Ἑλέ­νη: Золото Трои

Сбежавшие.  — Ты случайно не знаешь, где «Илиада»?  Юнги как всегда даже не повернулся в сторону Ленни — сосредоточенно смотрел на дорогу.  — В Малой Азии, — с набитым чипсами ртом, пробормотал Чимин.  — Ха-ха, — безэмоционально ответил Мин, всё-таки бросая взгляд на парня, развалившегося на сиденье рядом.  — Не жадничай. Я храню там твой подарок.  — Цветок?  — Ага, — кивнул Чимин, запихивая в рот горсть Лэйс.  — Ты ведь знаешь, что я не отберу их у тебя? — спросил Юнги, когда они остановились на светофоре.  — «Илиаду» же пытаешься, — буркнул Ленни.  — Я просто спросил, — пожал плечами Мин. — Забирай. Будет на память. Точно. На память. Потому что через пару-тройку дней они разъедутся. Чимин вернётся к друзьям, Юнги туда куда-нибудь, откуда Чимин его нагло вытянул.   — Кем ты работаешь? — вдруг спросил Пак, укладывая ноги на панель приборов.  В дороге они были уже почти час. Солнце всё ещё стояло высоко, машины шумели на фоне ласкового голоса Джона Леннона.  — Бизнес.  — Большой? — Справляюсь.  — Почему машина красная? — Почему нет? — хмыкнул Юнги.  Ленни пожал плечами.  — Весь твой гардероб из базовых цветов, на Маке нет наклеек, ты любишь историю, — перечислял он, вытирая влажной салфеткой крошки с ладоней.  — И что? — А машина красная. Яркая. — Было такое настроение, — задумчиво произнёс Мин. — Ленни? — А? — Чимин приоткрыл окно, пробегая пальцами по ветру.  — Ты бы сел в машину, если бы она была другого цвета?  Сквозняк пробрался в салон. Местами светлые пряди Ленни развивались, спадая ему на лоб. Губы чуть опухли из-за снеков с перцем. Острые коленки он прижал к груди. И почему-то не ответил.  — Ты сфотографируешь меня у этой дурацкой руки? — спросил Чимин, когда они уже въехали в Пхохан.  — Если она такая дурацкая, зачем тебе с ней фотографироваться? — заёрничал Мин.  Чимин бросил на мужчину хмурый взгляд, а потом слегка ударил по плечу.  — У меня в детстве была такая фотка, — пробормотал он. — Хочу на память. Вдруг это последний раз, когда я в Пхохане.  — Думаешь, тебе запретят въезд в Корею?  — Если не посадят, вполне возможно.  Юнги закатил глаза. Но рядом с рукой всё-таки сфотографировал. На самом деле, они потратили на дурацкую руку пять кадров: Чимин, облокотившийся на ограждение, а сзади каменная ладонь прямо посреди моря; Юнги так же; Юнги отбивающий «пять» каменной ладони; селфи довольного Мина и недовольного Ленни; показывающий язык Пак.  Весь вечер они гуляли по Набережной, пару раз даже забрели на дикие каменные пляжи, но после случая с разбитыми коленками Юнги не пустил Чимина к булыжникам. В отместку Пак затащил того в парк аттракционов. На американских горках Мин вцепился в его руку и никогда никому не признается, что держал глаза закрытыми. А вот Ленни нравилось. Он хохотал, запрокинув голову, и верещал на поворотах.  Потом, правда, пришлось задабривать Юнги сладкой ватой, потому что тот разнервничался и сказал, что сдаст Ленни полиции, ведь он поставил жизнь Мина под угрозу. Чимин изумленно смотрел во всё ещё испуганные, чуть влажные из-за ветра глаза. Минут пятнадцать назад он и представить не мог, что Юнги такая королева драмы. И что он любил сладкую вату.  Чимин наблюдал, как мужчина разговаривает по телефону, чуть отойдя от лавочки, на которой они отдыхали. Мин свёл брови и кивал с сосредоточенным выражением лица. А когда вернулся, сказал:  — Сегодня не будем ночевать здесь. Сразу поедем в Тэгу.  — Почему? — спросил Ленни, дёргая нитку, выбившуюся из шва спортивных штанов.   — В понедельник мне нужно быть в Сеуле.  — Какой сегодня день недели?  — Четверг, — ответил Мин. На лавочке было много места, но их колени всё равно соприкоснулись.   

***

Задумчивость отпечаталась на бледном лице Юнги складкой между бровей. Синяки под глазами не улучшали ситуацию. Мин не спал уже сутки. Недавно красная Тойота добралась до Тэгу.  Первом делом они заехали в Макдональдс. Позавтракать решили на свежем воздухе. Ленни сидел напротив Юнги, перемешивая ложечкой мороженое, и разглядывал пробивающиеся через облака бледные солнечные лучи. На улице пахло дождём и немного кофе.  — Я говорил, что из Тэгу? — сонно спросил Юнги, чуть ёжась. Пар от американо заставлял его жмуриться.  — Не помню, — ответил Чимин. Он поставил ногу на лавочку и обнял за колено. — Но я почему-то об этом знал.  — У меня нет акцента.  — Я и не распознал бы, — пожал плечами парень.  — Ты так и не рассказал, когда уехал из Кореи. — Давно.  — Почему вернулся? Взгляд Ленни замер на готовых вот-вот сорваться листках. Погода совсем разбушевалась.  — Потому что Тэхён соскучился по Токпокки, — задумчиво произнёс он.  Юнги ничего не ответил.  Через час Чимин отправил сообщение с телефона Юнги: «Сеул. Понедельник». И сразу же стёр номер адресата. Он протянул мобильник мужчине и тоже облокотился на капот машины.  — Зачем мы приехали в Тэгу? Ты навестишь кого-то из родных? Первая капля дождя упала прямо на нос Мина. — Давай напьёмся?  — Что? — нахмурился Чимин, упираясь взглядом в профиль мужчины.  — За всю нашу поездку мы ни разу не пили вместе. Давай напьёмся.  «За всю нашу поездку» звучало так, будто они путешествуют вместе уже пару месяцев. На деле же — всего несколько дней. Сколько? Чимин понятия не имел. До вчерашнего разговора он не знал даже день недели. Достаточно было различать день и ночь — остальное неважно.  Ленни не верил в карму и судьбу, потому что тяжеловато жить, осознавая, что ты — эксперимент вселенной. И ощущения, что он знал Юнги всю жизнь, не было. Да, честно говоря, он даже и мысли не допускал о том, что хотя бы понимал Юнги. Просто они подмечали детали друг друга, собирали картинку из пазлов.  Но у Чимина однозначно было ощущение, что он знал Юнги в какой-то другой жизни — далёкой и несуществующей. Знал его кем-то другим, но всё таким же: любопытным и серьёзным, забавным и спокойным.  А, может, Юнги просто с ним случился. Был его странной версией «грин пёрсон». Просто Ленни всегда неосознанно искал человека, и вот нашёл. Представлял его и выдумывал, а тот рос в соседнем городке. Интересно, если бы Чимин остался в Корее, они бы встретились иначе?  Наверное, такие люди только «случаются» — на пару секунд или пару дней. Глаза таких людей блестят — и в этом блеске поэт видит смыслы. Руки таких людей нежные — у композиторов они вызывают мурашки, заставляют хотеть сохранить утро на нотном листе. Такие люди оставляют следы на коже художников, чтобы художники на холстах оставляли душу.  И такой человек смотрел на Чимина уставшими глазами. Пак не собирался посвящать ему книгу, не собирался раскрывать своё настоящее имя. Люди с первого взгляда не цепляют, но иногда царапают давно зачерствевшие шрамы.   — Давай напьёмся, — ответил Ленни.  Музыка ветра заполняла всё помещение — над каждым столом висела гирлянда. Ни одна не повторялась: от стеклянных до керамических, с небольшими колокольчиками и элементами сонников, некоторые колыхал сквозняк. Ленни рассматривал вырезки из газет пятидесятых-шестидесятых годов. Пару раз он наткнулся на упоминания корейской войны.  — Странная атмосфера для бара, — заинтересованно произнёс он, присаживаясь на подушки.  Здесь будто были закупорены традиции Кореи — закуски и алкоголь, всё было под стать интерьеру. Молодёжи было много, но шумных компаний всего две. И то те сидели в своеобразном отдалении, да и шумными были по меркам пенсионеров. Их перебивал даже звон рюмок.  — Мне нравится, — пожал плечами Юнги. Он сел рядом, притягивая к себе на колени подушку. — Хочешь чего-нибудь особенного? Меню уже лежало на столике, Чимин принялся его разглядывать. Он отрицательно покачал головой. Мин жестом подозвал официанта, улыбка того чуть дрогнула, когда он подошёл ближе. Когда парень отошёл, Ленни наклонился к Юнги:  — Откуда он тебя знает?  — С чего ты взял, что он меня знает? — Его взгляд, — фыркнул Пак. А потом чуть свёл брови: — Один из тех милых мальчиков, которых ты приводишь в номер? Юнги закатил глаза.  — Моя семья – меценаты Тэгу, — всё так же безразлично ответил он.  Тэгу делал Юнги грустным. Наверное, это сила всех городов детства.  Милый официант вернулся ещё с тремя такими же милыми. Они помогли расставить закуски, которых явно было в два раза больше, чем заказал Мин. Глаза Ленни округлились, когда прямо перед его носом поставили дорогущий макколли.  — Кто из вас занимается меценатством? — зачарованно спросил Пак. Тарелки на их столе всё появлялись и появлялись.   Но Юнги ничего не ответил, даже не улыбнулся. Он уже разливал алкоголь по искусно раскрашенным чашам. Было в нём что-то такое, что заставило Чимина дотронуться до его плеча и чуть сжать.  — М? — глухо отозвался Мин. — Расскажи мне.  Ленни подходил этому месту — тоже был каким-то родным. Приглушённый свет скрывал его пухлые губы и смазывал взгляд обеспокоенно распахнутых глаз. Краска для волос практически смылась — они снова стали светлыми. Розовый свитер делал его мягче, на острых коленях всё ещё виднелись синяки.  Юнги потянулся к нему, касаясь щеки. Он провёл большим пальцем по нежной коже. Губы Ленни распахнулись — он задержал дыхание, а потом закусил нижнюю. На ней проступила капелька крови. Мин пришёл в себя.  — Ресничка, — соврал он, убирая ладонь, и тут же отвёл взгляд.  — Надо было загадать желание, — растерянно пробормотал Чимин и потянулся к макколли. Терпкий алкоголь обжег губы. Первый глоток убрал хмурость. Второй — дрожь. Третий — расслабил. А потом Ленни привалился плечом к плечу Юнги, пока смеялся.  Мин рассказывал про каникулы, которые проводил в Тэгу ребёнком. Обмолвился о том, что в последнее время редко узнаёт в себе того мальчика с запутанными волосами и книжкой в руках. Хотел бы он снова жить так — легко и значимо для самого себя.    На пятой чаше Юнги спросил:  — О чём ты мечтаешь?  Чуть повернув голову, чтобы было удобнее, Ленни поднял взгляд на мужчину. Тот приобнял его плечи, слегка поглаживая место чуть выше локтя.  — О спокойствии, — почти сразу ответил Чимин. — О тихой жизни. О небольшом домике в Пусане. О комнате, полностью отведённой под библиотеку. Чтобы там были только те книги, которые я прочёл. Чтобы у меня был кто-то, кому я смог бы о них рассказывать. И чтобы этот кто-то не считал меня глупым. Кажется, что это мелочь, но…  — Никакая это не мелочь, — перебил Юнги. — Это очень ценно. Это, — он задумался на пару секунд, а потом слабо обхватил подбородок Ленни, заставляя посмотреть себе в глаза, — это сокровище.  Пак улыбнулся, снова укладываясь на плечо мужчины. Конденсат, скопившийся на низких окнах, поблёскивал в свете уличных фонарей. Ленни засмотрелся на росписи, что украшали стены, на пару посетителей, столпившихся у выхода.  — После Чонджу мы заедем в Пусан, — вновь подал голос Юнги.  Чимин нахмурился.  — Куда ты вообще ехал?  Он почему-то решил, что конечная точка Юнги — Тэгу. Что потом они сразу поедут в Сеул и всё закончится. Строил и строил догадки, а у Мина спрашивать боялся.  — Разве это имеет значение? — только и ответил тот. Тонкие пальцы выстукивали на коже Чимина неизвестную мелодию.  — Покажи мне любимые места того мальчишки со спутанными волосами и книгой в руках, — попросил вдруг Ленни.  Несколько секунд Юнги смотрел на чёрно-белую макушку, а потом поднял руку, подзывая официанта.

***

Свежий воздух хлестнул по лицу, как только они вышли на улицу. Вечера становились по-осеннему холодными, и в тот момент это казалось ещё одним напоминанием, что скоро конец — лета, их путешествия, да, может, вообще свободной жизни Чимина.  То ли Мин выбирал особые улочки, то ли весь Тэгу состоял из спальных районов. Из спальных районов и тёплого света из окон. Город был пропитан бетонной серостью. Но этот серый не был пустым, просто был спокойным. Сбавил темп Юнги только, когда они остановились у вывески «Daegu Duryu Park».  — Ещё чуть-чуть, — обернувшись, сказал он и чуть сжал пальцы Чимина.  Ладонь Юнги была слегка влажной, но Ленни всё равно нравилось её сжимать. Минут через пять стала виднеться аллея вишнёвых деревьев.  — Уже отцвели, — вздохнул Мин.  «Давно», — хотел было сказать Пак, но отвлёкся на звонок телефона. Юнги, даже не посмотрев на имя, сбросил. Только повёл Чимина дальше, к лавочке на выступе.  За небольшим железным ограждением слегка штормила вода, виднелся другой берег, зелень его холмов проглядывалась даже сквозь вечерний сумрак.  — Ты читал здесь? — догадался Ленни, вглядываясь умиротворённое выражение лица мужчины.  — Да.  — Здесь хорошо.  — Океаниды постарались, — усмехнулся Мин.  — Ты знаешь легенду про Эхо? — тихо спросил Чимин.   — Знаю. Но ты расскажи, — попросил Юнги и пересел чуть подальше, укладываясь головой на колени парня.  — Не люблю часть про Геру, — предупредил Ленни.  — Я тоже.  — Отлично, — улыбка тронула губы. — Цветок и воздух, — начал он.  — Бальмонт.  — Тссс, — наигранно возмутился Чимин, приставляя палец к губам Мина. —  Не умничай. Цветок и воздух. Нарцисс и Эхо. Однажды Нарцисс заблудился во время охоты, он повстречал лесную нимфу Эхо. Та, навсегда потерявшая свой голос из-за мудака Зевса, — на этих словах Юнги хихикнул, — Тише! Не смейся.  — Зевс правда мудак.  — Да. Цветок и воздух. Нарцисс и Эхо- Юнги снова засмеялся. Только теперь его смех зазвенел на всю аллею. — Мне нравится тебя слушать, — довольно произнёс Мин, чуть бодая колено Ленни.  — Но ты не даёшь мне дорассказать!  — Мне нравится тебя слушать ещё с самого начала.  Щёки Чимина зарделись, он не нашёл, что ответить. Потому что вот так вот к людям не привязываются. Это должен быть долгий и трудный путь. И зажмурившись Чимин попросил вселенную подарить им один такой, потому что ради Юнги он попробовал бы.   До номера они добрались через пару часов. Вопреки ожиданиям Ленни они не остались ни в каком фамильном поместье Мина. Гостиница в Тэгу была всё в тех же серых тонах, из-за них уже кружилась голова.  Верхний свет не включали. В маленьком баре, перед которым сидел Юнги, блестели бутылки. Одну из них он протянул Ленни. Телевизор транслировал музыкальный канал с современными клипами. Чимин забрался на кровать, схватил подушку и принялся танцевать с ней. Юнги остался на полу, откинув голову на постель. Он разглядывал парня, возвышающегося над ним. Виски охлаждало ладонь мужчины. Пальцы крепко сжимали горлышко.  — Иди сюда! — воскликнул Ленни. Щёки совсем раскраснелись, горловина футболки чуть намокла из-за прыжков.  Ещё пару минут назад в пьяном веселье парень обрезал ножницами низ белой футболки Юнги. Теперь он красовался в самодельном топе, обнажив рисунок фаз луны, что тянулся по позвоночнику, и низко сидящих широких спортивных штанах.  Как только Юнги оказался поблизости, Чимин обнял его за плечи, притягивая к себе, почти как любимую плюшевую игрушку. Ладони Мина легли на талию, и через мгновения одна спустилась к пояснице. Стоять на кровати было неудобно, песня играла странная и грубая, но Ленни упёрся подбородком в чужое плечо и мурчал себе под нос мелодию собачьего вальса.  Песня закончилась, и Юнги рухнул на спину, утягивая Чимина за собой. Тот встал на колени и опустил голову, вглядываясь в глаза напротив.  — Ты знаешь, какого цвета у тебя глаза? — пьяно, но как всегда серьёзно спросил Юнги.  — Карие? — улыбнулся Ленни. Губы блестели, бусинки пота замерли на его висках.  — Нет, — покачал головой Мин. — Как виски.  — Фу! — возмутился Чимин, надув губы. — Это пошло!  Юнги улыбнулся. Он прикрыл глаза, делая небольшой глоток алкоголя.  — Прости. Но это правда.  — Глупый, — не унимался Пак. Он упал спиной на постель. Повернув голову на бок, Ленни мог коснуться дыханием щеки Юнги. Музыка всё играла. На улице одно за другим теряли оранжевое тепло окна.  — Мне нравится цвет твоих глаз, — тихо произнёс Юнги.  — Тебе нравится виски.  — Не без того.  Мин закрыл глаза. Холодок прошёлся по его лбу, спустился по переносице, задержался на кончике носа. Перехватив запястье Ленни, Юнги приоткрыл глаза.  — Теперь ты расскажи мне что-нибудь, — сонно попросил Чимин.  — Красота её, — хрипло начал Юнги, — касалась сердца, стоило только заглянуть в глаза. Печальные и светлые. Волосы её блестели так, будто золотым гребнем их расчёсывал сам Гелиос, а улыбка томилась в золотой клетке. Она была прекраснее, чем украшения, созданные лучшими ювелирами Эллады и Трои. И всё же редко кто награждает её эпитетами. Все знают историю рождения прекрасной девы: Он – её отец, мать – хрупкая Леда. Говорят, в том роду были и сама Нюкта, богиня ночи, и великий Океан. И если это правда, имеем ли мы вообще право представлять себе её красоту? Ведь она – не дитя Зевса и Леды, она дитя Ночи и Шторма. Может, поэты не осмелились описать красоту самой прекрасной из дев и юношей, а, может, так было завещано богами – веками Елена остаётся безликой, лишь интерпретацией смелых. Её наделяют качествами своих возлюбленных – вечных и неслучившихся. — Чуть повернувшись, Юнги лёг выше на постели, Чимин подполз ближе, утыкаясь носом в плечо мужчины. Пальцы Мина вновь обхватили его плечи. — Да и как говорить о красоте, что разожгла войну? Разожгла ли вообще?  Едва Елене исполнилось двенадцать, Тесей выкрал её из храма Артемиды. Кем он возомнил себя, если ступил в покои богини целомудрия и выкрал ребёнка? Осудили его и афиняне. Тогда Тесей отправил Елену в город Аттики Афидны под надзором своей матери. Томилась там девочка до тех пор, пока не освободили её старшие братья — Кастор и Полидевк, диоскуры. Так закончилось первое похищение Елены.  Через несколько лет девушку решили выдать замуж. Свататься съехали самые знатные мужи Эллады, и каждый из них дал клятву всегда защищать Елену. Они думали, что отдают ей всего лишь сердце, но отдавали жизни. А право выбрать среди них осталось за Еленой. Та выбрала Менелая, младшего брата царя Микен. Прожили они вместе десять лет. И, наверное, прожили бы ещё столько же.  Но Гера, Афина и Афродита решили рассудить, чья красота ценнее и очевиднее. Яблоко с надписью «Прекраснейшей» попало в руки к Парису, царю Трои. Он должен был выбрать. Взамен на победу Гера пообещала молодому правителю могущественность, Афина — славу героя, Афродита дала слово помочь взять в жёны ту, кого Парис только пожелает. С хитрой улыбкой Афродита приняла яблоко от царя Трои.  И Парис отправился в Элладу. Он остался во дворце Менелая. Амур, сын Афродиты и  бога войны Ареса, пронзил Елену стрелой. Чувства заколотили вместо сердца.  Когда Менелай отплыл из дома на похороны Катрея, деда по материнской линии, по легенде, Парис похитил Елену. По другой же её версии, Елена взяла за руку Париса по своей воле, прихватив с собой добрую часть золота мужа. Так или иначе, то послужило поводом к началу Троянской войны. Поводом к воссоединению Афродиты и Ареса.  Сильно ли занимало это Париса и Елену, впервые почувствовавших друг друга на небольшом острове в Греции? Пока Гею, мать-природу, сотрясало от падений бездыханных воинов, сбежавшие сплелись телами и душами, дали друг другу клятву, которая оставалась нерушима следующие двадцать лет — вплоть до смерти Париса.  А после гибели любимого Елена вновь бежала.  Тонкая прядь спала на нос Ленни, заставляя его поморщится. Юнги вздохнул, потянувшись вперёд, чтобы заправить её за ухо.  — Спи, Ленни, — прошептал он, прикрывая глаза.  

***

  Раздражающая мелодия заставила Чимин промычать в матрац. Когда она прекратилась, он радостно зарылся носом в простыни — те пахли дорогой чистотой и немного виски. По обнажённой спине заскользил сквозник. Или не сквозняк. Чимин приоткрыл глаза, тут же натыкаясь на ответный взгляд чёрных глаз.  — Значит, тебе нужно рассказывать сказки на ночь? — вскинув одну бровь, прохрипел Юнги.  — Заткнись.  Ленни снова повалился на подушку. Осторожные прикосновения послали мурашки по спине.  — Мы вчера даже не поцеловались, — разочарованно пробормотал Мин.  — Эй! — возмутился Чимин, отклоняясь на бок. Ладонь Юнги поднялась с поясницы на талию. — Мы и не должны были целоваться.  — Почему?  — Ты издеваешься? — Да, — закусив губу, Юнги пожал плечами.  — Он ещё и о поцелуях заговорил, — фыркнул Ленни, укладываясь на подушку, чтобы хотя бы на мгновение скрыть порозовевшие щёки.  — Ленни. — М? — Можно я тебя поцелую? Чимин не был никаким Ленни. И не почистил зубы. Он знал Юнги неделю от силы. Юнги мог сдать его в полицию. Все эти дни ни к чему не приведут.  — Поцелуй.  Юнги шумно выдохнул, передвигаясь ближе. Его пальцы снова гладили кожу Чимина так, будто та была сплетена хрустальными нитями. Они коснулись друг друга — крепко и горьковато. Ленни почувствовал кончик влажного языка — прикрыл глаза и разомкнул губы. Мин притянул его ближе, но чуть отстранился, нависая сверху. Его взгляд — всё такой же исследующий и серьёзный. Чимин ему проигрывал. И молил Амура взять всю вину на себя. Ленни провёл по губам Юнги, под пальцами будто расцветали нежные лепестки. А потом снова притянул к себе.  Они целовались весь день. Юнги отключил телефон, не вылезал из постели и не отпускал Чимина дальше, чем в туалет. Тот только смеялся и с улыбкой падал обратно в объятия. Дальше они пока не заходили, и это казалось правильным. Они и без того были близки: кончиками пальцев Чимин соединял родинки Юнги в созвездия, Юнги украсил поцелуями каждую из фаз луны на спине Ленни, прижимался губами к татуировке цифр на запястье.  К вечеру он всё-таки отпустил Ленни в душ. А сам притянул на колени ноутбук, недовольно кряхтя что-то о собственном увольнении и работе. Позже Чимин улёгся рядом, сначала просто наблюдая за тем, как длинные пальцы скользят по клавиатуре, а потом вырвал из ежедневника Юнги лист и забрал чёрную ручку. Закусив её колпачок, Чимин начал думать, что он хотел бы написать. Мин снова забухтел вредности о коллегах. Ласковая улыбка коснулась губ Ленни. Он промокнул уже совсем светлые волосы полотенцем.   Через пару дней они вернутся в Сеул. Чимин ещё не совсем сошёл с ума, чтобы надеяться на чудо. Поэтому решил написать Юнги письмо — может быть, не такое честное и искреннее, какое бы ему хотелось, но он расскажет о Пак Чимине, расскажет, как он стал Ленни и как его история связана с историей дочери Леды и Зевса, той, что вечно бежала, Елены Прекрасной.  На спину Чимина легли ладони.  — Ты уже два часа без перерыва пишешь, — раздался голос Юнги, чуть навалившегося на него сзади. — Пусть глаза отдохнут. Я чай сделал.  — Я пишу тебе письмо. Потом прочтёшь.  — Мм, — Мин зарылся носом во всё ещё влажные волосы.    Парень откинулся на его плечо. Сквозняк гладил мокрые виски. Чернила целовали пятнами дрожащие ладони. Чай обжигал. Ленни всё думал о строках, которые успел написать, — одна и та же песня по кругу: о музе, о взгляде, об уставшей душе.  В голове шептались мысли: «Десакрализируй, опустоши. Ничего не значь. Валери упростил Малларме. Ты упростишь самого себя». Так всегда было правильно: чем проще, тем лучше, тем нужнее. Но, ещё раз бросив взгляд на усталого Юнги, Чимин передумал. Ему он расскажет сложную историю — настоящую. И снова принялся писать. 

***

Теперь Юнги всё время держал Ленни за руку. Всё так же не отрывал взгляд от дороги, легонько покачивал головой в такт радио. Только молчал больше обычного. Им обсудить бы, что дальше.  Пусть и ехали они тихо, но улыбка мерцала на губах Чимина. Странное чувство, похожее на хвалёное счастье билось о грудную клетку. Нелогичное и всегда казавшееся далёким оно вдруг стало частью каждого вдоха. В недельном чарте заиграла песня на мотив музыки двухтысячных. Ленни не особо-то и на название обратил внимание, но вдруг услышал тихий голос. Юнги подпевал, теперь покачиваясь из стороны в сторону.  — Good luck, babe! Well, good luck… Well, good luck! You'd have to stop the world just to stop the feeling, — чуть громче пропел Мин, заставляя Ленни рассмеяться.  Чимин облокотился о стекло со стороны пассажира и наблюдал за тем, как меняются эмоции на лице Юнги в зависимости от строчки песни. Его голос не был ангельским и ноты не были чистыми, но хрипотца хорошо сочеталась со звоном голоса Чаппелл Рон.  Юнги и Чаппелл в унисон пели о том, что им нужно немного любви и свежего воздуха, и Чимин, отодвинувшись от окна, чтобы открыть его и вдохнуть августовскую прохладу полной грудью, абсолютно согласился с ними. Это всё, что нужно человеку, — немного любви и свежего воздуха.  — Ты смотрел фильм «Дети райка»? — спросил Юнги, когда песня закончилась.  — Нет.  — Там много диалогов, которые понравились бы тебе.  — Почему мы никогда не говорим об обычных вещах? — задумался Ленни, закидывая ноги в носках на панель приборов.  — Например? — Ты ешь рыбу? — Нет.  — Почему-то я так и думал, — кивнул парень. — Кока-кола или спрайт?  — Без разницы.  — Любимая музыкальная группа? — Мы, что, на первом свидании? — усмехнулся Мин, чуть поглаживая костяшки Чимина большим пальцем.  — Ответ.  — Tears for fears.  — Почему Тойота красная? — А почему нет? — Юнги! Опять ты не отвечаешь! — Ленни откинул голову на сидение, вглядываясь в потолок машины.  — Отсутствие ответа – тоже ответ.  — Ты веришь в любовь с первого взгляда? Юнги ничего не ответил. Он лишь вздохнул, заворачивая на парковку небольшой забегаловки в Чонджу. 

***

— Красиво, — выдохнул Ленни, перегнувшись через небольшой забор, чтобы посмотреть на лотосы поближе.  В парке Дукджин были целые поля лотосов, но Чимин всё ещё удивлялся каждому. Он то и дело делал снимки на плёнку и пытался прикоснуться хотя бы кончиком пальца. Юнги крепко сжимал его ладонь и периодически фотографировал Ленни своим телефоном. Это заставляло Чимина улыбаться чуть ярче.  На несколько часов они будто оказались в альтернативной реальности, где важен был лишь факт их встречи. Где можно было сказать: «Мы встретились, значит, всё это того стоило».   — Не останемся здесь на ночь? — уточнил Пак.  В паре метров виднелась парковка, на которой они оставили машину.  — Нет. Поедем в Пусан. 

dog days are over by Florence + The Machine

Ленни поджал губы в улыбке. Его плечи напряглись и не расслаблялись до знакомых улочек. Узких, словно спрятавшихся от туристов. Почему-то Юнги сразу приехал на пляж.  Море в Пусане оставалось прежним. Волны едва доставали до кончиков ботинок. Он присел, касаясь пальцами холодной пены. Чимин дома.  Ветер обнимал его плечи, благодаря за возвращение. Ночь скрывала блеск глаз, хотя слёз не было. Все они были выплаканы в тот день, когда Чимин смотрел на это море в последний раз. Думал ли он, что когда-нибудь вернётся? Вряд ли. Тогда ему едва исполнилось шестнадцать, он был один против всего мира. А, может, взрослая жизнь просто похитила его слишком рано.  В тот день, когда карман прожигали билеты на электричку, чтобы добраться до Сеула, а оттуда в Вашингтон (по телевизору Чимин слышал, что это столица Штатов, поэтому туда и собирался), шестнадцатилетний Чимин пытался заставить себя прекратить по-детски рыдать, но рухнул на колени, сгребая камушки руками, царапая нежную кожу ладоней. Уже было не больно. После похорон бабушки и побега из детского дома боль не возвращалась.  Грязными руками Чимин вытер лицо и верил, что всё будет хорошо. Ему просто нужно уехать. Вера его, конечно, себя не оправдала. В Сеуле у него украли сотню долларов прямо рядом с банкоматом. В Вашингтоне его никто не ждал и пару раз избили за смазливую мордашку. Чимин жил в приютах для бездомных и мыл жирную посуду в забегаловках. Пока не встретил того, кто назвал его прекраснейшим из ныне живущих. Кто рассказал ему, что значит томный взгляд, кто показал, на что способна его улыбка. Того, кто привёз его в Лос-Анджелес. На одном из официальных приёмов, куда Пака привёл его мужчина, Чимин чудом встретил Хосока. Парень был официантом и спросил, не хочет ли Чимин посмотреть с ним Нетфликс. Чимин сломал Хоби нос. За друга приехал отдуваться Тэхён и предложить сбежать. В тот же вечер втроём они опустошили весь бар дорогущего клуба. Хосок забрался на барную стойку, выкрикивая пошлости. Тэхён не отводил взгляд от одного из стриптизёров, а Чимин наконец-то смеялся.  Пока знакомая рука не дёрнула за запястье, пока знакомая грубость не сделала больно. И в тот же вечер на глазах у новых знакомых щёку Чимина обожгла очередная пощёчина. Тэхён разъяренным зверем бросился защищать парня и тоже получил бы по лицу, если бы прямо перед ним не возник хорошенький стриптизёр, кулак которого прилетел прямо в челюсть взрослого, уже седеющего мужчины.   Не успели они опомниться, как Хосок дал команду бежать, и все сорвались с места — стриптизёр в золотых шортиках, Тэхён, испуганный и влюблённый, и минуту назад бывший любовником одного из американских миллионеров Чимин, которого любезно прихватил с собой едва стоявший на ногах Хосок.  Благо миллионер Чимина искал недолго, а стриптизёр оказался Чон Чонгуком, местным гением. Так закончилось первое похищение Ленни.  Улыбка ностальгии слегка коснулась губ Ленни. Если бы он только знал в свой последний вечер в Пусане, как сложится его будущее. Но, видимо, жизнь всё-таки циклична, потому что вот он снова здесь: просит утешения у волн и совсем скоро должен оказаться в Сеуле, чтобы оттуда добраться до Америки.  Города детства заставляют грустить. Зарываются в вены, будто хотят взять кровь на анализ, — проверить, всё так же ты принадлежишь им или нет. Города детства забиваются между рёбер и не хотят уходить. Цепляются за штанину, чтобы оставить тебя рядом. Но там, за билетами в твоём кармане,  — целый мир, так что, уйти — это нормально. Пусть и страшно.  Тепло опустилось на плечи. Чимин приоткрыл глаза. Юнги накинул поверх его розового свитера чёрный бомбер. Пак легонько улыбнулся.  — Море холодное, — тихо произнёс мужчина.  Пальцы и правда всё ещё были под водой. Ветер обдавал прохладными порывами, но они просидели на пляже ещё около часа. Чимин ничего не говорил, Юнги ничего не спрашивал.  Только в номере, захлопнув дверь, Юнги замер, прислонившись к ней затылком. Ленни привычно закинул свой рюкзак на тумбочку у кровати. Их взгляды встретились.  — Ленни…  — М? — Мне кажется, я мог бы влюбиться в тебя.  Голос Юнги звучал обречённо. Так же обречено было лишь сердце Чимина.   — Не переживай, это пройдёт.  В ответ кивок.  Через пару часов за окном начнёт светлеть. Чимин поймал себя на мысли, что с того дня в парке аттракционов ведёт отсчёт. Им оставался максимум день. Юнги подошёл ближе. Между его бровей залегла складка. Он обхватил щёки Ленни ладонями и заглянул в глаза.  — Нам нужно вино, — прошептал Чимин.  Мин, вроде, хотел что-то сказать, но снова кивнул и вышел из комнаты. Ленни осел на кровать, закрывая лицо руками. Ему становилось страшно. То ли от приближающейся встречи с друзьями и законом, то ли от нежелания отпускать Юнги.  Вино, которое принёс Мин, было терпким и вяжущим, точно их поцелуи. Одеяло смялось под телами. Воздух сконцентрировался между губами — больше нигде. Пальцы Чимина лохматили чёрные пряди, ладони Юнги забрались под свитер. Алкоголь затуманил рассудок. Хвала и проклятье Дионису, что слышал опьяневшие вздохи и наблюдал за истомой прикосновений.  Юнги отстранился. Его взгляд больше не был серьёзным и внимательным, он был наполненным чувствами одной и той же фразой, которую тяжёлое сознание Чимина прокручивало уже в тысячный раз. «Мне кажется, я мог бы влюбиться в тебя».  Приоткрытые губы Мина оставляли на шее влажные следы, пальцы сжимали чужие. Пьяные вздохи касались друг друга мягче, чем поступь убийц. Их страсть пахла алкоголем и нежностью.  — Надень лишь то, что украл, Пак Чимин, — прошептал Юнги.  Ленни улыбнулся, откидывая голову назад. Он, словно в тумане, сбросил с себя одежду. И, казалось, уже через секунду в светлых волосах переливалась налобная лента, её подвески спускались до бровей, на ключицах сияло золотое ожерелье, серьги доставали до плеч. Больше на Чимине не было ничего. Только взгляд.  Юнги отдал бы всё, чтобы эта улыбка не сходила с винных губ. Он начал бы ради него войну и совершил бы парочку подвигов. Он мог бы выкрасть его у каждого, кто посмел бы помешать. Он придумал бы, как сделать богов своими должниками, лишь бы они помогли встретить его Ленни. Прекрасного ли? Лишь на Олимпе знают ответ. Но точно единственного. Единственного, к кому был прикован взгляд Юнги.  — Можно я тебя поцелую? — прошептал он.  Чимин опустился на постель, придвигаясь ближе. Улыбка всё не сходила с его лица. Вино всё ещё дурманило обоих.  — Целуй. Он потянулся первый, обхватывая плечи Мина, скрытые чёрной футболкой. Юнги поймал его губы, прижался каждым миллиметром тела. Чимин чуть возвышался над мужчиной — они практически повторяли «Поцелуй» Климта.  Скоро футболка Юнги отправилась к уже разбросанной по полу одежде. Пак заново исследовал его острые плечи, оставлял пылающие поцелуи на бледной коже. Стонал, выгибался. Мин продвинулся дальше по кровати, помогая Чимину сесть на свои бёдра. Но сначала тот стянул джинсы мужчины — облаченный лишь в золото он выглядел, как потомок нимф — плавный и гибкий. Юноша вернулся на бёдра Юнги, заводя его руку себе за спину.  От первого толчка сразу двумя пальцами Ленни застонал, не размыкая их губ. Серьги зазвенели. Золото переливалось в лунном свете, соперничало с блеском в глазах. Но когда тела наконец-то сплелись и вовсе померкло.  Глухие стоны и ласковые касания были прекраснее любого сокровища. 

«Придётся остановить весь мир, чтобы остановить эти чувства».