Пламя и клятва

Утро в академии Невермор началось с серого света, что пробивался сквозь тяжёлые тучи, нависшие над Джерико. Дождь прекратился, оставив после себя лужи на каменных дорожках и сырость, что пропитала воздух. Старый дуб у ворот школы стоял неподвижно, его ветви гнулись под тяжестью мокрых листьев, а кора блестела от влаги. Энид Синклер сидела под ним, её спина прижималась к стволу, её колени были подтянуты к груди. Её голубые глаза, покрасневшие от слёз, смотрели в пустоту, пока пальцы теребили траву, выдергивая её по одной травинке. Уэнсдей Аддамс стояла рядом, её тёмная фигура возвышалась над Энид, словно тень, что никогда не оставляет своего хозяина. Её чёрное пальто было всё ещё влажным, капли воды стекали с кос на землю, но она не замечала этого. Её взгляд был прикован к Энид, и в её глазах было всё — боль, любовь, тоска, что копилась триста лет. Слова Уэнсдей — "Ты не монстр. Ты человек" — эхом звучали в голове Энид, но они не приносили облегчения. Они были как камни, что падали в её душу, разбивая её на куски. Она вспомнила всё — или почти всё. Кровь на её руках, крики умирающих, запах горящих деревень. Она видела себя в тех снах, что теперь стали воспоминаниями: юную принцессу, что правила Невермором с жестокостью, что не знала границ. Она видела лица — мужчин, женщин, детей, что падали под её приказами. Она видела своих родителей, своих братьев, их тела, что корчились от яда, их глаза, что смотрели на неё с ужасом и ненавистью. И она видела Уэнсдей — всегда рядом, всегда молчаливую, всегда любящую, несмотря ни на что. Энид подняла взгляд на неё, её губы дрожали, её голос был слабым, как шёпот ветра: — Как ты можешь так говорить? Ты видела, что я сделала. Ты была там. Я... я убила их всех. Я уничтожила всё. Как ты можешь смотреть на меня и не ненавидеть? Уэнсдей опустилась на одно колено, её холодные пальцы коснулись щеки Энид, вытирая слезу, что скатилась по её лицу. Её прикосновение было лёгким, почти невесомым, но в нём была сила, что пережила века. Её голос был низким, глухим, словно из под земли: — Я видела твою боль, Энид. Я видела, что они сделали с тобой. Твоя мать, твой отец, твои братья — они сломали тебя задолго до того, как ты подняла руку на них. Они заслужили смерть. Только они виноваты в том, что произошло дальше. И я люблю тебя не за то, кем ты стала, а за то, кем ты могла бы быть. Энид пронзило ощущение острой боли, её слёзы текли сильнее, её руки сжали траву, вырывая с корнем, а голос сорвался в крик: — Но я не могу этого забыть! Я вижу их лица каждую ночь, и с каждой ночью все больше! Я слышу их крики! Я чувствую кровь на своих руках, даже сейчас! Я не могу жить с этим, Уэнсдей! Я не хочу жить с этим! Я не заслужила этого шанса! Уэнсдей молчала, её взгляд был неподвижным, но её пальцы сжали подбородок Энид, заставляя её посмотреть в глаза. Её голос стал резче, почти жёстким: — Ты будешь жить. Потому что я дала тебе этот шанс. Я отдала свою душу, чтобы ты вернулась. Ты не можешь отказаться от этого, Энид. Не после всего, что я пережила, чтобы найти тебя. Энид отпрянула, её спина ударилась о ствол дуба, её глаза расширились от ужаса. Она вспомнила — нечётко, как сквозь туман, но достаточно ясно. Огонь, что пожирал её тело. Крики толпы. Уэнсдей, что стояла перед ней, её лицо в слезах, её голос, что клялся душой. Она вспомнила, как умерла, как её душа растворилась в темноте, а потом возродилась в новом теле, в новой жизни. И только теперь она поняла — Уэнсдей не просто ждала её. Она заплатила за это цену, что Энид не могла осознать. — Ты... ты сделала это ради меня? — прошептала она, её голос дрожал. — Ты прокляла себя... ради меня? Уэнсдей кивнула, её лицо было неподвижным, но в её глазах мелькнула тень застарелой боли. — Да, — сказала она просто. — Я не могла потерять тебя. Ни тогда, ни теперь. Я связала наши души, Энид. Ты вернулась, потому что я не отпустила тебя. Прости. Энид закрыла лицо руками, её тело сотрясали рыдания. Она не знала, что чувствовать — благодарность, вину, страх, гнев. Её разум кричал, что она не заслуживает этого, что Уэнсдей ошиблась, что её любовь — это проклятие, а не спасение. Но сердце бывшей принцессы, слабое и сломленное, тянулось к ней, как цветок к солнцу. Она хотела ненавидеть себя, хотела наказать себя, но Уэнсдей не давала ей этого сделать. Они сидели так долго — Энид, плачущая под дубом, и Уэнсдей, что стояла рядом, как страж. Ученики проходили мимо, бросая любопытные взгляды, но никто не осмеливался подойти. Уэнсдей была известна в Неверморе — не как ученица, а как тень, что иногда появлялась у ворот, в библиотеке, в лесу. Её боялись, о ней шептались, но никто не знал всей правды. А Энид была просто новенькой — тихой девушкой с шрамами, что держалась особняком. Их встреча под дубом стала ещё одной загадкой для школы, но ни одна из них не обращала на это внимания. Когда слёзы Энид высохли, она подняла взгляд. Её голос был хриплым, но в нём появилась тень решимости: — Я не хочу быть той, кем была. Я не хочу быть монстром. Но я не знаю, как жить с этим. Помоги мне, Уэнсдей. Пожалуйста. Уэнсдей посмотрела на неё, её губы дрогнули в едва заметной улыбке — первой за триста лет. Она протянула руку, её пальцы были холодными, но твёрдыми. — Я помогу тебе, — сказала она. — Но ты должна захотеть этого сама. Ты должна бороться, Энид. За себя. За нас. Энид сжала её руку, её пальцы дрожали, но хватка была сильной. Она кивнула, её глаза блестели от слёз, но в них появился свет — слабый, но живой. Она встала, опираясь на Уэнсдей, её ноги были слабыми, но держали её. Они пошли прочь от дуба, через двор, к лесу за школой. Энид не знала, куда они идут, но ей было всё равно. Она доверяла Уэнсдей — как доверяла ей тогда, в прошлой жизни, даже не осознавая этого. Лес был густым, его деревья стояли близко друг к другу, их ветви сплетались, образуя тёмный полог. Земля была мокрой от дождя, листья шуршали под ногами, запах хвои и сырости наполнял воздух. Энид шла молча, её рука всё ещё сжимала руку Уэнсдей. Её разум был полон вопросов, но она боялась их задавать. Она боялась ответов. Но молчание давило на неё, и наконец она остановилась, её голос был тихим, но твёрдым: — Расскажи мне. Всё. Я хочу знать, кем я была. Что я сделала. И почему ты осталась со мной. Уэнсдей повернулась к ней, её лицо было серьёзным, её глаза — глубокими, как бездна. Она отпустила руку Энид, скрестила руки на груди, её голос стал холодным, но в нём была тень тепла, что она берегла только для неё: — Ты была Энид Синклер, наследницей рода Синклер, принцессой Невермора. Твоя семья, ужасные люди, их отношение сломило тебя, ожесточило — твоя мать била тебя, твой отец молчаливо не возражал, твои братья издевались, поддерживая мать. Ты убила их в пятнадцать лет, отравив ядом за ужином. Я помогла тебе скрыть это. Ты взошла на трон и правила пять лет — жестоко, беспощадно, с ненавистью, что пожирала тебя изнутри. Ты казнила сотни людей, сожгла десятки деревень, уничтожила всех, кто осмеливался перечить тебе. Но со мной ты была другой — ласковой, нежной, настоящей. Я любила тебя, Энид. Я видела твою боль и не могла уйти. А потом народ восстал. Они сожгли тебя на костре, и я не смогла тебя спасти. Но я дала клятву, что найду тебя снова. Что любой ценой, никогда тебя не отпущу. И я сделала это. Энид слушала, её лицо бледнело с каждым словом, её руки дрожали, пока она сжимала их в кулаки. Её голос был слабым, почти неслышным: — Я помню. Кровь. Огонь. Тебя. Но я не понимаю, почему ты не возненавидела меня. Я была чудовищем, Уэнсдей. Я не заслуживала твоей любви. Уэнсдей шагнула к ней, её холодные пальцы снова коснулись её лица, её взгляд был твёрд, но полон нежности: — Ты не была чудовищем. Ты была человеком, что искал мести. Ты была отравлена ненавистью, и чтобы спастись, изливала ее на мир. Я не могла ненавидеть тебя, потому что я знала тебя — настоящую тебя, что пряталась под этой ненавистью. И я люблю тебя до сих пор. Энид ощутила как перехватывает дыхание, её слёзы потекли снова, её тело дрожало, пока она смотрела в глаза Уэнсдей. Она хотела кричать, хотела бежать, но вместо этого шагнула вперёд и обняла её. Её руки сжали чёрное пальто, её лицо уткнулось в плечо Уэнсдей, её слёзы впитывались в ткань. Уэнсдей замерла, её руки повисли в воздухе, но потом медленно обняли Энид, её пальцы сжали её спину. Это было первое объятие за триста лет, и оно было столь болезненным, сколь и сладким. Они стояли так долго, пока лес шептался вокруг них, пока ветер гнал облака над их головами. Энид плакала, Уэнсдей молчала, но её объятие говорило больше, чем слова. Энид чувствовала вину, что душила её, страх, что сжимал её сердце, но рядом с этим было тепло — слабое, едва живое. Она не знала, как жить с прошлым, но знала, что Уэнсдей будет с ней. И это было единственным, что держало её на плаву. *** Дни шли, но Энид избегала Уэнсдей. Она возвращалась в свою комнату, сидела на уроках, гуляла по лесу, но её мысли были далеко, с темноглазой девушкой— её голос, её глаза, её слова. Воспоминания прошлого душили её, как цепи. Она видела себя в зеркале — не ту Энид, что была сейчас, а ту, что правила Невермором. Её глаза в отражении были холодными, её губы кривились в усмешке, её руки были в крови. Она ненавидела это отражение, ненавидела себя. Она начала резать запястья снова — тонкие, аккуратные линии, что добавлялись к старым шрамам, что появились после первых кошмаров. Боль была её наказанием, её искуплением, но она не помогала. Она только делала пустоту глубже. Уэнсдей знала. Она видела, как Энид прячет руки, как её взгляд становится пустым, как её шаги замедляются. Она приходила к ней — каждый день, стуча в дверь её комнаты, стоя у ворот школы, ожидая в библиотеке. Энид отталкивала её, кричала, чтобы она ушла, просила, умоляла, но Уэнсдей не уходила. Она была упрямой, как камень, и терпеливой, как само время. Она ждала, пока Энид не дойдет до черты. И это случилось. Однажды ночью Энид не выдержала. Она сидела на полу своей комнаты, держа лезвие в руке, кровь капала на ковёр. Её глаза были пустыми, дыхание — тяжёлым. Она не хотела жить — не с этим прошлым, не с этой виной. Она почти решилась на последний, самый глубокий надрез. Но казалось, запертая, дверь, открылась — Уэнсдей стояла на пороге, её лицо было бледнее обычного, её глаза горели гневом и болью. Она вырвала лезвие из рук Энид, отбросила его в угол, её голос был резким, как удар: — Что ты делаешь? Ты думаешь, это исправит хоть что-то? Ты думаешь, я позволю тебе сдаться? Энид смотрела на неё, её слёзы текли, её голос был слабым: — Я не могу так больше, Уэнсдей. Я не могу жить с этим. Я не заслуживаю жизни. Все эти сны. Каждую ночь. Я не могу. Уэнсдей упала на колени перед ней, её руки сжали её плечи, её взгляд был одновременно яростным, но исполненным любви: — Ты заслуживаешь. Я дала тебе эту жизнь, Энид. Ты уже однажды умерла. Ты искупила все свои грехи. Я просто не отпущу тебя. Никогда. Энид задохнулась, её слёзы падали на руки Уэнсдей, окровавленные руки дрожали, пока она смотрела в темные глаза. Она хотела возразить, хотела кричать, но вместо этого разрыдалась. Она упала в объятия Уэнсдей, её голос сорвался в крик: — Прости меня! Прости за всё, что я сделала! Я не хочу быть такой! Я не хочу! Уэнсдей держала её, её холодные пальцы гладили её волосы, её голос был тихим, но твёрдым: — Я прощаю тебя, Энид. Я всегда прощала тебя. И я буду с тобой, пока ты не простишь себя. Энид плакала, её слёзы впитывались в чёрное пальто Уэнсдей, её тело дрожало в любящих руках. Она не знала, как простить себя, не знала, как жить дальше, но в этот момент, в объятиях Уэнсдей, она почувствовала, что может быть у нее все таки получится это. Прожить жизнь снова. С той единственной, что никогда ее не предаст.