Порченая ветвь

      Мьель чувствовала себя… необычно. Тело её, впервые познавшее такую на первый взгляд безыскусную, но столь искреннюю и настоящую любовь, всё ещё пребывало в состоянии эйфории, грелось изнутри и… нестерпимо жаждало продолжения. Даже господин Клеон — друг её отца, который по его просьбе когда-то стал для Мьель первым мужчинойи знал о женском удовольствии буквально всё, не шёл ни в какое сравнение с бесхитростным бывшим боксёром из посёлка «порченых ветвей»…       Находясь во власти прерванной, но так и не отпустившей неги, Мьель мечтала лишь об одном — поскорее оказаться дома, в своей постели, чтобы долго и неистово ласкать себя, вспоминая руки и губы лучшего из мужчин — того, кого ей, такой искушённой и даже пресыщенной, всё это время, как оказалось, недоставало в жизни.       Однако разум жестоко рушил сладостные мечты, напоминая о том, что́ ждёт дальше. Их обоих. Ведь Гийом в момент расставания выглядел примерно так же, как Мьель себя ощущала, — растерянным, ошарашенным и несчастным.       И даже если однажды к «порченым ветвям» начнут относиться немного лучше, чем сейчас, то для Мьель это ровным счётом ничего не изменит. У неё, хоть она и являлась самой, на первый взгляд, свободной из всех гестинок, не было возможности выбирать… Поставить свои хотелки выше процветания и безопасности Родины не могла даже она. Особенно она. И если верить отцу — а не верить оснований за шесть лет так и не нашлось, — то выходило, что от брака с Тьерри ей никуда не деться…       Ох, Мать Гестина, будь милосердна!       Буквально ещё вчера ей просто претило выходить за нелюбимого и — очевидно! — не любящего, а теперь она и вовсе не представляла, как будет с ним, когда сердце наконец-то нашло свою половинку…       Мьель казалось, что кто-то невидимый безжалостно надрезал у неё внутри какие-то жилки, из-за чего, должно быть, сейчас ей так тяжело дышалось. Так тяжело, что всё хотелось ослабить шейный платок. Которого не было…       Да ещё эта неловкость перед Фредериком. Переволновался, поди.       — Извини, Фреди, — виновато проронила она. — Напугала, да?       — Ого, блин! Ну надо же! Как мило с твоей стороны подумать обо мне. Вернее, о нас с отцом! Лучше поздно, чем никогда! — Фреди всё ещё был взвинчен, и даже раскаяние в глазах сестры не смягчило его. — Да и Гийом, знаешь ли, тоже не вещь для обслуживания твоих прихотей… Слушай, Мьель… — Он включил автопилот и обернулся к ней всем корпусом. — Ты, конечно, свободная гестинская женщина, а я твой младший брат, который должен быть на твоей стороне и всё такое, но отца же чуть удар не хватил, когда ему позвонил служащий мелитинского аэродрома и сообщил, что Мьель Сепаж за каким-то хреном попёрлась в посёлок «порченых ветвей». Да ещё одна! О себе ты тоже не думаешь, да? Надоело в столице жить, где сплошная красотища круглый год? Захотелось экстримчика? Да Лозы ж Небесные… Надо было дать тебе у Гийома хотя бы душ принять, а то не то что тут на весь салон, а даже там, на весь посёлок, ощущалось, как вы с ним друг другу понравились… Отец если учует — а он учует! — на месте и помрёт! Но тебе-то что? Подумаешь! А Гийом… Ты хоть знаешь, сколько он хрени лютой нюхнул? Только-только жить нормально начал, а ему тут такой, блин, хук с правой! Ты вообще знаешь, что́ он тебе на память отдал? Не знаешь, блин! Да эти вещи для него — это самое дорогое! — Фредерик выдохся, и, кажется, немного успокоился вместе с этим. — Так, ладно… — продолжил он уже более ровно. — Сейчас летим до Мелитины, там где-нибудь потихоньку пересаживаемся на поезд до Фаланжины, но прежде я возвращаю этот драндулет в тот участок транспортной полиции, где одолжил. Пришлось там наплести невесть какой лабуды, но лучше уж пусть меня потом задолбают проверками на благонадёжность, чем тебя уличат. И… — Фредерик нахмурился, — давай будем дружно молиться Матери Гестине, чтоб никто на тебя внимания не обратил и аромат твой не учуял. Чтоб олух этот бдительный, который отцу звонил, не караулил нас где-нибудь возле аэродрома… Ещё будем надеяться, что отец всё это как-нибудь переживёт… Но ты хоть скажи: за какой такой грёбаной серой гнилью летала к «порченым ветвям»?! Когда даже я, личность куда менее приметная, всё никак не мог придумать повод, чтобы навестить там своего лучшего друга!       «Лучшего друга?» — удивилась про себя Мьель, немного — совсем чуть-чуть — смущённая обличительной речью Фредерика. Кажется, она чего-то не знала о своём братишке-полицейском…       — Меня Тьерри попросил, — отозвалась она вслух. — То есть, не в посёлок слетать попросил, а поработать с общественностью на тему «порченых ветвей». Но я же не могла что-то писать у себя в блоге, не изучив тему! Вот и полетела, чтоб своими глазами всё увидеть…       — Увидела! — буркнул Фреди, но развивать мысль не стал. То ли вымотался морально, то ли не в силах был и дальше ругаться на сестру. Всё же гестинским мужчинам не свойственно злиться на женщин. За это их и зовут во всех остальных мирах подкаблучниками…       — Да, увидела, Фреди! — взвилась теперь уже Мьель, хотя и на повышенных тонах её голос звучал мягко, звонко и совсем беззлобно. — Увидела, что там живут хорошие, но несправедливо всем на свете обделённые люди! Такие же гестинцы, как и мы! А их ещё и под корень хотят извести, когда алмазная жила иссякнет…       — Чего? — Фредерик снова к ней обернулся, но теперь уже в недоумении.       — А ты не знал? — Мьель уселась в кресле поудобнее, насколько вообще могло быть ей комфортно на чём-либо, кроме коленей бывшего боксёра с редкой «вкусной» фамилией. — Алмазы в их шахтах заканчиваются. А о том, можно ли разрабатывать новые месторождения, у Матери Гестины спросить некому, потому что с тех пор, как умер первый и последний «говорящий», прошло аж триста лет, а новый за всё это время так и не родился. И «порченые ветви» вот-вот станут ненужными, поэтому их предполагается… стерилизовать. Стерилизовать, Фреди! Чтоб даром долго не кормить и чтоб настоящим гестинцам и гестинкам ещё более неповадно было крутить с «кем попало»! Прикинь?       — Прикинул…       Фредерик шумно выдохнул и отвернулся с самым мрачным выражением на лице. Мьель порой казалось, что ему ужас как не нравится принимать жизнь такой, какая она есть — часто слишком сложной и неоднозначной. Вот была бы она простой, как удар кулаком — тогда бы Фреди и горя не знал. А так ведь прилаживайся к ней, смиряйся с тем, что существует масса полутонов…       Мьель тоже вздохнула и раскрыла до сих пор так и сомкнутые пальцы, в которых там ещё, в посёлке, зажала прощальный подарок Гийома. На мягких холмиках её ладони лежало нечто, похожее на брелок в виде астероида и…       — Фреди, слушай, я что-то не пойму, — задумчиво проговорила она, обращаясь к брату. — То, что Гийом твой друг, это ясно. Ты же в детстве только и делал, что тайком от отца бои смотрел, сам кулаками махал и всё такое… Но откуда у Гийома вот этот камень?       Мьель свободной рукой взяла красивый, с тонкой резьбой в виде виноградной лозы и грозди ягод, кусочек благородного жадеита, приподняв его так, чтобы Фредерику было лучше видно.       А тот… насторожился.       — Ты знаешь, чей он? — брат посмотрел на сестру с такой нескрываемой надеждой, что этим совершенно сбил её с толку.       — Ну… да, — в недоумении пожала она плечами. — Кажется, у Тьерри такой раньше был.       Сказав это, Мьель застыла. Если ещё мгновение назад она думала, что уже видела брата злющим, точно пещерный тригон, то сейчас — вот как есть! — он был действительно злым. Словно целая стая разъярённых пещерных тригонов…

***

      — Да что ж тебе спокойно не живётся-то, а, Барбекю? — недовольно бросил в лицо Гийому ворчливый Йоргос. — Вечно во что-нибудь вляпаться норовишь!       Ничего ему на это не ответив и высвободившись из цепких рук Жюли, которой, похоже, и впрямь было совестно за то, что выдала Гийома и его «знакомую», бывший боксёр и пожизненный неудачник вернулся в свою одинокую конуру и, не раздеваясь, тяжело опустился на край лежанки. Казалось, Нелли всё ещё сидела там. По крайней мере, запах её по-прежнему витал в воздухе, будоражил обоняние, заставляя вспоминать и вспоминать… То, что ушло навсегда и больше не повторится.       Гийом прикрыл глаза, с трудом проглотив подступивший к горлу ком.       И надо же было ему, дураку, так размечтаться! Что ж за напасть-то такая — вечно придумывать себе то, чего нет и быть не может, хвататься за пустое, как за соломинку? Девушка с рудника, девушка с Рьяны… Какие-то жалкие минуты взаимодействия, а потом — нокаут. Так тут ещё и эта… близость, настолько неожиданно удачная, что даже не верилось. И эта — кажется! — взаимность… А что дальше? Как теперь жить со всем этим? Вернее, без этого?       Гийом вздохнул и… ощутил ещё один запах — к аромату недавно гостившей у него женщины прибавился явственный ореховый след.       — Ты вернулась? — встрепенулся он, радуясь тому, что хоть один друг, похоже, не оставит его в трудное время.       — Так я всегда с тобой, — запросто, будто никуда и не исчезала, отозвалась Мать Гестина. И прижалась к его плечу, примерно так же, как это делала недавно красавица Нелли.       Гийом хоть и натянуто, но благодарно улыбнулся.

***

      — Мьель! — Жильбер кинулся к блудной дочери, чтобы сперва прижать к себе, а уж потом всё остальное.       Но и он не удержался от того, чтобы с шумом втянуть воздух. Мьель, было растаявшая, недовольно поджала губы. Мать Гестина! Но ведь это её частная жизнь! Какое право они имели набрасываться на неё с этим дурацким обнюхиванием?!       — Дочь, ради всех Небесных Лоз, пожалуйста, скажи, что вот этот вот запах… Это не «порченым» пахнет, а?       Отец смотрел не просто пристально — Мьель знала, что в её ответе слишком много жизненно важного для него. Не одна только родительская забота о неразумном чаде, поставившем под угрозу всю свою дальнейшую судьбу, но и нечто гораздо большее — государственное. Мьель и понимала его беспокойство, и не могла отделаться от мысли, что все они живут в какой-то бредовой реальности — привычной, въевшейся в сознание, но при этом безнадёжно устаревшей и оттого совершенно бессмысленной.       И Мьель молчала, напряжённо поджав полные губы, на которых всё ещё благоухали, как райские цветы, поцелуи «порченого»…       Жильбер долго смотрел на дочь, из последних сил надеясь на пощаду. Но, так и не дождавшись, обречённо прикрыл глаза, отвернулся и сделал несколько тяжёлых шагов к дивану, с которого вскочил минуту назад. Сев, он упавшим голосом спросил, обращаясь теперь уже к сыну:       — Фредерик… — Сепаж-младший, всё это время стоявший у двери в гостиную, молчаливый и мрачнее тучи, отстранённо взглянул на него. — Кто, кроме того человека с аэродрома, знает, что Мьель была у «порченых»?       — Перевозчик-чужак, — процедил сквозь зубы Фреди, на которого вновь стало страшно смотреть. — Но я думаю, ему нет никакого дела до наших прибабахов. А «порченые ветви»… Они уверены, что к ним прилетала иноземка… Пап! — обратился он к отцу, и тон его был предельно резок. — Пап, скажи: ты же с ним… С этим… выскочкой-медогонщиком, с Абье, — Фреди будто выплюнул ненавистную фамилию, — заодно, да? Это он устраивал бои, а ты его поддерживал и покрывал, да? А он за это с тобой деньгами делился, так? Много ведь нагребли, правда?       Мьель, услышав наконец то, что Фредерик, весь внутренне кипящий от злости, так и не удосужился объяснить ей по пути домой, опешила и растерянно перевела взгляд с брата на отца. Тот был бледен. Цвет лица его изменился ещё раньше, когда он узнал о связи дочери с полугестинцем, но теперь из глаз его исчезла прежняя покорная обречённость. Она сменилась яростью.       — Нагребли?! — прохрипел Жильбер, буквально испепеляя сына тяжёлым, давящим взглядом. — Ты или совсем идиот, сынок, или совести у тебя нет…       Мьель хотела уже встрять в их разгорающейся конфликт, чтобы своим мягким влиянием успокоить и привести к конструктивному диалогу, но тут в прихожей раздался мелодичный сигнал открывшейся двери: кто-то вошёл. А пропустить без разговоров «умная» система могла лишь одного человека — не принадлежащего пока что к их семье, но давным-давно в неё вхожего.       Он спустя миг и появился в гостиной: встревоженный, непривычно для себя всклокоченный, со сбившимся куда-то на бок самодельным шейным платком.       — Мьель! — просипел он, пытаясь отдышаться — наверное, после бега. — С вами всё в порядке?       — Всё хорошо, Тье… — отозвалась Мьель, но Фреди прервал её, угрожающе прошипев:       — Ах ты ж падла!       И ринулся на Тьерри с кулаками.