Пламя и клятва

Энид Синклер бежала сквозь дождь, её ботинки шлёпали по мокрому асфальту, оставляя за собой брызги воды. Джерико растворялся в серой пелене — дома, машины, фонари сливались в размытые пятна, пока её сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Она не знала, куда бежит, не знала, почему бежит, но её ноги несли её вперёд, прочь от кафе "Воронья тень", прочь от той девушки с чёрными глазами, что смотрела на неё, как на призрак. Её дыхание срывалось, пар вырывался изо рта, смешиваясь с холодным воздухом. Она чувствовала, как слёзы жгут её веки, но дождь смывал их, оставляя только солёный привкус на губах. Её разум был в хаосе. "Я ждала тебя", — сказала та девушка, и эти слова врезались в её голову, как нож. Она не понимала, почему они звучали так знакомо, почему её голос — низкий, холодный, но полный боли — пробудил в ней что-то, чего она не могла назвать. Энид остановилась, прижавшись спиной к стене какого-то дома. Её грудь вздымалась, её руки дрожали, пока она сжимала мокрые рукава своего свитера. Она закрыла глаза, пытаясь отдышаться, но образ той девушки — бледной, с косами, с взглядом, что пронизывал её насквозь, — не уходил. Она знала её. Она не могла объяснить это, но знала. Энид Синклер, воспитанница детского дома "Солнечный луч", жила свои семнадцать лет в тени прошлого, которого не понимала. Её родители погибли в аварии, когда ей было пять — машина сорвалась с моста в реку, и Энид осталась одна, вытащенная спасателями из ледяной воды. Она не помнила их лиц, не помнила их голосов, только холод, что сковал её тело, и крики, что звучали где-то вдали. С тех пор она скиталась по приютам, пока не попала в Джерико, в академию Невермор — школу для тех, кого мир отверг. Её приняли туда месяц назад, дав комнату в общежитии и шанс начать все заново. Но Энид не чувствовала, что это её место. Она не чувствовала, что вообще ей есть место в этом мире. Её жизнь была серой чередой дней — уроки, книги, молчаливые прогулки по лесу за школой. Она не заводила друзей, не искала близости. Её шрамы на запястьях — тонкие, белые, оставленные лезвием в те ночи, когда боль внутри становилась невыносимой, — были её единственными спутниками. Она не говорила об этом никому, даже учителям, что пытались вытянуть из неё хоть слово. Её голубые глаза, яркие, как небо, прятали пустоту, что росла в ней с каждым днём. Но хуже всего были сны. Они приходили к ней с детства — яркие, жестокие, реальные до дрожи. Она видела себя в них — не такую, какой была сейчас, а другой. Её волосы были длиннее, её одежда — роскошнее, её руки — в крови. Она стояла над телами, что корчились в судорогах, её голос отдавал приказы, от которых люди падали на колени. Она видела трон, замок, толпы, что кричали её имя с ненавистью. И всегда рядом была девушка — молчаливая, в чёрном, с косами и глазами, что смотрели на неё с болью и любовью. Энид просыпалась от этих снов в холодном поту, её горло сжималось от крика, что она не выпускала. Она боялась их. Боялась себя. Боялась той, кем была в этих видениях. И теперь эта девушка стояла перед ней в кафе. Реальная, живая, с тем же взглядом, что преследовал её во снах. "Я ждала тебя". Эти слова эхом отдавались в её голове, пока она бежала через Джерико, пока дождь хлестал её по лицу. Она не знала, кто эта девушка, но чувствовала, что её жизнь только что раскололась надвое. Энид добежала до школы Невермор. Её ноги сами принесли её сюда — через город, через лес, к высоким воротам из чёрного железа. Дождь барабанил по крышам башен, стекал по каменным стенам, что возвышались над ней, как молчаливые стражи. Она прошла через двор, её ботинки утопали в грязи, её волосы прилипли к лицу. Она поднялась по лестнице в библиотеку — огромное помещение с высокими потолками, где запах старых книг смешивался с сыростью. Здесь было тихо, только шорох страниц и стук капель за окном. Энид любила это место — оно было её убежищем, её щитом от мира. Она рухнула на стул у дальнего стола, спрятав лицо в ладонях. Её сердце всё ещё колотилось, её мысли путались. Она пыталась вспомнить, где видела эту девушку, но память ускользала, как дым. Её голос, её взгляд, её слова — всё это было знакомо, но неуловимо. Энид сжала кулаки, её ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Она хотела кричать, хотела плакать, но вместо этого просто сидела, глядя в пустоту. Она не заметила, как дверь библиотеки открылась. Уэнсдей вошла бесшумно, как тень. Её чёрное пальто было мокрым от дождя, капли стекали с кос на пол, оставляя тёмные пятна. Она стояла у входа, её взгляд был прикован к Энид. Она нашла её — как находила всегда, в этой жизни или в прошлой. Её шаги были медленными, размеренными, пока она приближалась к столу. Энид подняла голову, её глаза расширились, её дыхание остановилось. — Уходи, — прошептала она, её голос дрожал. — Пожалуйста, уходи. Уэнсдей остановилась в трёх шагах от неё. Её лицо было неподвижно, но в её глазах бушевала буря — боль, тоска, любовь, что пережила века. — Я не могу, — сказала она, её голос был низким, почти хриплым. — Я искала тебя триста лет. Я не уйду теперь, когда нашла. Энид вскочила, её стул с грохотом упал на пол. Она отступила, прижавшись к полке, её руки сжимали деревянный край, пока костяшки не побелели. — Кто ты? — выкрикнула она, её голос сорвался. — Почему я знаю тебя? Почему ты в моих снах? Уэнсдей шагнула ближе, её движения были плавными, но твёрдыми. Она остановилась в шаге от Энид, её тёмные глаза встретились с голубыми, и в этот момент мир замер. Её голос был холоден, но в нём дрожала боль, что копилась триста лет: — Ты была принцессой. Я была твоей тенью. Мы уничтожили твой мир вместе. И я потеряла тебя в огне восстания. Энид покачала головой, вспоминая свои сны полные огня и крови, её слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождевой водой. Её голос был слабым, почти умоляющим: — Нет. Это неправда. Я не такая. Я не... я не могу быть такой. Уэнсдей смотрела на неё, её лицо было неподвижным, но её руки дрожали, сжатые в кулаки. Она хотела прикоснуться к ней, обнять её, но не могла. Ещё не время. — Ты вспомнишь, — сказала она, её голос был твёрд, как сталь. — И тебе придётся с этим жить. Как живу я. Энид задохнулась, её колени подогнулись. Она осела на пол, её спина скользнула по полке, книги посыпались вокруг неё, как листья в бурю. Она закрыла лицо руками, её тело сотрясали рыдания. Уэнсдей стояла над ней, её тень падала на Энид, как в те дни, когда они были вместе в замке. Она не знала, что сказать, не знала, как утешить. Она просто ждала, пока слёзы Энид стихнут. В ту ночь Энид не спала. Она вернулась в свою комнату в общежитии, заперла дверь, рухнула на кровать. Её глаза были красными от слёз, её руки дрожали, пока она сжимала одеяло. Сны вернулись — ярче, чем когда-либо. Она видела себя — юную, с длинными золотыми волосами, в роскошном платье, испачканном кровью. Она стояла над телами — мужчины с седыми волосами, женщины с холодным лицом, трёх молодых людей с искажёнными лицами. Её руки держали кинжал, её голос был спокоен, когда она шептала: "Вы заслужили это". Она видела, как девушка в чёрном — Уэнсдей — смывает кровь с её рук, её пальцы были нежными, её голос — тихим. "Всё кончено", — говорила она, и Энид кивала, чувствуя тепло её присутствия. Потом сны сменились. Она видела трон, замок, толпы, что кричали её имя. Она видела казни — людей, что висели на площадях, деревни, что горели в ночи. Она видела себя — жестокую, холодную, ненавидящую. И всегда рядом была Уэнсдей — её тень, её слуга, та что никогда не предаст. Она смотрела на юную королеву с болью, но не уходила, не бросала. А потом пришёл огонь. Энид видела, как её привязывают к столбу, как пламя лижет её ноги, как толпа кричит: "Смерть Дочери теней!" Она видела Уэнсдей, что стояла перед ней, её лицо было мокрым от слёз, её голос кричал: "Я люблю тебя". И она отвечала: "Я тоже тебя люблю". А потом огонь пожрал её. Энид проснулась с криком, её горло саднило, её тело было мокрым от пота. Она сидела на кровати, её дыхание было тяжёлым, её глаза смотрели в темноту. Это были не просто сны. Это была она. Она вспоминала. Не всё, не ясно, но достаточно, чтобы понять. Она была монстром. Она была той, кто убивал, кто разрушал, кто ненавидел. И Уэнсдей любила её несмотря на это. Утром она встала, буквально 'на автопилоте'. Умылась, оделась, взяла сумку. Она знала, что должна найти Уэнсдей. Должна понять. Энид вышла из комнаты, её шаги были твёрдыми, её взгляд — решительным. Она нашла Уэнсдей у ворот школы — та стояла под старым дубом, её чёрное пальто развевалось на ветру, её глаза смотрели на неё с той же болью, что во снах. Было похоже, что она стояла тут с раннего утра. — Я вспомнила, — сказала Энид, и её голос задрожал. — Я видела всё. Я... я была ужасной. Как ты могла любить меня? Как ты можешь смотреть на меня теперь? Уэнсдей шагнула к ней, её лицо было неподвижным, но её глаза горели — тоской, любовью, отчаянием. Она остановилась в шаге от Энид, её взгляд был пронизывающим до глубины души: — Потому что ты была моей. И я была твоей. Я видела твою боль, твою ненависть, твои грехи. И я любила тебя не за них, а вопреки им. Энид отвела взгляд, её слёзы текли с удвоенной силой. Она упала на колени, её руки сжали траву, её голос сорвался в крик: — Я не заслуживаю этого! Я не заслуживаю тебя! Я монстр, Уэнсдей! Я убивала, я разрушала, я... я не могу жить с этим! Уэнсдей опустилась рядом с ней, её холодные пальцы коснулись её лица, поднимая её подбородок. Её взгляд был недвижим, но в глубине глаз мелькала вековая тоска и нежность. — Ты не монстр, — сказала она. — Ты человек. Ты была сломлена, ты умерла, но теперь ты снова жива. И я здесь, чтобы помочь тебе. Как это было всегда. Энид смотрела на неё, её слёзы падали на руки Уэнсдей, её сердце разрывалось от боли. Она не знала, как жить с этим, но знала одно — Уэнсдей действительно была с ней. И тогда, и сейчас. И в этот момент, под старым дубом, она почувствовала, что, может быть, у неё есть шанс. Шанс искупить. Шанс любить. Шанс на жизнь.