икар 2.0

На следующий день Федя заходил в дом Меркуловых с тяжёлой решительностью. Катя только и могла, что молча поспевать за ним — но как бы она не уговаривала его не рубить с плеча и не выяснять отношения слишком уж резко, Коротков, кажется, не особо внимал её словам.  Они пролетели мимо удивлённой Лёки, как вихрь, и Пушкарёва лишь успела бросить ей вслед «добрый день».  Алиса, на удивление, была в хорошем расположении духа. Она живо о чём-то болтала со своей сиделкой и вовсе не выглядела удручённой совершёнными проделками. Ни следа сожаления не было на её безмятежном лице — что делало ситуацию ещё хуже.  — О, какие люди! — воскликнула она, когда Федя и Катя зашли в комнату. — Наконец-то вы приехали! Теперь вы мне всё расскажете в самых мельчайших подробностях, в раскадровке. А не то я чувствую, что какая-то часть жизни прошла мимо меня. Но у меня тоже есть новости! Мне с утра уже позвонила сама Доминик. Она в восторге! Не знает, за что хвататься, говорит, что все кадры очень удачные… Наконец, Алиса почувствовала, что молчание, заполнившее пространство, стало слишком тяжёлым. Не свойственным обычному, мирному молчанию. Она осеклась: — Что случилось? — И тут же в её взгляде появилось понимание. — Ах, да. Вы уже всё знаете. Знаете про мою кое-какую шалость. Сказала это простым, будничным тоном. Всего-то делов. Ирина, поняв, что предстоит слишком личный разговор, спешно ретировалась.  — Шалость? — с обманчивым спокойствием спросил Фёдор. — Ах, шалость. Ты так это называешь. — Надо сказать, — еле слышно добавила Катя, — что шалость удалась. Если, конечно, ты именно этого эффекта хотела добиться.  Алиса — кто бы мог подумать! — и после этого никаких признаков раскаяния не показала. Наоборот, на её тонких губах заиграла ещё более тонкая, ироничная ухмылка.  — Я всегда добиваюсь того, чего хочу. Но в данном случае это было несложно. Просчитать вашу Машу ничего не стоит.  Слово «ваша» прозвучало с таким презрением, что обоих передёрнуло. Катя во все глаза смотрела на Алису и понимала в данный момент, что им открывается новая её сторона — та, про которую так упорно твердили все остальные, и которую они с Федей вдвоём не хотели замечать.  — Зачем? — спросил Коротков, с трудом сдерживая себя. — Зачем ты это сделала?  — Чтобы ты, наконец, раскрыл глаза, Федь, — ответила Алиса раздражённо. — И понял, чего стоит твоя мнимая любовь. Ничего не сто́ит! И слава богу, что я так быстро смогла тебе это доказать.  — А ты думаешь, — повысил Федя голос, — что вправе решать, кто чего в этой жизни сто́ит? Ты не много на себя взяла? — Да, Федя, — с нажимом отбила Алиса, — я так думаю! Не много, в самый раз! Потому что меня задолбало, что ты смотришь ей в рот. Что она у тебя свет в оконце, хотя совершенно не заслуживает им быть! Маша, Маша — чуть что, сразу Маша! Мне домой пора, — передразнила она Фёдора, — а не то Маша голову оторвёт. Я пойду, Маше позвоню, а не то вдруг она меня потеряла за два часа, что меня не было! Вдруг она в туалет без меня сходить не может, бедная! — Она скривилась ещё более презрительно: — А оказалось, что ещё как может, да? Не только в туалет, но ещё и в чужую койку. Ну а что, двух часов — вполне достаточно, хватит на всех… — ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ!!! — заорал Федя, стукнув кулаком по рядом стоящей тумбочке.  Алиса замолчала. Федя тоже не продолжил. Молчание сгустилось, лишь подчёркивая общее тяжёлое дыхание — непонятно, чьё именно.  — Я заткнусь, — в итоге тихо ответила Меркулова. — А ты перестань быть слабаком и подкаблучником, Федя. Я хочу уважать того человека, которого выбрала на роль своего друга.  — Я не спрашивал твоего мнения, — так же тихо, ледяным тоном сказал Фёдор. — Я, чёрт тебя возьми, его не спрашивал! Это моя жизнь и моя женщина! Была, — горько усмехнулся он, — моя. И даже если мы совершали какие-то ошибки, то это были наши ошибки. Кто тебя просил вмешиваться? Кто тебе вообще дал на это право?  — Я сама себе его дала. — Сама дала! — всплеснул руками Коротков. — Вы посмотрите на неё, какая прелесть! Что ж ты за свою жизнь не возьмёшься? Или у тебя там всё идеально? Ты сама далеко ушла, а?! Тебе же осталось только икону с Владом над кроватью повесить и молиться на неё перед сном! А не то как же, вдруг он про тебя забудет. Уйдёт, бросит. Найдёт другую, которая ходит на своих двоих! — Федя, — тихо предостерегла его Пушкарёва, потрепав по плечу, — осторожнее. — А что, Кать? — не послушал её Федя. — Я разве что-то не то сказал? Или только ей, — кивнул он на побледневшую Алису, — можно быть жестокой? Ах, простите! Ах, какая жалость! Я ж забыл, что ты у нас на особом положении. — Он подошёл ближе и размашисто хлопнул ладонью по огромному колесу. — Что инвалидное кресло даёт тебе право играться чужими жизнями. Это же индульгенция на всё, да?  — Я не игралась! — воскликнула Алиса, и в её глазах появились слёзы. — Я хотела, чтобы тебе было лучше! И не смей это сравнивать. Я Влада люблю, и он меня тоже! — А я что, Алис?! — по-новой взорвался Федя. — Я что всё это время делал, по-твоему? Я Машу не любил? У нас любить только ты, что ли, можешь? А больно тоже только тебе может быть, да?!  — Нет, не только! Я знаю, что тебе больно. Но тебе всё равно в итоге было бы больно! И гораздо больше, чем сейчас. Сказал бы спасибо, что я приблизила этот момент! — Спасибо за заботу! — воскликнул Коротков со всей возможной язвительностью. — Я тронут до глубины души! Девочка в детстве в куклы не доиграла и перешла на живых людей — это так мило. — Он наклонился ближе, нависая над Алисой грозной глыбой: — А ты хоть понимаешь, какое унижение я испытал, когда увидел Машу с этим твоим Кириллом? Ты чё, думаешь, я после этого до потолка от радости должен прыгать? — Не я тебя унизила! — выкрикнула ему в лицо Алиса. — А Маша! Если бы она была нормальной, она бы даже не посмотрела на другого мужика. И не пришлось бы тебе переживать никаких унижений! — Ты не должна была этого делать! — Она бы всё равно тебе изменила. Господи, ну неужели ты не понимаешь? — Может быть, — Федя развёл руками, — Маша бы могла! Я знаю, да! Но это было бы естественно, это была бы настоящая жизнь. Только наша! Ты не господь бог, чтобы решать, когда заканчивается любовь. — Да она уже давно закончилась! Ты же сам это знаешь. Федь, ну правда, — Алиса попыталась смягчить тон разговора, — ну ты же мне как брат. Я не могла остаться в стороне.  — Брат. — Федя выпрямился обратно и повторил, будто бы смакуя это слово: — Брат. Да нет, Алис. Сёстры так не поступают. В семье так не делается. Братьев не режут острым скальпелем без анестезии.  — Я делала это из любви! Коротков отрешённо помотал головой, резко становясь спокойным и деловитым — как будто из него разом выкачали все эмоции. — Нет. Это не любовь, Алис. Ты заигралась. Тебе противно видеть рядом с собой людей, если они не такие, как ты хочешь. Оказывается, я в твоём понимании слабак! А я думал, что ты меня любишь таким, какой я есть.  Как мы тебя с Катей полюбили, просто так. Но ты, судя по всему, так не можешь. Остальные были правы. Ты просто богатая избалованная девица, которой стало скучно, и она решила пополнить свою коллекцию друзей парочкой новых экземпляров! Ну и? Что ещё ты задумала? Может быть, выдать замуж Катю за кого-нибудь из своих знакомых? Ну, кто, на твой взгляд, ей подходит, а не то она же не в состоянии разобраться сама. Ты скажи сразу, чтобы мы знали, к чему готовиться! — Федь. — Катя вновь успокаивающе погладила его по плечу. — Сядь. Остынь.  Федя, закончив свою пламенную речь и, наконец, выдохнув, сел рядом с ней.  — Катя, ты слышишь, что он говорит? — вновь, чуть не плача, обратилась к ней Алиса. — Ну хоть ты понимаешь, что это не так? У меня же ближе вас никого нет!  Наверное, в этой ситуации стоило занять роль хорошего полицейского — раз Федя занял роль плохого. Постараться смягчить углы, найти осторожные слова. Быть по-женски, по-матерински, по-сестрински — по-президентски, в конце концов — мудрой. Ведь они с Федей оба взяли за эти отношения ответственность — когда согласились на них.  И именно потому, что Катя чувствовала эту ответственность, она решила ничего не смягчать. Конечно, она была гораздо спокойнее, чем дышащий огнём Фёдор — но это спокойствие вовсе не было всепрощающим.  — Нет, Алис. Я не понимаю. Тебе никто не давал права распоряжаться чужими судьбами. Даже если, — Катя покивала головой, — тебе кажется, что так будет лучше. Федя — живой человек, он не заслуживает такого. И Маша, кстати, тоже. Да, она сыграла по твоим правилам, но тебя никто не просил это проверять. — То есть, — сглотнула Алиса, — ты на его стороне, да? Ты тоже считаешь, что у меня нет никаких чувств?  — Есть. Конечно, есть. И во главе всего — твой эгоизм. Люди — не куклы, и тебе нужно это понять. — Тебе стоило это понять, — добавил Федя, — ещё в тот момент, когда ты оказалась в этом кресле. Ты не думала об этом? Что ты оказалась в нём, потому что жизнь тебе в лицо кричит — остановись! Подумай! Не делай глупостей, о которых будешь жалеть. Мир не принадлежит тебе одной и не будет всю жизнь подстраиваться под тебя — он однажды даст тебе сдачи. Господи, ну неужели у тебя после этого до сих пор ничего не ёкнуло?  Возможно, эти слова были жестокими. Ещё никогда они такого не говорили — не обсуждали непосредственную вину Алисы в том, что с ней случилось. Ей ведь и так было тяжело. Её ситуация требовала ежедневного и неустанного понимания. Этим, собственно, они всегда и занимались — пониманием. Но… — Зачем вы это говорите? — Алиса по-новой залилась слезами, и её губы обиженно задрожали. — Чтобы обвинить меня? Так я знаю, что я виновата! Да, я одна во всём виновата. Это мой крест, моё наказание! Но вы говорите это таким тоном, как будто я это заслужила! Как будто это справедливо! — Мы не об этом говорим, — вздохнула Катя. — А о том, что мы всё это время старались подарить тебе любовь и поддержку. Старались, чтобы тебе было легче, чтобы ты не унывала. Чтобы тошно так не было. Не знаю, может, плохо старались? Почему же ты отвечаешь нам таким цинизмом? — Да кому «нам»?! Ты так говоришь, как будто ты и Федя — один человек. Как будто я лично тебе сделала что-то плохое!  — Мне плохо, если плохо моим друзьям, — подтвердила Катя бесстрастно. — Маша и моя подруга тоже. И мне тоже неприятно, что всё вышло именно так. Тем более, в такой большой для всех нас день.  — Да нахрен бы я слала таких подруг! — сквозь слёзы закричала Алиса что есть мочи. — Ты что, после всего этого всё равно будешь с ней дружить? Это я — твоя подруга! Я твой близкий человек, я вас никогда не предам!  — Алис, — ответила Катя спокойно, но с нажимом, — мы не твоя собственность. Никто не может принадлежать тебе безраздельно. И насчёт того, с кем дружить и кого любить, мы разберёмся сами.  — Понятно. Мне всё ясно. Для вас какая-то секретутка без морали и принципов дороже, чем я. А я так и осталась для вас чужой. — Алиса стёрла слезы сжатой в кулак рукой, но тут же набежали новые, ещё более яростные. — Так, может, вам вообще всё это в тягость?! Вы же согласились на дружбу со мной, потому что папа вас попросил. Потому что у «Зималетто» контракт выгодный. Ну, ладно! Если вы этого не хотите — я вас не держу. Не переживайте! Я поговорю с папой, чтобы он не разрывал этот контракт. Вы же этого боитесь?! Не бойтесь. Можете быть свободны. И дружите, с кем хотите, и любите, кого хотите! Больше я вас не потревожу! — Ты драму-то разыгрывать перестань, — устало, но весьма грубо оборвал её Федя. — И стрелки на себя переводить. Хрень не неси. Эта Алисина черта была всем известна — если её начинало нести, она переставала думать о том, что говорит. Или, наоборот, говорила то, о чём на самом деле думала. Делала больно себе и ещё больнее — другим. Что ж, если раньше все, кто её окружает, предпочитали спускать ситуацию на тормозах, сегодня ни у Феди, ни у Кати не было на это никаких моральных сил.  — Ты прекрасно знаешь, что это неправда. — Катя медленно поднялась со своего места. — И вместо того, чтобы, как взрослый человек, признать свою неправоту, продолжаешь всё рушить. По-твоему, мы это заслужили?  Федя тоже встал.  — Пока будешь одна, подумай о жизни. Не знаю там, о себе, о людях. Тебе это надо. Спасибо тебе огромное за жёсткий урок, я оценил. Мы, такие меркантильные и недостойные святого лика принцессы, пока самоустранимся, чтобы тебе противно не было. Кать, пойдём. — Пойдём, — согласилась Катя и обратилась к Алисе напоследок: — Мы ещё приедем. Но это будет не завтра. Нам всем нужно время. Когда они покинули комнату, им в спину прозвучало отчаянное: — Да пожалуйста! Уходите! Можете вообще больше не приезжать, не умру!  Подбежала испуганная Лёка: — Господи, что случилось? Что там такое? — Небольшой конфликт, — без эмоций ответила Пушкарёва.  — Небольшой? Судя по крикам, что-то серьёзное. — Ну, вы знаете Алисин характер. Пройдёт.  — Она что-то натворила, да? — расстроилась домработница.  — Натворила, — подтвердил Федя.  — Ольга, вы идите к ней, ладно? — попросила её Катя. — Ей лучше не оставаться сейчас одной. А нам, наоборот, лучше побыть в одиночестве… Когда они сели в Катину машину, вдруг хлынул серый, тяжёлый ливень — как вестник конца лета. Помолчали. Катя рассматривала крупные капли, прокладывающие себе дорожки по глади стекла, и не решалась тронуться с места.  — Спасибо за поддержку, — в итоге ответил Федя, посмотрев на неё с благодарностью. — Я не знал, что ты так вступишься за меня.  — Брось, — вымученно улыбнулась Катя. — Так бы поступил любой друг. — Но Алиса — тоже твой друг. И лично тебе она ничего не сделала.  — Она неправа. И должна это понять. А с тобой мы, как и всегда, товарищи по несчастью. Кому, как не мне, — Пушкарёва вздохнула, — тебя понимать?  Федя, судя по всему, очень хотел задать этот вопрос — и, наверняка уже зная ответ, спросил: — Ты после показа была у Андрея? — Была, — отведя взгляд и продолжая смотреть в окно, тихо ответила Катя.  — И что в итоге? — Ничего в итоге, — тяжело усмехнулась она. — Утреннее похмелье и осознание собственных ошибок.  — То есть всё?  — Да. Это был последний раз.  — Жалеть не будешь? — Нет, — Катя покачала головой. — Мне понадобилось целое лето, чтобы это понять. Андрею Жданову нет места в моей жизни. Скоро я уйду из «Зималетто», и всё закончится насовсем.  — Я тоже уйду, — задумчиво ответил Коротков. — Не могу находиться с Машей на одной территории. Проще мне, чем ей.  — Может, подумаешь? Вам не обязательно контактировать. — Нет. Не хочу. К чёрту это всё. Курьеры везде нужны. Новая учёба, новая работа. Всё с чистого листа. Да и что мне там делать без тебя?  Последняя фраза возымела на Катю какой-то странный эффект.  Что мне там делать без тебя? Она с усилием моргнула. Вот уж, воистину, никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Пролетела ураганом над несчастным «Зималетто», всё перевернула с ног на голову — и зацепила того, кого совсем не ожидала зацепить.  Но Катя не жалела. Она была рада тому, что у неё есть кто-то близкий.  — Когда мы снова сюда вернёмся? — спросила она. — Когда ты сможешь простить Алису? — Я уже её простил, — пожал плечами Федя. — Пока орал. Да, она меня убила, конечно. Я разочарован, раздавлен, но что поделать? Близких не выбирают. Пусть думает. Может, до чего-то додумается.  — А Машу… ты когда-то сможешь простить?  — А о Маше я вообще говорить не хочу. Маше Тропинкиной больше нет места в моей жизни.  Катя фыркнула.  — И ушли они в закат — до неприличия гордые и до безобразия одинокие.  — Иногда, — фыркнул Фёдор в ответ, — нужно начинать с нуля. Чтобы жизнь окончательно не стала неприличным безобразием. — Попросил: — Дай мне свою руку. Катя не стала спрашивать, зачем — протянула ладонь, которую Федя крепко сжал. — У нас всё получится, — твёрдо сказал он.  — Получится, — эхом отозвалась Пушкарёва, — конечно, да.  Дождь кончился так же резко, как и начался, уступив место робким солнечным лучам, пробивающимся сквозь небесную серость.  Близилась осень.  — Я хочу чай, — поделился откровением Коротков. — Горячий и с тремя ложками сахара. Такой, чтоб прямо в сладкую кому впасть. Поехали ко мне? — Поехали.