Церковь

В церкви в этот час было тихо. На дворе стояла глубокая ночь и помещение освещали только догорающие свечи. Николай стоял один в Большой Церкви Зимнего дворца и, сложив руки перед собой в молитвенном жесте, тихо шептал "Отче Наш", кажется десятый раз за этот вечер. После восстания декабристов у Романова на душе было тяжело, неспокойно. Он всегда старался держаться поближе к Богу, его так учила матушка, но чем дальше он заходил в своём правлении, тем сложнее ему становилось. Он уже с трудом узнавал себя в отражении зеркал, настолько сильно он изменился. Дело было даже не во внешности, хотя и тут всё не прошло гладко. На нервной почве Николай похудел, побледнел и помрачнел. Он стал реже улыбаться от души, всё чаще натягивая на лицо вежливое, но абсолютно лживое выражение удовольствие. Как будто его устраивает всё что происходит вокруг него. Он кривил душой и от того неизбежно менялся. Но юноша лелеял себя мыслями что всё это временно. С момента его вступления на престол прошло не так много времени, разумеется всё не могло наладится так быстро, ни у него в душе, ни в его жизни. Николай винил себя за поломанные судьбы декабристов, хотя, разумеется он должен был так поступить как правитель. В этой ситуации всё было предельно просто, либо мятежники, либо он сам и его семья. Романов осознавал что поступил так, как должно, к тому же он многих помиловал, заменил казнь на ссылку, но всё же... На душе было тяжело. Поступил бы так Николай? Или это всё было решение Николая Павловича, Императора и Самодержавца Всероссийского, Царя Польского и Великого князя Финляндского. Романову всё чаще казалось что он теряет свою человеческую натуру, врастает в престол, становится Императором. Всё это было глупостью, несуразицей, пустыми переживаниями, но тем не менее... Эти мысли заполняли голову юного правителя, роились и множились словно паразиты, отравляя сознание Николая. Стоя на коленях перед иконами, юноша жмурился, чувствуя что от усталости сбивается, путаясь в строках молитвы, забывая что-то... Стоять на холодном мраморе было неудобно, даже неприятно, острые коленки больно упирались в холодный пол, но всё это было пустяком, по сравнению с тем холодом который окутывал внутренности Николая. Не важно насколько тепло он одевался, как сильно отапливали дворец, императору всего было холодно. Стоя между правым и левым клиросом, откуда обычно певчие читали молитвы, Романов держал глаза закрытыми, боясь посмотреть в лица святых, которые как будто смотрели на него с неодобрением. На Петербург опустилась зимняя ночь, темная и холодная, и все служители церкви давно разошлись по домам. Тишину разбавлял лишь срывающийся шёпот Николая, да звук потрескивания пламени свечей. От запаха ладана начинала кружиться голова, но уходить император не собирался. Он не хотел возвращаться во дворец, ему нужно было ещё немного подумать обо всём, решить для самого себя что с ним творится и как это решать. Отчего же Бог не слышит его молитвы? Отчего Николай больше не чувствует того душевного подъëма, который он испытывал каждый раз после молитвы? Не от того ли, что он первый отступился от творца? Запятнал свои руки, свою душу, кровью? Теперь Бог равнодушен к нему, ко всем его молитвам, мольбам и раскаяниям. Сколько бы император не просил прощения, от своих грехов он уже не отмоется. Николай опустил голову вниз, открыл глаза, разглядывая узоры на камне. Красиво, вычурно... Но пусто. То ли в душе, то ли в Церкви. Так много яркого, дорогого, но всё это так бессмысленно... Романову это не приносит никакого успокоения, только тревожит ещё сильнее. Сердце бьется в груди как бешеное и Николаю даже кажется, что стук его сердца отдается у него в ушах набатом, словно какая-то тревожная симфония души самодержавца пытается о чëм-то предупредить его. Но стук сердца быстро заглушается звуком стука ботинок по мрамору. Николай знает кто идёт, он выучил звук этих шагов и смог бы отличить его от любого другого. Александр Христофорович Бенкендорф идёт уверенно, ничего не стесняясь, не заботясь о том, что, прерывает уединение своего императора. Граф знает, в церкви нет никакого самодержавца, на коленях стоит только Николай, потерянный и нуждающийся в направлении, поддержке. Александр видит как напрягаются плечи императора и тяжело вздыхает. Мужчина останавливается за спиной юноши, не спеша подходить слишком близко. Он окидывает взглядом стены церкви, смотря на тени, которые на них отбрасывает пламя свечей. Тени танцуют на стенах, превращаясь в какие-то витиеватые образы, Александр щурится, моргает, прогоняя это наваждение и снова обращает своё внимание на Николая. Он пришёл сюда, потому-что услышал что император до сих пор не вернулся во дворец, но никто не осмеливался прерывать его молитвы. Бенкендорф взял на себя эту задачу, зная что наказание для него, даже если оно будет, в чем мужчина сильно сомневается, будет незначительным. —Не сидите на холодном полу, простудитесь. Николай морщится от звука голоса шефа жандармов. Александр не говорит шепотом, из-за чего звук его голоса отдается эхом от стен церкви благодаря хорошей акустике и режет привыкшие к тишине уши. Романов отрывает взгляд от пола и смотрит вперед, туда, где на стенах висят иконы, а за аркой, за закрытыми дверьми, кроется алтарь. Юноша снова прикрывает глаза, шумно втягивая носом воздух церкви, насыщенный араматом ладана и другими благовониями. Император должен разозлиться на Александра, который не знает своего места и прерывает его, отрывая от попытки привести мысли и душу в порядок. Но злости нет, Николай просто молчит, продолжая держать глаза прикрытыми. Бенкендорф как всегда прав, стоять на каменном полу холодно, колени начинают болеть и от жесткости камня и от холода, но вставать Романов всё равно не собирается. Боль - это тоже такой способ просить прощения у Бога, доказывать своими страданиями что ты раскаялся. Но Александру не понять... Николай знает, граф ходит в церковь не из-за большой веры, а потому-что так нужно. Шеф жандармов едва ли помнит "Отче Наш" и игнорирует утренние и вечерние молитвы, оправдывая это занятостью на работе, что, разумеется, ложью не является. —Спасибо за замечание, Александр Христофорович. Я как-нибудь сам разберусь. Бенкендорф тяжело вздыхает и скрещивает руки на груди, хмуря брови. Судя по ответу, Романов чувствует себя неважно. Зная своего императора, Александр предпологает что душевные муки сегодня были особенно сильны и юноша не смог просто проигнорировать их. Это было неудивительно, сегодня во дворец снова приходил Пушкин, хотя Бенкендорф давал четкое распоряжение слугам: "во дворец его не пускать". Наверное ему всë-таки удалось застать Николая до "отхода ко сну", которым Романов обычно прикрывал своё нежелание видеться с поэтом. Александр колеблется некоторое время, прежде чем решиться окончательно потревожить уединение императора. Шаги мужчины отдаются эхом от стен, заглушая всё остальное. Граф встает прямо перед Николаем, складывая руки за спиной и внимательно смотря на зажмурившегося самодержавца. Романов слышит как приближаются звуки шагов Александра, он чувствует что на него падает тень и неуверенно открывает глаза. Шеф жандармов стоит прямо перед ним, настолько близко, что загораживая обзор на иконы. Тень от тела мужчины падает прямо на стоящего на коленях императора. Сейчас Николай ниже, ему приходится немного приподнимать голову чтобы посмотреть в глаза Бенкендорфу, который в свою очередь, склонил голову, чтобы смотреть в глаза юноше. Они молчат, слишком долго, неприлично пристально смотря друг другу в глаза. Романов видит, Александр понимает всю тяжесть положения своего императора и это заставляет сердце юного правителя биться ещё быстрее. Бенкендорф видит в нём простого уставшего и запутавшегося в себе человека, а не императора, холодного и неприступного. От этого понимания юноша хочет подползти ближе, вжаться лицом в живот мужчины и заплакать, зная что Александр его услышит, услышит и обязательно поможет. Но Николай всё ещё император и он никогда бы не позволил себе эту слабость. Больше нет. —Что вы себе позволете, Бенкендорф? В голосе Романова нет возмущения, юноша сам себя за это мысленно ругает. Он должен быть недоволен, но заставить себя действительно злиться на графа не может. Возможно это потому, что саможержавец всё ещё слишком мягкий, а возможно дело в том, что злиться на Александра, когда его силуэт обрамляет свет от пламени свечей он просто не может. Это ещё один грех Николая, самый большой и непростительный, он действительно находит Бенкендорфа привлекательным, наверно самым красивым человеком в своей жизни. И дело даже не во внешности, хотя и она важна, дело в том, как мужчина на него смотрит, как говорит с ним... Романов не обманывает себя, на него ещё никогда так не смотрели, с плохо скрытой нежностью и уважением. Император чувствует себя несколько растерянно, его желания вновь идут в разрез с тем, что должен чувствовать и делать настоящий правитель. —Вы не поверите, Ваше Величество, я собираюсь позволить себе нечто куда более вопиющее, чем то, что я делаю сейчас. Александр делает шаг вперед, он подходит практически вплотную, наклоняясь ближе к юноше. У Николая перехватывает дыхание от осознания того, что собирается сделать шеф жандармов. Поцелуй в церкви, это что-то невообразимое. К тому же поцелуй людей их положения. К тому-же поцелуй людей, которые относятся к одному гендеру. Это святое место и Александр собирается оскорбить его настолько варварским способом. Но попытаться помешать Бенкендорфу Романов был не в силах(или просто не имел желания делать этого). Он просто смотрит, широко раскрыв глаза, чувствуя как руки мужчины зарываются в его светлые волосы, портя прическу и заставляя немного запрокинуть голову назад. Губы графа, сухие и теплые, накрывают мягкие и искусанные губы императора, не спеша углублять поцелуй. Юноша размыкает свои ладони, поднимая их и цепляясь за одежду на боках Александра. Они смотрят друг другу в глаза, прежде чем Николай размыкает губы, кончик его язык приглашающе проводит по нижней губе Александра и тот углубляет поцелуй. Самодержавец не видит икон, он жмурится, чувствуя как его покидают все тревоги и переживания, терзавшие его минуту назад. Он чувствует себя иррационально правильно, стоя на коленях перед своим слугой и целуясь с ним. Ему кажется что святые меняются в лицах, что теперь они смотрят на него с презрением и ненавистью, но Бенкендорф закрывает юношу своей спиной, принимая весь удар гнева святых на себя. Николай теряется во времени и пространстве, всё что имеет значение, это теплые руки графа в его волосах и тепло его рта на своём. Романов чувствует себя значительно лучше, когда его язык танцует с языком Александра какой-то свой, грешный, но тем не менее нужный и правильный, танец. Ни одна молитва не заставляла юношу чувствовать себя настолько живым, как этот поцелуй, противоречащий всем законом. Прямо сейчас Николай понимает что он на своём месте и это заставляет его беспокойную душу успокоиться. Они отстраняются друг от друга через минуту и Александр прижимается своим лбом ко лбу императора, смотрит ему в глаза. Руки мужчины опускаются на щеки юноши, поглаживая их большими пальцами, успокаивая и принося утешение. Николай прикрывает глаза и открывает только тогда, когда чувствует что Бенкендорф отстраняется. Граф выпрямляется, делает шаг назад и протягивает руку, предлагая Романову подняться с колен. Самодержавец спешит воспользоваться этим предложением, он встает на ноги, чувствуя как сильно они затекли от долгого пребывания в одном положении. Николай и Александр не говорят когда уходят из церкви, но эта тишина отнюдь не тревожная и не давящая, она уютная и даже по своему домашняя. Юноша не оборачивается назад, уверенный в том, что что бы он там не увидел, это не сможет заставить его душу поколебаться. Теперь не так уж важно, слышит ли его Бог, прощает ли он ему все его грехи, теперь у Николая есть четкое осознание перед кем он должен вставать на колени чтобы почувствовать себя лучше.