Ладно, — прошептал Хёнджин прямо в его волосы. Его ладонь снова легла на спину Феликса, начав медленно, успокаивающе гладить. — Теперь спи. Завтра финальная примерка.

***

      Сон был глубоким и невероятно теплым. Феликс утонул в нем, чувствуя себя в безопасности, завернутым в тепло и тяжесть другого тела. Ему снилось что-то светлое и бессвязное, пока его сознание медленно не начало выныривать на поверхность под настойчивый, раздражающий звук.       Блядский будильник.        Сначала он попытался проигнорировать, глубже зарывшись лицом в подушку, которая пахла не своим стиральным порошком, а чем-то древесным, дорогим и… Хёнджином. Но вибрация не унималась. Она раз за разом будила его, как назойливая муха. Он потянулся рукой, нащупывая на тумбочке свой телефон, но наткнулся только на пустое пространство и чужую кожу. Кто-то ворчал у него над ухом и крепче прижимал его к себе, зажимая в объятиях.       Феликс открыл один глаз. Свет, пробивавшийся сквозь неплотно зашторенные окна, был слепяще-ярким. Потом его мозг, все еще вязкий от сна, начал переваривать реальность. Постель. Голое тело у его спины. Рука, тяжелая, на его боку. Воспоминания нахлынули лавиной — жаркие, пошлые, невероятные.       И тут же, как удар током, пришло осознание: работа.        Его глаза распахнулись. Он резко перевернулся, выскользнув из объятий, и сел на кровати. Простыня сползла, открывая синяки и следы на его бледной коже. Его взгляд упал на тумбочку на своей стороне кровати. Там лежал его телефон, экран которого то и дело загорался, сотрясаясь от вибрации, показывая одно и то же имя: Джисон. А под иконкой звонившего красовалась цифра: 47.       Сорок семь пропущенных.       Феликс почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он схватил телефон. Десяток сообщений в мессенджерах, полных паники и вопросительных знаков. Джисон:  ФЕЛИКС, ТЫ ГДЕ БЛЯТЬ??? ГЕНЕРАЛЬНАЯ ПРИМЕРКА! ВСЕ ЖДУТ ТЕБЯ И ХЁНДЖИНА УЖЕ ТРИ ЧАСА! АЙЕН В ПРЕДОБМОРОЧНОМ СОСТОЯНИИ!       Он поднял глаза и уставился на спящего Хёнджина. Тот лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая на том месте, где только что лежал Феликс. Его лицо в спокойствии было невероятно красивым и безмятежным. Он дышал ровно и глубоко, совершенно оторванный от катастрофы, которую они устроили.       — Хёнджин, — прошипел Феликс, тряся его за плечо. Никакой реакции, кроме недовольного мычания. — Хёнджин, блять, проснись!       Тот лишь потянулся, как большой кот, и потянул Феликса обратно, пытаясь прижать к себе.       — Хван! — заорал Феликс ему прямо в ухо, вырываясь. — Мы все нахуй проспали!        Эффект был мгновенным, как от ледяной воды. Хёнджин вздрогнул, глаза его открылись, и в них не было ни капли сна. Он сел, простыня спала с его торса, открывая не менее живописные следы ночи , царапины на спине и плечах.       — Что? — его голос был хриплым, но уже собранным.       — Примерка! Генеральная! — тараторил Феликс, показывая ему экран телефона с цифрой «48». — Джисон звонит как ненормальный! Они все там! Айен, судя по всему, уже на грани!       Лицо Хёнджина стало каменным. Он резко потянулся к своей тумбочке, где его телефон лежал экраном вниз. Перевернув его, он взглянул на экран: значок беззвучного режима и… 23 пропущенных от Айена. И столько же панических сообщений.       Хёнджин выдохнул через нос, резко. Он посмотрел на Феликса, на его телефон, который снова задрожал с новым вызовом от Джисона.        — Дай сюда, — коротко бросил он и выхватил телефон из рук ошеломленного Феликса, прежде чем тот успел что-то сказать.       Хёнджин провел пальцем по экрану и поднес к уху, вставая с кровати. Он стоял посреди комнаты, абсолютно голый, залитый утренним светом, с идеальной осанкой и лицом полководца, принимающего сложное решение.       — Джисон, — его голос прозвучал слишком спокойно, бархатно, без тени паники или извинения. Просто констатация факта.       На том конце начался поток истеричной речи. Даже Феликс, сидя на кровати, мог разобрать обрывки: «…где вы оба?! …три часа! …все сорвется! …Айен не знает, что делать с тканями! …вы оба долбаебы! … я уволюсь и больше не буду работать с тобой!».        Хёнджин слушал секунд десять, не перебивая, глядя куда-то в стену. Потом его губы тронула едва заметная, холодная улыбка.       — Джисон, — он перебил менеджера тем же ровным тоном. — Успокойся. Дыши. Во-первых, не кричи. Во-вторых, скажи Айену, чтобы он прекратил метаться и начал готовить все к нашему приезду. Мы выезжаем через сорок минут.       Наступила пауза. Истеричный поток из трубки прекратился, сменившись ошеломленным молчанием. Феликс представил, как Джисон, красный от ярости, замирает с открытым ртом, услышав этот голос вместо ожидаемого визга Феликса.       — Ч… что? Хёнджин? Это ты? — послышался наконец голос, полный невероятного изумления. — Почему у тебя телефон этого придурка?       — Да, это я, — подтвердил Хёнджин, и его взгляд скользнул по Феликсу, оценивающе, с легким намеком на усмешку. — Феликс рядом со мной.        Он сделал паузу, давая этой новости повиснуть в воздухе. Феликс почувствовал, как краска заливает его щёки.        — Так что приведите все в порядок, налейте Айену валерьянки, — продолжал Хёнджин уже деловым тоном. — Мы будем через сорок. И, Джисон? — его голос снова стал тише, но от этого не менее весомым. — Больше таких эмоций на рабочем месте не надо. Это непрофессионально.       Он не стал ждать ответа, просто положил трубку. Звонки прекратились. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только уличным шумом.       Хёнджин повернулся к Феликсу, протягивая ему телефон. Его лицо было невозмутимым.       — Ну что, самая капризная модель в индустрии, — сказал он, и в его голосе слышался отчетливый стеб. — У тебя есть двадцать минут, чтобы привести себя в божеский вид. Потом мы едем спасать мою коллекцию, которую я чуть не угробил. Все понятно?       Феликс взял телефон из протянутой руки, все еще не в силах прийти в себя от холодящей душу наглости и запредельной эффективности Хёнджина. Он уставился на потухший экран, представляя себе немую сцену в ателье: Джисон, застывший с мобильником у уха, и бледный, как привидение, Айен, бессмысленно сжимающий в руках рулон шелковой органзы.       — Да, — наконец выдавил он, поднимая глаза на Хёнджина. Голос его звучал хрипло от невыспанности и подавленной истерики. — Джисон ничего больше не спросил?       — Он получил факт и приказ. И предпочел не копать глубже, — Хёнджин склонил голову набок, изучая Феликса. Его взгляд скользнул по темным кругам под его глазами, по взъерошенным волосам, по следам на шее и плечах. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик с тканями для следующей коллекции. Хорошо, что вся одежда закрытая. Впредь, я буду аккуратен с твоей кожей.        — Спасибо, лестно, — буркнул Феликс, пытаясь собрать остатки достоинства. Он потянулся к простыне, чтобы прикрыться, чувствуя себя неловко под этим оценивающим взглядом при ярком дневном свете. Ночью все было иначе — в темноте, в пылу.       Хёнджин не дал ему стянуть простыню. Вместо этого он сделал шаг вперед, опустился на край кровати, так близко, что Феликс почувствовал исходящее от него тепло. Его пальцы коснулись подбородка Феликса, мягко, но не позволяя отвести взгляд.       — Слушай сюда, — сказал Хёнджин тихо. — Паника закончилась. Я ее взял, завернул в красивую бумажку и выкинул в окно. Теперь у нас есть сорок минут, чтобы превратить этот бардак, — он жестом обозначил их обоих, комнату, всю ситуацию, — во что-то, с чем можно выйти к людям. Понял?       Феликс кивнул, не в силах вымолвить слово. Простота, с которой Хёнджин брал на себя ответственность, брал под контроль, была гипнотической.       — Иди в душ первый. Горячий, но недолгий.       Феликс медленно поднялся с кровати, чувствуя, как ноющая приятная боль разливается по мышцам. Он посмотрел на спину Хёнджина, уже роющегося в его шкафу, на знакомые теперь царапины на его плечах. И странное чувство спокойствия накрыло его. Да, они проспали.        Да, это катастрофа.       — Не тормози, Ли, сорок минут на часах, — не оборачиваясь, бросил Хёнджин, доставая белую водолазку и просторные черные жесткие джинсы. — У тебя столько базы в гардеробе, но ты каждый день в ателье приходишь как новогодняя елка.       И Феликс, с почти незаметной улыбкой, пошел в душ.

***

      Такси остановилось у входа в ателье Хёнджина. Еще не выходя, они услышали приглушенный гул голосов за дверью. Хёнджин глубоко вздохнул, расплатился и вышел, не оглядываясь. Феликс потянулся за ним.       Они вошли.       И в ателье воцарилась мертвая тишина. Такая, что можно было услышать, как шуршит ткань на манекене от сквозняка.       В просторном, залитом светом помещении замерли человек десять. Ассистенты с булавками в зубах. Портные с измерительными лентами на шеях. Визажист, застывший с кисточкой для пудры в руке.       Джисон обычно напоминавший разъяренного хомяка в дорогом костюме, сейчас стоял, похожий на памятник самому себе. Его лицо было фиолетовым от сдерживаемых эмоций, рука все еще сжимала телефон, а глаза, выпученные, метались от Феликса к Хёнджину и обратно, словно не веря оптическому обману.       Рядом с ним, чуть позади, притулился Айен. Он был бледен, как стена, и в его руках бессмысленно болталась пара ножниц для ткани. Он смотрел на Хёнджина не просто с облегчением, а с благоговейным ужасом.       Хёнджин прошел несколько шагов вперед, его каблуки отчетливо стучали по бетонному полу. Звук разбил тишину.       — Опоздали. Моя вина, — произнес он ровным, гулким в тишине голосом, не повышая тона. Он даже не взглянул на Джисона, его внимание было приковано к центральной стойке с манекенами, на которых висели полуготовые костюмы из новой коллекции. — Айен, доложи статус. Что готово, что нет, какие главные проблемы.       Айен вздрогнул, как от удара током. Ножницы выпали у него из рук с душераздирающим звоном.       — Я… мы… ткань на фрачный жилет, она… ее не подвезли, а та, что есть, дает другой оттенок под софитами, и… — он заглотал воздух.       — Дыши, — отрезал Хёнджин, подходя к стойке и пальцами пробуя ткань. — Неподвезенную ткань заменить на черный бархат из запасов. Для сцены подойдет лучше. Продолжай.       Айен заморгал, быстро кивая, и вдруг его взгляд упал на Феликса. А точнее, на шею Феликса. Айен открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Хёнджина, снова на Феликса. На его шею, где из-под высокого воротика водолазки все же выползало самое начало свежего, явно ночного засоса. Мозг Айена, видимо, издал щелчок.       Тем временем Джисон нашел в себе дар речи. Он сделал шаг вперед, указывая пальцем, который слегка дрожал.       — Вы… вы оба… — он шипел, пытаясь контролировать громкость. — Три часа! У меня сердце! Я думал, вы… я не знаю, что я думал! А ты… — он перевел палец на Феликса, — твоя шея…       — Моя вина, — спокойно, не отрываясь от осмотра подкладки пиджака, закончил за него Хёнджин. — Феликс, иди к визажистам. Пусть приведут в порядок лицо. Выглядишь, будто не спал всю ночь.       Последняя фраза была произнесена с такой ледяной, бесстыдной невинностью, что у Феликса перехватило дыхание. Он видел, как по рядам ассистентов пробежал сдержанный, подавленный смешок. Визажистка, женщина лет пятидесяти с острым взглядом, тут же поймала его за рукав и потащила к своему столику, бормоча на ломанном французском: «Ох, детка, что это с твоими сосудиками под глазами… и шея, шея у тебя вся…»       Джисон стоял, разинув рот. Он посмотрел на Хёнджина, который уже отдавал четкие, быстрые распоряжения портным, полностью взяв контроль над ситуацией. Посмотрел на Феликса, которого уже усаживали в кресло и накрывали защитным халатом.        Посмотрел на Айена, который, сгорая от стыда и любопытства, подбирал ножницы и кивал на каждое слово босса, украдкой поглядывая то на один, то на другой источник кризиса.       Вся ярость, вся истерика, все накопленное за три часа ожидания бешенство в Джисоне медленно, со свистом, выходили, как воздух из проколотого шарика. Он был побежден. Не аргументами, а тотальным, обезоруживающим спокойствием и этой… этой чудовищной, наглой очевидностью. Они были вместе. И Хёнджин не позволял даже намекнуть на то, что здесь что-то не так.       — Я… я пойду проверю, подвезли ли бархат, — глухо пробормотал Джисон и, развернувшись, поплелся к складу, потерпев полное и безоговорочное поражение.