owls

белый свет обжигал кожу. акааши втянул больничный запах, чувствуя, как он разъедает лёгкие. двинуться было невозможно – на тело опустилась вязкая, мутная дымка бессознательного, и оно ощущалось лёгким и пустым, только сгибы локтей страшно болели. он облизнул пересохшие, полопавшиеся губы – слюны не было совсем, но жажды кейджи не чувствовал. - я.. – сипло попытался выдохнуть он, но слова не лезли, язык неподвижным пластом застыл во рту, больше не в силах пошевельнуться. он не знал, сколько пробыл в мутном беспамятстве. мысли, короткие и обрывочные текли вяло и лениво. все так же светили холодные лампы. тело, до этого казавшееся лёгким, пустым, и каким-то неземным, обрело тяжесть – это было больно, но акааши смог пошевелиться. постель отпустила его неохотно, затягивая и цепляясь за тело, но кейджи все же смог встать, царапая слишком короткими ногтями – такими, что от них болели подушечки – стены. в ванной комнате, кажется, было еще холоднее. зеркало – какое-то ненормальное, дикое, плясало перед глазами, покрываясь рябью. только спустя время акааши понял, что это была муть перед глазами. когда он проморгался, из зеркала на его уставилось отчаяние. акааши захотелось убежать обратно в комнату, уткнуться лицом в подушку и задохнуться к чертям. сквозь бледную-бледную кожу проступали фиолетовые вены. полопавшиеся капилляры заполнили глаза кровавой паутиной, чуть отросшие волосы в беспорядке падали на лоб. и чёткие, явные следы от капельниц на сгибах локтей. память прорезало всполохом – ярким, болезненным, пронзающим грудь насквозь и ломая череп болью. акааши совсем не мог вспомнить ничего, кроме отчаянного, рваного золота чьих-то глаз, и это выламывало грудину болью. прошло около месяца. в тот же день, когда акааши очнулся, безликие и пустые санитары зашли к нему в палату, всунули в руки пакет, и спустя пол часа кейджи уже стоял на холодной серой улице. ветер трепал полы чёрного пальто, лез под высокую горловину бежевого свитера. капли дождя заливали бумажку в руках с торопливо написанным адресом. квартира встретила его отчаянным холодом и серостью стен. маленькая кухня и небольшая спальня, и все – муторно-серое, черновато-грязное. акааши покупает ноутбук, пару комплектов постельного, носки и белье – он бы и этого не покупал, если честно. он бы и не просыпался. акааши пишет низкосортные статейки в местную гезетенку. акааши не выходит из дома днём, только мутным, как разбавленный водой чай, вечером. акааши чувствует как гниёт изнутри, и ничего не может с этим поделать. и если честно не хочет. проходит какое-то время – у него нет даже календаря, и это его совершенно, абсолютно не волнует – акааши не волнует даже то, что ему и жить не хочется, и что его жизнь в целом мало на жизнь похожа. ему плевать. одним холодным, туманным и промозглым утром, к дому подъезжает заляпанный грязью пикап – кейджи смотрит на него долю секунды, снова возвращаясь к тексту о миграции сов. акааши нравились их припорошенные углем перья когда-то давно, в прошлой жизни. в дверь стучат – громко и настойчиво. акааши вздрагивает – к нему никто и никогда не стучал, не здесь, не в этом городе, где он видел лишь продавца и ещё нескольких человек. стук, впрочем, не прекращается, и акааши открывает дверь, даже не заглянув в глазок – что ж, если незнакомец захочет пырнуть его ножом под рёбра, кейджи сам поднимет рубашку, и попросит ударить ещё раз, чтоб наверняка, чтобы пол закровил звёздным небом. человека за дверью назвать незнакомцем язык не поворачивается – акааши замирает, будто пронзенный насквозь, вот только рукоятки под рёбрами не обнаруживается. голова раскалывается от боли. в золоте его глаз акааши захлебывается. захлебывался всегда.