икар 2.0

Наш бой окончен, армии стонут,

И командиры сняли погоны.

Брошены флаги — разве того хотели мы?

Наш бой окончен, фланги разбиты.

Каждый решит, что он победитель,

Не понимая, с какими ушёл потерями.

Всё, что происходило дальше, запомнилось Кате только отдельными, ключевыми моментами — скорее всего, во избежание перегрузки нервной системы. Эти моменты напоминали разноцветные мазки масляной краской на огромном белом холсте.  Что находилось между этими мазками, оставалось загадкой.  Мазок первый: она зашла в «Махаон» вместе с родителями. На ней — новый чёрный костюм без рукавов и тонна вечернего макияжа, чтобы не выглядеть блёкло под светом софитов. Мама оглянулась вокруг с немного растерянной улыбкой и явным интересом, папа — нахмурился и всем своим видом постарался показать, что визит в эту цитадель порока — вовсе не его инициатива.  — Какие девушки красивые! — воскликнула мама, глядя вдаль, на извивающихся в полупрозрачных платьях танцовщиц. — А фигуры-то какие. Они, наверное, вообще ничего не едят?  — Неудивительно, — хмыкнул отец, — у меня при виде этого всего тоже кусок в горло не лезет. — Валера, не начинай. Ну, не надо. У твоей дочери сегодня такой ответственный вечер! — Боюсь, только Катя ответственная здесь и есть. — Мимо пролетел Милко в берете с помпоном и клетчатой юбке, ни с кем не поздоровавшись, и Валерий Сергеевич тихо сглотнул. — Остальные на нормальных людей как-то мало смахивают… Катя обняла родителей и похлопала каждого по плечу. — Постарайтесь насладиться сегодняшним вечером, — улыбнулась она. — Обязательно попробуйте все закуски. И напитки. Здесь очень хорошая кухня. Пап, тебе просто надо расслабиться.  — Я попробую, — буркнул отец, — хоть это и сложно. Ну, Катюх, ни пуха ни пера. Покажи всем присутствующим сегодня, чего стоят Пушкарёвы.  — К чёрту, пап. Обязательно! Всё-таки, несмотря на все конфликты интересов, Катя не могла представить этот вечер без самых родных людей. Папа, хоть и ворчал, и хватался за сердце от её поведения в последнее время, кажется, наконец, принял эти изменения и перестал демонстративно обижаться. Стоило признать, что Катя немало повзрослела за последнее время — и противиться этому процессу было бесполезно.  Можно только любить и гордиться.  Мазок второй: к Кате подошёл Станислав и ненавязчиво взял её под руку. Его взгляд был полон удивлённого одобрения.  — Катя, вы ли это? — спросил он тихо. — Признаюсь, я вас сначала не узнал.  — Скажите спасибо Юлиане, — так же тихо посмеиваясь, ответила Пушкарёва. — Она в очередной раз взяла на себя роль доброй феи-крёстной перед первым балом Золушки.  — «Золушка», несмотря на весь её примитивно-домохозяйский подтекст, всё-таки считается детской сказкой. Берите выше, Катя. Я бы сказал, что сегодня у нас — бал Сатаны. И вы на нём — Маргарита. Как минимум.  — А вы, я так понимаю, Воланд… — Ну, если только вы позволите. Готовьтесь, Кать. Сегодня на вас обрушится столько внимания, что распухшее от поцелуев колено Марго покажется вам сущим пустяком.  — Станислав, а можно что-то более воодушевляющее? — фыркнула Катя. — Я и так в ужасе.  — Зачем вы в ужасе? Катрин, — Станислав развернул её к себе, взяв за плечи, — королевы не знают, что такое ужас. Это ваша минута славы, по праву. Встретьте её достойно. Странно, но в его взгляде было что-то, похожее на обычное, вполне человеческое тепло.  — Всё никак не могу привыкнуть к вашей манере поддержки.  — Потому что я не сюсюкаюсь с вами? — с пониманием улыбнулся Меркулов. — Это правда. Но вам это и не нужно. Знаете, для меня ценность любого работника, да и в целом человека, определяется тем, насколько быстро он способен перестать распускать сопли и собраться в стрессовых условиях. Вы это умеете. Я вижу это и по тому, насколько сильно к вам привязалась Алиса. Она и самая такая, хотя иногда может показаться, что её истерики нескончаемы. Но, несмотря на сложный характер, у моей дочери есть внутренний стержень. И, — Станислав наклонился к Кате поближе и понизил голос, — это так, по секрету… Алиса сказала, что хотела бы быть похожей на вас. Надеюсь, это весомый аргумент?  Катя благодарно улыбнулась в ответ. Внутренний мандраж, действительно, чуть поутих. — Алиса должна быть похожа сама на себя, — ответила она. — Именно такой мы её и любим… Конечно, именно на этом — надо сказать, достаточно тонком — моменте их застал Андрей. Со спутницей, в которой Катя, благодаря описаниям Женсовета, узнала ту самую Надежду из Киева. Мазок третий.  Андрей тоже переоделся в чёрное и стал ещё красивее. Знойная брюнетка была облачена в серебристое платье и в красоте Жданову нисколько не уступала. Она держала его под руку и смотрела на него с явной симпатией. Не крикливой, плещущей через край, но вполне очевидной.  — Всем добрый вечер, — поприветствовал Катю и Станислава Андрей.  — Добрый вечер, — улыбнулась Надежда. — Екатерина Валерьевна, вы нас не представите? — Конечно, — кивнула Катя, не отходя от своего спутника ни на шаг, — Станислав Георгиевич Меркулов. Владелец этого клуба и один из главных спонсоров сегодняшнего показа. Станислав, это Андрей Павлович Жданов — представитель «Зималетто». В недавнем прошлом занимал пост президента компании, и, хочется верить, займёт его вновь.  Мужчины пожали друг другу руки. В этом рукопожатии — Катя чувствовала кожей, — было много всего. Как будто схлестнулись две очень мощных энергии. Прежде всего — интерес. Со стороны Жданова — напористый и сопернический. Под очередной вежливой улыбкой угадывалось желание хорошенько прощупать собеседника, понять, что у него за душой. Со стороны Меркулова интерес был ироничным, и, кажется, эту иронию он скрывал с огромным трудом — или вообще не пытался её скрыть. Конечно, он ведь был в курсе всей их истории… — Приятно познакомиться, Андрей Павлович. — Взгляд Станислава стал задушевно-лукавым. — А, впрочем, в представлениях вы не нуждаетесь. С вашим отцом мы пересекались не раз. Каждая из этих встреч была приятной.  — Взаимно, Станислав Георгиевич, — кивнул Андрей, натянутый как струна. — Жаль, что мы не познакомились раньше. — Казалось, в эти слова он вложил какой-то свой, особый смысл. — Рад, что теперь мы сотрудничаем. Позвольте и мне представить нашу гостью. Надежда Ткачук. Представитель «Зималетто» в Киеве.  — Очень приятно, — с лучезарной улыбкой ответила Надежда, отдавая Станиславу руку для поцелуя. — Сотрудничество с «Зималетто» было для меня самой большой мечтой. Катя, а вы… вы выглядите просто сногсшибательно. Поде́литесь секретом? — Взаимно, — ответила Катя с максимальным благодушием. — Мы очень рады принять вас у себя в гостях. А секрета никакого нет — только работа профессионалов.  — Не верю, — помотала головой Ткачук, — вы явно овладели каким-то тайным рецептом. — Как и вы, Надежда, — не осталась в долгу Пушкарёва. — Это мне впору выведывать у вас секреты красоты. И, я надеюсь, что у нас ещё будет возможность поговорить об этом наедине.  — Конечно, — легко рассмеялась брюнетка, — обязательно! Без мужчин. Им наши тайны знать необязательно. Андрей интимно, почти что с нежностью положил руку на Надино плечо — и это не укрылось от Катиного взгляда. Кажется, он был страшно горд своим заграничным приобретением, и всячески стремился это показать. Катя не могла отцепиться от локтя Станислава, чувствуя случайную, но такую нужную поддержку.  Стенка на стенку.  Нет, Надежда не вызвала в ней враждебных чувств. Она была очень даже очаровательна. Катя вообще не хотела чувствовать враждебность хоть к кому-то. Всё, что она чувствовала на самом деле — это холод, обнимающий её плечи. И ещё непонимание. Зачем?  Зачем Андрей это делает? Он на самом деле влюблён в свою спутницу или хочет задеть её, Катю? Зачем он, чёрт возьми, просил её три месяца назад подумать и принять решение, если сейчас ему, оказывается, не нужны никакие её решения?  Смотри, как я без тебя научился жить. И так далее, и тому подобное… В этот раз она была даже рада внезапному появлению Малиновского, который начал громко охать и ахать по поводу Надиной совершенной красоты и возмущаться, почему лучший друг так долго скрывал свою новую знакомую.  — Он вас ревнует, — очень тихо сказал Станислав, чтобы слышала только Катя, — очень сильно. Я вам это как мужчина говорю.  — И что мне с этим делать? — невпопад спросила Пушкарёва.  — Делайте, — Меркулов хмыкнул, — что вам угодно… Мазок четвёртый. После того, как Юлиана быстро протащила её по аллее репортёров, с каждым из которых Катя обменялась парой не особо содержательных слов, подошли новые гости — Лиля, Люба и Влад. Без Алисы — сколько они все ни уговаривали её приехать. Хотя, Катя вполне могла её понять: ей и на своих двоих находиться здесь было сложно.  — Привет, ребят, — обняла Пушкарёва всех троих, — рада видеть вас здесь!  — И мы! — пискнули девочки. — Господи, это просто снос башки. — Лиля заворожённо вертела головой туда-сюда.  — Катя, ты супер. — Люба посмотрела на неё с искренним восхищением. — Мы знали, что ты красотка, но чтобы настолько…  — Да, — даже Влад не остался в стороне, — согласен с Любой. Катя, ты расцветаешь с каждым днём. Влюбилась?  — Да как тут не влюбиться, — ответила Лиля вместо Кати, — когда здесь… Столько интересных мужчин!  — Господи, — вздохнула Люба, — эта всё о своём…  Кате тоже было чему удивляться: если Люба выглядела как обычно —  неброско, но элегантно, — то стиль Лили претерпел немалые изменения. Её пергидрольные кудри наконец были перекрашены в естественный пшеничный оттенок и собраны в высокий хвост, а шею вместо дешёвой бижутерии украшала тонкая золотая цепочка. Платье теперь было не ярко-лиловым, а светло-изумрудным, и, самое главное, — оно хоть что-то прикрывало. — Лиля, — кивнула Катя с огромным одобрением, — я в шоке. Ты выглядишь роскошно. Перемены тебе к лицу. — Ну ещё бы! — фыркнула Лиля. — Это Алиса мне впарила стилиста. Говорит, не надо позориться на таком мероприятии. Хотя я считаю, что и как раньше было бы неплохо.  — Ой, Лиль, — усмехнулся Влад, — если хочешь кого-нибудь подцепить сегодня — лучше молчи. Пока молчишь, вообще картинка. Но как только откроешь рот — это всё. Все — и сама Лиля в том числе, — рассмеялись. Катя спросила: — Как там Алиса? Как прошла фотосессия?  — Идеально, — ответил Влад. — Фотограф в восторге, Алиса тоже довольна. Но она сама тебе обо всём расскажет… …Уже в который раз рядом с Катей замаячил Малиновский — Катя сбилась со счёту. Мёдом ему, что ли, намазано? А, впрочем, удивляться нечему — когда рядом столько молодых и красивых девушек.  — Всем добрый вечер, — ухмыльнулся Роман. — Могу я угостить дам шампанским? Люба как-то инстинктивно отклонилась — видимо, застеснялась. Зато Лиля с огромной охотой вышла на первый план.  — Меня можете, — гордо сказала она. — Остальные в этой компании не пьют.  — И как же зовут, — Роман вручил ей бокал, — это очаровательное и смелое создание? — Лилия Гусева. — Очень приятно, Лилия. Роман. Роман Малиновский… Катя бесшумно усмехнулась — препятствовать этому знакомству она не стала. Мстить Роману Дмитриевичу она не собиралась, но приятно было знать, что, если знакомство продолжится, в ближайшие пару дней ему основательно вынесут мозг. Ведь Малиновский, как и всегда, повёлся на обёртку от конфеты — пусть получает своё… Мазок пятый. Зазвонил мобильный — это была Алиса. Катя отошла в закуток, где было поменьше народа, и музыка не играла так громко, чтобы поговорить спокойно.  — Привет первому президенту-женщине! — Голос Алисы был весёлым и бодрым. — Надеюсь, вся Москва уже пала к твоим ногам? Так их всех, пусть сдохнут от силы твоего обаяния! — Какой боевой настрой, — рассмеялась Пушкарёва. — Спасибо за пожелания. Но давай всё-таки без смертей.  — Ладно, так уж и быть. Пусть живут. Живут и боятся твоей крутости. Я уверена, что ты сейчас выглядишь очень круто.  — Думаю, что и ты сегодня круто справилась, — вернула комплимент Катя. — Влад сказал, что фотосессия прошла хорошо. — Вообще! — Голос Алисы стал воодушевлённым. — Кать, это так здорово! Я уже видела некоторые кадры. Фотограф сказал, что моё лицо — это золотая жила даже для бездаря, потому что фото с такой фактурой надо умудриться запороть. Знаешь, я снова почувствовала себя такой, как раньше. У меня как будто появился ещё один стимул продолжать лечение.  Катя выдохнула, впервые за вечер чувствуя ничем не омрачённую радость.  — И я хочу сказать тебе спасибо! — продолжила Алиса. — Если бы не ты, если бы не Федя, этого бы всего не было. Я бы вообще из дома не выходила. Да, я не одинока, у меня папа, парень подруги… Но, знаешь, в моменты, когда мне очень трудно, я вспоминаю вашу сказку про Икара и расправляю крылья всем назло… Сзади бесшумно подкрался как раз-таки Фёдор — Катя его сначала и не заметила. Заметила, когда он, стоя за её плечом, сказал в трубку: — А назло-то зачем? Мы мирные Икары и зла никому не желаем. Мы ж не Минотавр какой-нибудь.  — Ой, Федя, привет! — ответила Алиса, и Катя протянула телефон поближе к его лицу. — Да это я Катю на нужный лад настраиваю. Чтобы там все вздрогнули.  — Конечно, вздрогнут. Но только по любви. От Катиной невообразимой красоты, — улыбнулся Коротков. — Зря ты не приехала, много пропустила. — Я и так всё в журналах прочитаю. В Катиной красоте я не сомневаюсь. Кать, а ты помни про нашего Икара. Тебе сегодня всё по плечу! И вообще — всегда всё по плечу. Мы верим в тебя. Федь, ты там поддерживай боевой настрой. Лёка вам привет передаёт. Ладно, всё, меня уже просят сворачиваться, грозят кулаком. Сейчас ужинать повезут. Но я обязательно буду ждать всех подробностей! Всё, пока-пока!.. Раздав все нужные указания, Алиса отключилась. Катя и Федя улыбнулись друг другу — это было привычно.  — Ты прекрасно выглядишь. — Коротков оглядел подругу с ног до головы. — Ну-ка, покрутись. Нет, ну полное чао бамбина синьорита! Кать, сознавайся, какое ты зелье пьёшь? Чью кровь подмешиваешь? Молодых зелёных ведьм, которые скрываются от городской суеты в заповедных лесах?  — Да бог с тобой, Федь,— расхохоталась Катя. — Я уже устала повторять, что это работа хороших стилистов, только и всего. Взгляд Фёдора стал таким, будто он вновь, совершенно не прилагая никаких усилий, проникал в самую суть вещей.  — Не-а, — уверенно ответил он. — Дело не в стилистах. Совсем не в них. Просто ты на самом деле красива. Как цветок на рассвете. — Артист! — Пушкарёва, продолжая посмеиваться, покачала головой. — Могла ли я год назад подумать, что буду получать такие комплименты? — Год назад… Это было так давно. Никто из нас и представить не мог, что будет сегодня.  — Да. — Катя оглянулась, и блики яркого света вновь ударили по глазам. — Такого я представить точно не могла. — Волнуешься? — Уже меньше. Потихоньку привыкаю.  Федя посмотрел куда-то вдаль — на то, что происходило за Катиной спиной. Судя по всему, там происходило очень много интересного.  — Я смотрю, Жданов времени зря не теряет, — присвистнул он. — Это та самая партнёрша из Киева? — О, давай без этого, — отмахнулась Катя. — Я не хочу на это смотреть.  — Смотреть там особо не на что. Я с Марьяной так же под ручку ходил, когда хотел заставить Машу ревновать. Так-то схема рабочая.  — Федь, — Катя посмотрела на друга с ироничной строгостью, — меня утешать не нужно. Я не Кира.  — Да я и не думал даже, — тут же развёл руками Коротков, — это так, к слову! Эта история стара, как мир. Ладно.  Он подошёл ближе и аккуратно обнял Катю, чтобы её наряд никуда не съехал. Легонько похлопал тёплой ладонью по прохладной спине. И как-то неожиданно это помогло — как будто из позвоночного столба вынули прямую и очень длинную спицу. Отпустило.  — Удачи тебе сегодня, — сказал он ей на ухо. — Во всём и со всеми. И ни о чём не волнуйся. Икар уже взлетел высоко. Но ты, Кать, лучше, чем Икар. Твои крылья, — он постучал пальцем между её лопаток, — от лучей славы не расплавятся. Они сделаны из огнеупорной стали.  Катя на секунду уткнулась носом в чужое плечо — ей стало очень спокойно. Как будто она вдруг очутилась на необитаемом острове, и только морские волны игриво хлестали её по голым ногам. — Спасибо. — А всё-таки — ты не видишь лицо Андрея Палыча. Зря. Очень красочно.  — Федя!!! …Мазок шестой. Когда Катя уже собиралась наведаться к Милко и моделям, чтобы убедиться, что всё в порядке, её вниманием завладел возникший из ниоткуда Воропаев.  Да уж, сегодня практически все мужчины вырастали перед ней из ниоткуда — как грибы после дождя...  — А здесь довольно мило, — одобрил Александр.  — Очень приятно, что пришли, — сказала Катя не особо искренне, — проходите, пожалуйста. — Подождите, — Воропаев оглянулся по сторонам, — я же здесь не единственный экс-президент, а где же наш любимый Андрюша?..  Андрей, судя по всему, чувствовал, что разговор идёт именно о нём — уже летел им навстречу сквозь огромный зал. Что примечательно, без Надежды.  — Вот и он! Лёгок на помине! — Здравствуй, дорогой! — Здравствуй, дорогой! — Мужчины пожали друг другу руки. — Ну а где же сейчас Пал Олегыч? Он приедет? — А Пал Олегыч сейчас в Лондоне, — сыто улыбнулся Жданов, — пытается нам помочь. Ведёт переговоры по поводу франшиз. Так что ему сейчас не до разъездов. — Мне он не помогал, — шутливо возмутился Воропаев. — Разваливать компанию? — ехидно уточнил Андрей. — Да кто бы говорил! Катя закатила глаза: конечно, хоть что-то в этом мире должно было оставаться стабильным! — Я вам не мешаю? — Сейчас нет, — снисходительно ответил Воропаев. — Кстати. Куда вы дели Киру? — Она собиралась вернуться сегодня вечером, — развёл руками Андрей, — но наша общая знакомая Виктория Клочкова не заказала ей билет. Расстроенным этим фактом Жданов не выглядел — конечно, ведь в этой многочисленной толпе его ждёт совсем другая женщина… Так, Катя, собраться! Держаться!  — Какая прелесть, — осклабился Александр, судя по всему, чувствуя равнодушное настроение Жданова, — значит, её не будет на показе. Ну, думаю, вас, Екатерина Валерьевна, это сильно не расстроит — ваши подруги зато в полном составе. И этот ваш… как его… Меркулов? — Станислав Георгиевич, — сладким голосом напомнила Катя. — Стоило бы знать имя владельца этого клуба.  — Это рекомендация? — Это элементарные правила хорошего тона.  — Да бросьте, Кать, — улыбнулся Александр, обозначая понимание ситуации, — признайтесь, вам просто обидно, что не все трепещут перед вашим возрастным любовником? Андрей тут же встал на дыбы, грубо хватая Александра за ворот пиджака. — Слышь ты…  — А что я? — Воропаев остался невозмутимым. — Разве я сказал хоть слово неправды? Да отцепись ты! — Андрей Палыч, — прохладным тоном напомнила Катя, — люди смотрят.  Жданов с неохотой отпустил Воропаева обратно, а Катя добавила: — Не сто́ит всех судить по себе, Александр Юрьевич.  — Не хотите признаваться — ваше дело, — Воропаев легко пожал плечами. — Ладно, пойду выпью что-нибудь. Надеюсь, на напитках Екатерина Валерьевна не экономила… Наговорил гадостей — и растворился в толпе. Да, стабильность определённо присутствовала. Зато Андрей остался рядом — и, смотря на Пушкарёву проникновенным взглядом, сказал: — Катя, не расстраивайся. На дураков не обижаются — они же как дети. — Я уже давно ни на кого не обижаюсь, Андрей… Палыч. Уходить он не спешил — сканировал Катю жадным взглядом, будто боялся упустить какую-то важную деталь в её облике.  — Ты изменилась, — тихо сказал он. — Это не новость. Вы видели меня до командировки.  — Нет. Ты изменилась за эти три месяца. Стала другой. Ещё более уверенной. — Вам это не нравится? Глаза Жданова странно потемнели. Катя почувствовала какое-то микродвижение — как будто он хотел совершить какой-то жест в её сторону, но вовремя себя остановил. — Нет, мне всё нравится. И я вижу, что остальным тоже — очень нравится.  Катя не знала, что на это ответить. Наверное, стоило уйти, а не продолжать стоять и пялиться на Андрея. Но тот вдруг мягко перехватил её руку и спросил: — Скажи мне, Кать. У вас со Станиславом действительно ничего нет?  Катя развернулась и, посмотрев на Жданова с вызовом, спросила: — А у вас с Надеждой?  Вызов был весьма дохлый. Гораздо больше Катя ощущала волнительное клокотание в горле.  Глаза Андрея потемнели ещё больше, будто скрывая правду. Ответить что-то он не успел, и Катину руку ему тоже пришлось выпустить — подошла сосредоточенная Юлиана. — Кать, пойдём со мной.  Если она что-то и успела заметить, то виду не подала. Уходя, Катя решила не оглядываться — но чувствовала след от чужого огня на своей спине; как раз в том месте, где находились прорези для воображаемых крыльев. Её тело реагировало слишком явно. Юлиана вновь погрузила её в пучину светской жизни — подвела поболтать с Анастасией Волочковой, Оксаной Фёдоровой, Эвелиной Хромченко, которой Катя пообещала дать полноценное интервью чуть позже… Мазок номер семь. Милко — и этим всё сказано. — Кто будет открывать показ? — спросил он, когда Катя появилась в гримёрной. — Я думала, вы, — оторопело ответила Пушкарёва.  — Она думала! — всплеснул руками маэстро. — Надо не думать, надо знать. Обычно показ открывает президент «Зималетто». Ну это как новогоднее поздравление по телевизору… Здесь Катя по-настоящему растерялась. К этому она не была готова.  — Честно говоря... — Понятно. — Милко как будто только этого и ждал. — Это новая стратегия нового руководства — минимализм. Ни творчества, ни красоты, ни речей. Он сказал это с таким презрением, что стало понятно — проверяет Катю на прочность. Надеется поставить ей подножку. Думает, что она струсит, заистерит, спрячется…  Кажется, это и стало спусковым крючком.  Про Катю Пушкарёву так думать нельзя. Катю Пушкарёву нельзя проверять на прочность — можно разбиться об гранит.  Все предыдущие мазки — все слова поддержки, которые она сегодня слышала от других, — смешались в одно серо-буро-малиновое пятно, и в итоге Катя почувствовала настоящую, здоровую, конкурентоспособную злость. Как будто птенец, наконец, вылупился из прочного яйца.  — Ну почему же? — процедила она. — Красота есть, — показала она на моделей. — Творчество тоже, — на Милко. — И с речами всё будет в порядке.  Вуканович хмыкнул с огромным удивлением.  — Ну давай, мы с удовольствием послушаем. Иди, толкай речь. — Пойду. То́лкну.  …Вперёд она шла, не видя перед собой ничего. Как будто собиралась прыгнуть в пропасть. Свет софитов резко ударил по глазам — Катя вспомнила своё случайное появление на подиуме чуть меньше года назад, когда так усердно исполняла поручение Андрея Палыча, что дошла в своём благородном порыве аж до сцены. Тогда над ней все смеялись.  Но не сегодня. Сегодня она — королева бала. Не булгаковская Маргарита, а Катя Пушкарёва — какая есть.  — Добрый вечер, дамы и господа, — с улыбкой сказала она. — Я рада приветствовать вас на презентации новой коллекции «Зималетто». Спасибо клубу «Махаон» за объединение усилий и за такую, почти камерную обстановку сегодняшнего вечера… Эта коллекция несколько отличается от предыдущих. Дело в том, что наша компания немного поменяла стратегию и представляет вашему вниманию новый взгляд на вещи. Теперь в магазинах «Зималетто» появятся модели для женщин любого возраста, комплекции и роста... Наша новая коллекция называется «Времена года». Мне кажется, это очень символично… Удивительно, но слова шли сами собой. Без подготовки, без листочка с написанным заранее текстом — Катя просто говорила то, что на самом деле чувствует. И это дорогого стоило.  — Зима, лето, весна, осень — они очень непохожи друг на друга… но они прекрасны. Так и каждая женщина красива своей особенной красотой, и наша задача — помочь подчеркнуть эту красоту. Я с удовольствием приглашаю сюда человека, который решил эту задачу — дизайнера «Зималетто» Милко Вукановича.  Публика разразилась громкими аплодисментами. Через несколько секунд на подиуме появился Милко, взяв у Кати микрофон и не удостоив её даже взглядом. Но Катя и не думала расстраиваться — она шла вниз, на своё место, рядом с Юлианой и Станиславом, на ватных ногах.  — Молодец! — Лицо Виноградовой светилось гордостью за подругу. — Всё сказала, как надо.  — Хорошая речь, — похвалил Меркулов, — очень грамотная. Телевизионщики такое обожают.  — Мои поздравления, — послышался голос Андрея, который сидел дальше, через Юлиану.  Он снова был рядом с Надей и на Катю смотрел с отстранённой благожелательностью. Ткачук что-то шептала ему на ухо.   Спасибо Милко — он не дал Пушкарёвой погрузиться в невесёлые мысли. Судя по всему, решил, что проверка на прочность ещё не закончена.  — Моя жизнь в искусстве — это не всегда просто и легко, — говорил он со сцены. — Но я не обращал внимания на трудности, потому что для Милко самое главное — это творчество, шик и гламур. Но с недавнего времени ранимая и тонкая душа Милко стала ощущать дискомфорт. Ни одна из идей не находит отклика у руководства «Зималетто». Руководство навязало Милко своё видение и понимание красоты… Что ж. В череде событий сегодняшнего вечера это был уже никакой не мазок на холсте. Это было пятно. Клякса. Чёрная. Нефтяная. Огромная.  — Милко с этим не согласен — он решил, что всё, хватит. Милко умывает свои руки и уходит. Уходит, потому что не может жить в атмосфере полного непонимания. И эта коллекция — последняя ласточка от Милко для «Зималетто»... А сейчас сюрприз. Прощальный подарок от Милко. На сцену, птички мои. Вдруг на сцене появились испуганные девочки из Женсовета — прижимаясь одна к другой. Кажется, Катя была так поглощена своими внутренними драмами, что пропустила момент, когда Милко их утащил в свою пыточную. Теперь переводить всё в шутку было слишком поздно — по залу пошёл удивлённый гул. — А что происходит? — спросил Андрей в полном недоумении.  — Что, не видишь? — со злой иронией ответил Малиновский. — Маэстро уходит, и решил нам об этом сообщить. А мы должны плакать, валяться в ногах… Ну уж нет. Валяться в ногах Катя точно не собиралась. Этап проверки номер два? Пожалуйста. Хоть три.  Решительным шагом она поднялась к девочкам. Хоть они и поругались днём — но сейчас все конфликты должны были остаться позади. Конфликты — это мелочь, такая мелочь… На неё смотрели шесть пар молящих о помощи глаз.  — Девочки, — сказала Пушкарёва. — Простите меня за всё.  — Да бог с тобой, Кать, — пролепетала Таня, — сейчас-то нам что делать?.. И Катя для каждой нашла слова. Вновь безо всяких подсказок — как будто их нашёптывал внутренний суфлёр.  — Амура, у тебя пластика пантеры. Ты затмишь всех, даже Наоми Кэмпбелл. Амура, чуть поколебавшись, всё же воспряла духом. — Ну, держитесь все. Особенно Наоми! Пошла. — Шура, ты сможешь. С твоим-то ростом! Ты прирождённая модель! Нужно просто пройти туда… сюда… — Шур, а если кому-то не понравится, ты просто спустишься в зал и поговоришь с недовольным, — поддержала Маша. — Но пасаран! — подняла руку Кривенцова. Пошла. — Маша, помни, все мужчины в зале будут у твоих ног. — А меня не надо уговаривать — я вообще всегда готова… Пошла. — Света… — Ой, Кать, нет, даже не проси. Я не пойду. — Света, я уже скорую вызываю, потому что кое-кого придётся приводить в чувство, когда она увидит тебя на подиуме, Света! — Бурёнка… — Да она с ума сойдёт, Света. Пошла. — Твоя очередь, Танюш.  — Да ты что, Кать? Да в моём виде можно дефилировать только по женской консультации! — Да в твоём положении все женщины прекрасны! — Ладно! Пошла.  — Ольга Вячеславовна, — улыбнулась Катя, — и вы напоследок. — Я?! — удивилась Уютова. — Да ну, в моём возрасте… Смешно, Кать!  — Ольга Вячеславовна… Пожалуйста! Я вас прошу! Секунда сомнений, и… — Ну, была не была!  Всё. Все вышли. Выдохнув, Катя сама выглянула на подиум — девочки блистали. Купались во всеобщем внимании. Это была их заслуженная минута славы. Зрители рукоплескали им с огромной охотой. Слышались восторженные возгласы.  Это и была Катина задумка: каждая женщина имеет право сиять для других. Некрасивых нет. Милко хотел доказать обратное — но, сам того не желая, помог ей… Клякса на сегодняшней картине вдруг стала самым нужным штрихом.  Через какое-то время девочки вытащили к зрителям и её. Аплодисменты продолжались. Катя не видела лиц людей — только бесконечный ослепляющий свет.  Её огнеупорные крылья прорезались и стали расти.  Боже! Возможно ли вообще испытывать такие ощущения? Неужели ей это не снится?.. …Милко сидел в гримёрной в печальном одиночестве. Все куда-то разбежались — и только Катя оказалась с ним рядом. Мазок номер восемь — потому что картину нужно было продолжать. Проверка на прочность пройдена, но в чём смысл этой прочности без умения смягчать острые углы?  Они расположились на разных диванах, друг напротив друга. Не для очередного боя — для переговоров.  — Я признаюсь, я потерпел поражение, — с грустью сказал маэстро. — Эти страшилки вышли на подиум и одержали победу. — Они не страшилки, — помотала головой Катя. — Тем более в ваших моделях они имели успех благодаря вам. Милко, вы создали потрясающую коллекцию! Здесь нет проигравших, здесь только победители. «Зималетто» может создавать одежду для любых женщин, не только с идеальной фигурой. Вы справились и вы должны продолжать.  — Послушай, почему бы тебе не пойти в другое место и там не отпраздновать успех? — Хочу разделить его с вами.  — Я не хочу, — Милко продолжал упорствовать.  Он сменил диван на стул у зеркала — старался оставаться неуловимым как можно дольше.  Катя вздохнула и пошла за ним: — Милко… У нас никогда не клеились отношения…  — Ой, у нас всегда были только одни отношения! Обсуждения расходов на новую коллекцию. — И, несмотря на это, мы с вами отличная команда. — Она встала у него за спиной. — Несмотря на все наши недомолвки — вы потрясающий дизайнер. Вы звезда мирового класса! — Падающая зве́зда… Милко просят остаться, а он гордо уходит на все три стороны… — Четыре, Милко, — хохотонула Катя, разворачивая крутящийся стул к себе, — четыре стороны!  — Нет, деточка моя. На все три. Потому что Милко никогда не возвращается назад.  В противовес этим словам он неожиданно взял её под руку и повёл обратно к дивану. Когда они сели, Катя умоляюще спросила: — Милко, ну вы же не покинете нас? — Нет!.. — Пушкарёва рассмеялась. — Ой, то есть да. Послушай, ты снова меня подловила!  Его тон уже не был жёстким или задиристым — скорее, растерянным. Кажется, многомесячный лёд их вражды, наконец, тронулся.  — Подумайте над моим предложением, — предложила Катя, держа Милко за руки, — и не торопитесь с ответом. Поезжайте в отпуск, отдохните. Компания возьмёт на себя все расходы. Вы можете даже взять с собой кого-нибудь… например, Рональда. А потом, когда вернётесь, обдумаете, мы всё обсудим.  — Послушай… — В глазах маэстро загорелся огонёк интереса. — Если «Зималетто» предлагает мне оплатить отпуск, тогда у меня есть ряд требований. Значит так. Пятизвёздочный отель. Перелёт бизнес-класс. Номер-люкс. Меню из морепродуктов — хочу Рональда побаловать… Послушай, тебе это влетит в копеечку! А если я всё равно не вернусь? Деточка, ты попала на деньги! — Ну что ж… — вздохнула Катя с мирной улыбкой. — Милко, не думайте о деньгах. Считайте, что это наша вам благодарность за проработанные в «Зималетто» годы. — Вы что, отправляете меня на пенсию? — возмутился Вуканович.  — Нет, — похлопала она его по руке и встала, — пока всего лишь в отпуск. Кажется, она сказала всё, что могла. Привела все возможные аргументы. Они заключили если не мир, то точно перемирие. Катя сегодня могла всё — и даже не такое…  Но этих слов, тихо прозвучавших ей вслед, она всё равно не ожидала. — Гусе́ница. Превратившаяся в бабо́чку. Прими мои поздравления… прези́дент. И невесомый поцелуй в оголённое плечо. От самого Милко Вукановича! Это точно сон.  — Спасибо… — Ой, не надо! Я ничего не говорил, ты ничего не слышала… И Катя ушла, чтобы его не смущать. Вот теперь точно всё.  Она это сделала. Она выстояла. Внутри со страшным звоном лопнула струна. Толстая, как скрипичная «соль».  Дальше началась суета: ещё несколько интервью, которые, как оказалось, дались ей вполне легко — Катя просто повторяла то, что уже говорила на подиуме, лишь меняя порядок слов. Бесконечные поздравления со всех сторон. Счастливые лица девочек из Женсовета, которых журналисты тоже облепили со всех сторон. Федя, который, стоя вдалеке, молча поднял два пальца вверх. Шутливые пикировки Юлианы и Станислава, которые постоянно были с ней рядом. Погрузка в такси родителей и Зорькина и клятвенные заверения, что она вернётся домой в течение нескольких часов… Так оно и должно было случиться. Она это сделала, она выстояла. Катя, переполненная сегодняшним вечером, пьяная без вина, оглядывалась по сторонам. Рядом были все… кроме одного человека.  Радость или разочарование?  Вдруг её телефон издал тихий «треньк», оповещая о новом сообщении. Катя почему-то на интуитивном уровне поняла, кто это — как и сегодня днём.  Я один. Жду тебя в такси напротив клуба. Пожалуйста, Кать. Приди.  В глазах потемнело — теперь не от ярких искусственных вспышек. По-настоящему. Вдох-выдох. Ещё один вдох. Ещё один — медленный — выдох. Не помогает. Проклятье! Не помогает совсем. Ноги подгибаются. Страх и возбуждение.  Это «пожалуйста» Катю окончательно добило.  Может быть, именно оно было самым настоящим на свете. Проклятье. Она же всё сделала. Она выстояла такую большую проверку на прочность, чтобы тут же растаять от одной ничтожной смс-ки.  Приди.  Как заклинание. Буквальный призыв. Что делать? Все эти летние месяцы. Все эти записи в дневнике — старом и новом. Вся эта борьба — старой Кати и новой. Вся её боль. Все её горькие слёзы.  Все её надежды на светлое будущее.  Все мазки на картине.  Вся её любовь.  Всё сошлось в одной конечной точке. В этой точке Катя больше не могла сопротивляться и держать оборону.  Она шла вниз. Не видя никого и ничего вокруг. Не помня себя.  И будь что будет. К чёрту!  *** Ты многого не знаешь о своей благоверной.  Советую тебе спускаться за ней. Увидишь много интересного.  Федя, ничего не понимая, смотрел в экран своего телефона. Неизвестный номер. Поднял взгляд, сканируя присутствующих в клубе. Кто из них мог отправить ему подобную ересь? Кто решил поиграть в недоделанного шпиона? Написано-то ещё с каким пафосом — благоверная… Советую тебе… Дичь какая. Кому это надо?  Никого поблизости не наблюдалось: все занимались своими делами, и уж точно им не было никакого дела до личной жизни Короткова. Может быть, ошиблись?.. Маша с ним по-прежнему не разговаривала. С Катей да, а с ним — нет. Разыгрывала оскорблённую невинность, а Федя до сих пор не мог найти в себе сил, чтобы ещё раз подойти и всё-таки помириться. Всё это было ужасно тупо, и он, честно, злился сам на себя. Обещал себе, что после показа, когда шумиха уляжется, они с Машей обязательно сядут и поговорят… А пока — наблюдал.  Машка летала счастливая по огромному залу. Обнимала девочек, Катю. Флиртовала с одним из журналистов. Пила шампанское, бокал за бокалом. Говорила с кем-то по мобильнику и счастливо улыбалась. С кем она могла так говорить? Явно не с родителями. С Егоркой? Конечно, нет. Её улыбка точно не выражала никаких родственных чувств. Федя прекрасно знал, о чём это.  Вопрос только — для кого. Получается, эти смс-ки имели смысл. Но зачем? Кому? Для чего?  Катя ушла по-английски, ни с кем не попрощавшись. Вид у неё был такой, будто она не блестяще провела показ, а украла самые дорогие наряды из коллекции. Кажется, Федя знал, с кем именно она собиралась уехать. Чувствовал. Сегодня вообще такой удивительный вечер — щедрый на обострение всех чувств. Луна в шальной фазе. Алкогольное опьянение без капли алкоголя.  Толпа потихоньку рассасывалась. Девочки из Женсовета тоже одна за одной стали покидать клуб. Вот и Маша засобиралась слишком торопливо — будто ждала какого-то конкретного момента.  Федя — не в силах что-то с собой сделать — тенью плыл за ней. Маскировался, скрывался за спинами других выходящих. Постоял какое-то время у дверей, почему-то боясь выйти на улицу. Но всё-таки вышел, чтобы не упустить след. Идиотизм. Лучше бы этого не делал — Маша, совершенно никого не стесняясь, целовалась взасос с каким-то парнем… Ах да. Федя его знал. Это же был тот самый Кирилл, с которым она не так давно танцевала на дне рождения Алисы.  Может быть, они собирались ехать к нему. Или в какой-нибудь отель. Или ещё куда-то.  Получается, он не зря ревновал. Да. Всё это происходило прямо сейчас, наяву — а Федя почему-то не мог пошевелиться. Сделать шаг к ним. Возмутиться, заорать. Даже внутренне разозлиться не выходило. Полное отупение. Обморожение, несмотря на август. Ха-ха. Целуется с другим… Вот забава! Какие-то слова застряли в гортани. Он открыл рот да так и застыл.  Они сами его заметили, когда, наконец, соизволили оторваться друг от друга. Мутный Машин взгляд сначала стал испуганным, а потом — постепенно — превратился в торжественный. Она прислонила пальцы к раскрасневшимся губам и сказала: — Ну, Федь. Чего ты так смотришь? Чего молчишь? Давай, начинай орать, выяснять отношения. Ты же это так любишь. Чего застыл?  — Вы хотя бы в машину сели, — скрипучим голосом ответил Коротков. По ощущениям, он не говорил лет десять.  — А мы сядем. Прекрасный летний вечер, — Маша взмахнула рукой, — хочется насладиться атмосферой. Ты не переживай! Кирилл забронировал отель в самом центре Москвы. Именно туда мы сейчас и поедем.  Федя смог выдавить из себя только одно слово: — Зачем?  — А просто. Знаешь, мой парень в последнее время совсем не уделял мне внимания. — Маша постучала кулаком по своей груди. — А я же не железная. Я живая. Мне тоже хочется эмоций. Любви, в конце концов, Федь! Или ты считаешь, что я не имею на это права?  Вдруг Кирилл выпустил её из рук и отошёл на несколько шагов. Этот парень вообще не выглядел смущённым или расстроенным. Он был полностью налегке. Зарядить бы ему по роже — как Федя безусловно сделал бы ещё месяц назад, — но, вот беда, отупение накрыло его с головой.  — Ну всё, ребят, — развёл руками он, — я своё дело сделал. Спектакль окончен, за участие всем спасибо. Маш, целуешься зачётно.  Маша начала усиленно моргать, не понимая, что происходит. — Кирилл, ты чего? Какой спектакль? Какое дело? — Привет от Алисы, — подмигнул он. — Не знаю, зачем ей это, но проверку на верность ты не прошла. Фёдор, сочувствую.  Враньё. Сочувствия в его взгляде не было. Кулаки подали сигнал — зачесались, но Кирилл уже запрыгнул в свою машину. Взглянул на Машу ещё раз.  — А всё-таки ты куколка. Если вдруг захочешь провести хорошо время — звони. Но только, — хмыкнул он, — когда разберёшься с личными проблемами. Всем салют.  Закрыл дверь и рванул по газам.  Маша стояла какое-то время, осоловело глядя в одну точку. Ситуация повторялась из раза в раз — только теперь она приняла какой-то невообразимый оборот. Федя молчал. Он не знал, от какого факта ему хуже — от того, что Маша целовалась (и собиралась провести ночь) с другим или от того, что всё это — дело рук Алисы.  Может быть, если бы она сейчас уехала с этим Кириллом в отель, было бы проще. Вдруг она начала смеяться — пьяно, хрипло, громко, не замечая проходящих мимо людей. Всё громче и громче. Смех перешёл в плач. Плач — в досадный вой. Федя молчал, а Маша стучала по нему кулаками.  — Опять эта Алиса! Всё из-за неё! Всё из-за тебя! — Вытерев ребром ладони набежавшие слёзы, она закричала: — Это ты во всём виноват, слышишь?! Из-за тебя я в таком положении! Положение, конечно, было глупым. — Я виноват в том, что ты мне изменила?  — Конечно, ты, — всплеснула руками Тропинкина, — а кто ещё! Это не я тебе изменила, а ты мне. Гораздо раньше, когда начал носиться с этой тварью. Ну вот. Вот! Теперь ты знаешь, чего она на самом деле стоит! Я тебя поздравляю! Вы все добились чего хотели. Выставили меня самой плохой. Только, Федечка, я в сравнении с этой девкой — сущий ангел. — Ангел? — Федя, наконец, нашёл в себе силы взглянуть на Марию. — Да ладно?  — А ты не иронизируй. — Вспомнив о том, что должно было произойти сегодняшней ночью и не произошло, Маша снова завыла и затопала ногами: — Чёрт, ну зачем я слушала девочек! Я же знала, я чувствовала, что не нужно давать тебе шанс. Ты как только этот шанс получил — сразу стал таким же чурбаном, как и все остальные. Вы все такие. А какие слова говорил! Какие золотые горы обещал! Тьфу!..  Федя упрямо молчал. Как ребёнок, который ждёт, когда у мамы пройдёт плохое настроение, и она перестанет кричать.  — И знаешь что? — Маша подошла к нему вплотную. — Это не ты от меня уходишь, потому что я тебя предала. Это я от тебя ухожу, потому что ты предал меня. Давно. — Она резко махнула рукой, и по её красной щеке сбежала ещё одна слеза. — К чёрту. Я теперь вообще звезда. У меня знаешь теперь сколько мужиков будет? И бедных, и богатых. Разных. Всё к чёрту! Хватит, Федь. Всё.  И ушла. Растворилась в тёмной ночи.  А Федя всё ещё молчал.  *** Катя села в проклятое жёлтое такси. Андрей её ждал. Посмотрел так, что стало понятно — если бы не пришла, умер. Её хватило только на один вопрос: — Кира?..  Можно было его и не задавать. Обещание, данное Воропаевой, она всё равно сдержать не смогла.  — Ещё не вернулась, — коротко ответил Жданов.  Как удобно всё получилось. Киры нет в городе — можно представить, что её вообще нет, и никогда не было. Но Катя не хотела заниматься показательным самообвинением. Это всё равно было бы неискренне. Плохая так плохая. Магнитола в машине надсадно, с треском пищала: Ты отвезёшь меня домой, И город тихо растворится в сумерках моей печали.  Ты не мой, ещё не мой,  Совсем немного, и я запла́чу.  Почему песни, которые их сопровождают, всегда такие глупые?  Андрей осторожно коснулся её кисти своей. Микрон к микрону, совсем чуть-чуть. Этого хватило, чтобы ещё раз отказаться от всех своих предыдущих убеждений — как будто она не сделала это пять минут назад, когда прочитала смс. Смешно.  — А Надежда? Где она? — Уехала. На сколько? — хотелось спросить. Но Катя закончила с вопросами.  Он отвезёт её к себе домой. И будет с ней, потому что хочет этого. Не с другой женщиной, а с ней. Его не было три месяца, и он жадно сжимает её пальцы, потому что так и не смог себя преодолеть. Кажется, она была готова заурчать.  …Крышу сорвало, когда они оказались в его квартире. Как только щёлкнул замок. Никто из них не стал искать удобную поверхность — Андрей стащил с неё верх костюма, и припадая губами к груди, принялся за брюки. Все дорогие тряпки хаотично полетели на пол. Они остались наедине друг с другом — в буквальном смысле — без всего.  Это было по-другому. Не та Катя, которая бережно гладила Андрея по щекам в их первую ночь. Не тот Андрей, который невесомо прикасался к ней губами, шепча фальшивые слова любви. Нет. Сейчас они напоминали изголодавшихся зверей. Он сжимал её бёдра так сильно, что на них оставались белоснежные, обескровленные следы. Он терзал губами её кожу так, что, кажется, на ней оставались царапины. Она громко стонала, и этот стон исходил откуда-то из самых глубин её напряжённого нутра. Всё, что она прятала себе столько времени — выходило наружу, открывало себе путь.  В моменты экстаза они не произносили имена друг друга. Ничего не говорили. Превратились в голые механизмы для удовлетворения собственных потребностей.  Всё горело. Кажется, они всё-таки дошли до кровати. Где-то краем сознания Катя понимала, что вот она — настоящая, собственная кровать Андрея; он больше не прячет Катю Пушкарёву по чужим квартирам и гостиницам… И снова провал. Момент проникновения — резкий, чуть болезненный. Необходимый. Глаза в глаза. Полное безумие, но такие простые движения. Не «я люблю тебя», а «сделай это со мной».  Они пили друг друга до самого глубокого дна, как будто шли по пустыне сто лет. И когда всё было выпито — лежали обессиленные, молчаливые, укрытые одной из последних летних ночей. Слушали мерное дыхание друг друга.  Кистей для новых мазков не осталось, и места на холсте не осталось. Художества закончились. Кто-то просто взял банку с густой, тёмно-бурой краской и щедро начал разливать её мимо. На холст, на пол, на стены. Выходя из берегов.  Она сдалась, так и не зная, что принимать на веру.  Неизвестно, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. Может, пара минут. Время почему-то застыло, ночь не двигалась. Сознание начало потихоньку проясняться. В темноте контуры фигур стали отчётливее. Шкаф, зеркало, полки с книгами… Он читает книги?.. Обитель Андрея. Место, в котором Катя Пушкарёва мечтала, но не должна была оказаться. Медленно наступало понимание, что она сделала. Мо́рок прошёл. Сладкая дрожь окончательно покинула тело. Дыхание рядом замедлилось. В горле пересохло. Виски тихо гудели. Она была выжата до последней капли. Это было самое настоящее похмелье.  Знала ли Катя, что так будет? Наверное. Было ли ей всё равно, когда она на это решилась? Определённо.  Пора вставать. Не включая свет, чтобы не будить Андрея, она начала искать свои вещи наощупь. Если, конечно, эти вещи ещё не стали лохмотьями. Быстрее, быстрее. Идти отсюда. Почему-то возникла острая необходимость — идти прямо сейчас, не теряя не секунды…  Свет включился. Андрей всё-таки не уснул. Он смотрел на Катю с явным непониманием.  — Куда ты собираешься?  — Мне пора. У меня завтра… сегодня много дел. — Каких? Сегодня суббота.  Катя вдруг, совершенно нелогично и неуместно, рассмеялась.  — По-твоему, в субботу у меня не может быть дел? Он подошёл к ней и, прерывая всяческое движение, взял за плечи. Но в этом и есть особенность похмелья — Кате больше не хотелось этих прикосновений. Поэтому она мягко, но отстранилась. — Что происходит? Почему ты снова ускользаешь от меня? Я думал, что мы помирились.  — Мы не в ссоре, — сглотнула Пушкарёва, чувствуя дикую сухость во рту. — Андрей… пожалуйста.  — Что «пожалуйста»?  — Не надо. Ты сам знаешь, что это был последний раз.  Карие глаза вспыхнули. — Знаю?! Нет, Катя, — продолжил он наступать, прижимая её к стене, — я этого не знал! Ты забыла мне об этом сообщить! Я почему-то, вот дурак, думал, что это новое начало! — Андрей… — Катя зажмурилась. — Я не понимаю. Что это за игра с изощрёнными правилами? Ты согласилась сесть в машину. Я тебя не заставлял. Ты сама пришла. В чём, чёрт возьми, дело?!  — Я не могла сопротивляться. Ты это знаешь.  — Так если не могла, — он снова сжал её многострадальное плечо, — зачем сейчас это всё? Зачем ты уходишь? Ты же знаешь, что мы не можем друг без друга. Сегодняшний вечер и ночь тому подтверждение. Кать, почему ты упорно продолжаешь гнуть свою линию?  Катя моргнула, стараясь прогнать ощущение песка в глазах.  — Почему? Я не знаю, почему, Андрей. Но я не могу так. — Как — так? Объясни мне.  Пришлось собраться — иначе он бы её не выпустил. — Я не могу… на этих качелях. Из огня да в полымя. Постоянно, день за днём. Андрей, ты же понимаешь, что у нас не бывает по-другому. Днём ты был увлечён флиртом с другой женщиной, чтобы… Я не знаю, что? Чтобы показать мне, что я не одна такая? Ночью ты зовёшь меня к себе и делаешь вид, что ничего такого не было. Завтра… А я не знаю, — Катя горько усмехнулась, — что будет завтра! Приедет Кира. Вы будете ссориться. Или мириться. И всё начнётся сначала.  — Я расстанусь с ней. Завтра же.  — Дело не в ней, Андрей! Ты же это понимаешь. — А в чём?! В Надежде? Да к чёрту эту Надежду! — рассвирепел Жданов. — Хорошо, я признаюсь. Я дурак. Да, я привёл её на показ для того, чтобы ты приревновала. Я хотел вызвать у тебя эмоции. — Зачем? — спросила Катя, чуть не плача. — Ты не мог сделать это по-человечески? Без третьих лиц? Ты думаешь, я могу что-то чувствовать, только если причинять мне боль?  — Ничего я не думаю! Я просто, — Андрей покаянно склонил голову, — Кать, я не могу видеть тебя с другими мужчинами. Я читал это ваше совместное интервью… и просто сходил с ума. Думал, как вы там, насколько успели сблизиться. Как когда-то ты сблизилась со мной… А потом увидел тебя с ним на показе… Чёрт! Он так на тебя смотрел! Кажется, с их последнего разговора трёхмесячной давности так ничего и не поменялось. Он так ей и не поверил. Она так и не поверила ему. Да, похмелью свойственны такие неприятные осознания.  — Да как так?! — Пушкарёва отчаянно хохотнула. — Станислав мне в отцы годится, Андрей! Ну что за бред ты говоришь! За кого ты меня принимаешь?!  — Прости. — Он снова сократил расстояние между ними, весь сгорбился и положил голову Кате на грудь. — Кать, прости. Когда ты рядом, у меня в мозгах что-то перемыкает.  — У меня тоже, — очень тихо ответила Катя, чувствуя, как слёзы собираются в уголках глаз. — Этого я и боюсь.  Какое-то время они стояли так молча. Застыв, как морские фигуры. Очень измученные собой и друг другом фигуры.  — Как только компания расплатится с долгами, я ухожу. Станислав предложил мне место в своём клубе. Это уже решено.  Андрей медленно поднял голову. Посмотрел на Катю так, будто не верил, что перед ним она — Катя. — Что?.. Как ошпаренный, он отскочил на середину комнаты. Опять вспышка. Опять начинает злиться. Как бесконечный маятник — туда-сюда, туда-сюда…  — Я не понимаю. — Жданов начал ходить как тигр по клетке. — Твоих целей я не по-ни-ма-ю, Ка-тя. Зачем ты это делаешь? Зачем ты сюда приехала? Чтобы в конце вечера преподнести мне эту новость на блюдечке с голубой каёмочкой?!  — Это было оговорено раньше.  — Ничего не было оговорено! Я надеялся, что ты передумаешь! Тебе что, плохо в «Зималетто»? Твои профессиональные амбиции не удовлетворены?  — Андрей… — Но ты опять всё решила в одиночестве, никого не спрашивая. Уходишь, да ещё к кому! И после этого ты меня обвиняешь в том, что я делаю тебе больно? А сама ты, Кать, сейчас что делаешь? Я, по-твоему, скакать от радости должен? Или верить, как дурак, в то, что вы друг другу никто? Катя, продолжая подпирать собой стену, вдруг почувствовала чудовищную усталость. Она не знала, что сказать, чтобы это закончилось. Она хотела на воздух.  — А ты не думаешь, что ты последний человек, кто может предъявлять мне претензии? — глухо спросила она.  Взгляд Андрея стал болезненным, обиженным. — Конечно, Кать. Прости. Больно же бывает только тебе. Видимо, поэтому ты поступаешь именно так. Приходишь, даёшь надежду, тут же её отнимаешь. Ты мне до сих пор мстишь, скажи? Я ещё не до конца искупил свою вину?  Он снова сделал шаг к ней. — Ну, что ещё я - чёрт возьми - должен - сделать - чтобы - ты - меня - простила? Что, Катя?!   — Андрей, — простонала Катя с мольбой, — хватит.  — Так ты мне напиши список, чтобы стало понятнее! Потому что сейчас я не понимаю! У меня взрывается мозг! Хотя, может, — он развёл руками, — на это и был расчёт? Да, я понял. Это твоя очередная победа. Ты хотела мне отомстить за то, что я сделал? Насладиться тем, что я чуть ли не в ногах у тебя ползаю, а потом бросить мне в лицо — я ухожу навсегда?  Катя прилипла к проклятой стене. Не могла от неё отлипнуть. Казалось бы, чего стоит — просто взять и уйти. Но она не могла. Стояла и слушала.  В итоге Жданов перестал метаться и обессилено рухнул обратно на кровать. Сел, повернувшись к Кате сгорбленной спиной.  — Ты просто не умеешь любить, — сказал он тихо.  «Как и ты, Андрей», — могла ответить Катя. Но не ответила.  — Может быть. Тем легче нам будет это пережить. На этом всё. Как говорят португальцы — acabou. Всё кончено. Почему-то вспомнилось именно это слово. Оно было таким ёмким и понятным.  Найдя остатки своего костюма и сумку, она вышла из квартиры вон. Дверь закрыла бесшумно, чтобы не побежал догонять. Не помнила, как спустилась вниз и оказалась на всё ещё тёмной улице.  Хотелось всего и сразу — попить воды, умыться, лечь спать. Расплакаться. Она смогла, она выстояла. На всех фронтах. Чего ей это стоило — другой вопрос. Но крылья не могут расти без боли, а полёт под тяжестью сомнений невозможен. Сегодня она освободилась.  Как странно. Несколько часов назад блистала на подиуме перед десятками журналистов, сейчас — лохматая, разодранная в клочья, с поплывшим макияжем. Не знает, куда податься. Только не домой. Хоть и обещала. Но лучше не сдержать обещание, чем появиться перед отцом в таком виде.  Как будто родители тут же поймут, чем и с кем она занималась. Кате казалось, что невозможно это не понять.  Позвонить и попросить о помощи она могла только одного человека — Федю.  Голос Короткова, который она услышала через пару гудков, был глухим и далёким. Как из преисподней. — Алло. — Не спишь? — спросила Катя. — Не сплю. — Федь. Можно я приеду к тебе? Мне… очень нужно.  — Приезжай. — Тот вообще не удивился. — Адрес скину в смс. Жду.  Она поймала такси. Водитель странно на неё косился. Может, принял за ночную бабочку после насыщенной смены. Ну и ладно. И такой опыт тоже должен быть.  В квартиру Феди заходила уже на последнем издыхании. Никогда у него не была, но почему-то знала, что здесь сможет, наконец, расслабиться. Сбросила каблуки и рухнула на диван в комнате. Вспомнила про то, что хотела умыться — но так и не смогла снова встать. Всё потом. Федя молча принёс горячий чай с лимоном. Светало. А потом он рассказал ей всё, что произошло с ним этой ночью.  Катя думала, что на сегодня она уже закончилась — но, оказалось, что это был не предел. Фёдор, после того, как закончил говорить, сидел рядом с ней и смотрел в одну, ведомую только ему, точку. Она хотела бы сидеть так же — и были бы они двумя безумными близнецами. Но Феде нужна была поддержка. И ей — ей она тоже была нужна.  Когда-то в больнице он сел за её спиной и обнял, чтобы успокоить после прихода Жданова. Теперь Катя сама села за спиной друга, чтобы точно так же его обнять. Отрывисто поцеловала в макушку. Он бездумно гладил её по рукам. Потом сжал их.    Катя почувствовала, что, наконец, плачет. Кажется, плакал и Федя.  Может быть, ни он, ни она не знали, что такое любовь. Но что такое нелюбовь — сегодня оба узнали точно.