Твой любимый хейтер

На следующий день в офисе было непривычно тихо. Даже слишком. Андрей пришёл немного позже обычного, будто нарочно тянул время. Не потому, что проспал — нет. Просто... не хотел приходить первым. Не хотел сидеть в этой тишине один, ожидая, как раскроется дверь, как зазвучат шаги и как всё, что вчера было границей, вдруг снова станет лицом, голосом, ухмылкой. Но, когда он вошёл, Серафим уже был там. Сидел за столом, на котором обычно лежали демки и распечатки, и молча перебирал бумаги. Ни гитары, ни колонок, ни даже кофе — только сухой шелест бумаги, и в профиль — выражение, которое раньше Андрей у него не видел: холодно-собранное. Отстранённое. Занятое. — Привет, — сказал Андрей после паузы. Голос чуть сорвался — не дрогнул, но как будто шёл сквозь что-то. Серафим не поднял глаз. — Привет. Он продолжал листать, словно Андрей был не человек, а просто часть офисной мебели, о которую не спотыкаешься, но и не замечаешь. Андрей повесил куртку. Прошёл вглубь комнаты. Сел. Ждал. Тишина была плотной, как влажный воздух перед грозой. Он хотел сказать: «Насчёт вчерашнего...» Хотел спросить: «Ты злишься?» Хотел пошутить: «Мы теперь на официальных? А я думал, уже не дождусь». Но всё звучало глупо в голове. Всё было не то. Серафим не поднимал взгляда. Не выглядел злым. Не закатывал глаза. Но именно это и тревожило сильнее всего. Потому что его настоящая злость — это не крик, это молчание. Без комментариев. Без улыбки. Без подъёбов. Андрей чувствовал себя чужим в собственной работе, в собственном теле. Как будто вчерашняя фраза: «Ты мне не нужен, если тронешь мою правду» продолжала висеть где-то, вонзаясь в затылок. Он переложил папку с одной стороны стола на другую, потом ещё раз. Потом встал, сделал шаг к кофемашине и вернулся обратно. — Слушай, — начал он, наконец, очень тихо. Голос сорвался на третьем слоге. — Я не хотел тебя задеть. Я правда... не думал, что это... Он запнулся. Потому что вдруг понял: думал. Просто не хотел признать. Серафим поднял глаза. — Что это моё? — голос был низкий, сухой. — Или что это настоящее? Андрей посмотрел на него. Долго. Не отводя глаз, не прикрываясь фразами. — Что это больно, — сказал он, наконец. — И я не имел права туда лезть. Тишина снова легла между ними. Но теперь — не как холод, а как осадок после шторма. Серафим медленно выдохнул. Глаза его были всё ещё жёсткими, но голос стал мягче: — Я просто не хочу, чтобы то, что я вытаскивал из себя с кровью, кто-то кроил под удобство. Даже ты. Особенно ты. Андрей кивнул. Он не пытался больше оправдаться, не перебивал. — Я понял. И это было, возможно, самое честное, что он сказал за всё время работы с ним. Серафим отвёл взгляд, потер шею и тихо сказал: — У меня новая строчка. Хочешь — послушай.  Андрей сел ближе, не раздумывая. — Хочу. И в этот момент между ними снова появилось то, что вчера едва не треснуло — не доверие, не дружба, не даже понимание, а интерес. Настоящий. К человеку, а не к продукту. — Глянешь? Андрей поднял глаза. Взгляд Серафима был отстранённым, почти равнодушным, но руки его чуть дрожали. Еле заметно. Почерк — живой, с резкими нажимами. Он взял лист, начал читать — сначала просто глазами, бегло, потом  — медленнее. Химия, я не чувствую боли той, что внутри меня, полюби мои грехи и полюби меня, а я бы полюбил тебя, вот только... химия.  Андрей замер. Не сразу понял, что задерживает дыхание. В этой песне не было крика, не было истерики — только пустота, закрученная в форму. Холодный, острый текст, будто написанный с внутренней дистанции. И оттого — ещё страшнее. Как будто человек уже перестал чувствовать, но продолжал говорить по инерции, чтобы не исчезнуть. Он дочитал до конца, бросил взгляд на Серафима. — Это... — голос дрогнул, и он быстро взял себя в руки. — Это будет первым? — Вторым, — спокойно ответил Серафим. — После интро. Чтобы сразу стало ясно, в каком мы аду. Андрей хмыкнул, но без насмешки. Он всё ещё не мог подобрать нужных слов. Потому что на языке вертелось не профессиональное «сильно», не сухое «работает», не аналитическое «войдёт в тройку по стримам», а: «тебя вообще кто-нибудь любил по-настоящему?» Но он, конечно, не сказал. — Это точно песня? — тихо спросил он. — Или признание? Серафим усмехнулся, но глаза у него были другие — слишком ясные, слишком тихие. — А разве есть разница? Андрей хотел ответить, но не смог. Вместо этого он положил лист обратно, осторожно, как будто боялся его порвать. — Ладно. Тогда я продумал, как визуально это можно упаковать. Серафим посмотрел на него чуть дольше, чем нужно, потом коротко кивнул. — Удивительно. А я думал, ты не почувствуешь. Андрей опустил глаза. Почувствовал. Слишком. Серафим не стал больше ничего говорить. Просто вернулся на диван, сел: нога на ногу, спина чуть сутулая, взгляд в окно. Андрей слышал, как скрипнула обивка под ним, всё звучало тише, чем то, что стояло между ними сейчас. Андрей положил лист с текстом на край стола. Не в папку, не под остальной ворох черновиков, а просто, как будто боялся спрятать. Или потерять. Смотрел на него и впервые с начала их совместной работы у него не было ни одной заметки. Ни одного красного флажка. Потому что к такой песне нельзя прикасаться чужими руками. Её можно только... услышать. Он снова взглянул на Серафима. Тот всё ещё смотрел в окно, но не мечтательно, не театрально, а будто всерьёз ждал, что там что-то появится. Может, ответ. Может, тишина. Андрей медленно встал, подошёл ближе и, удивляясь самому себе, сел рядом — не на противоположный диван, не через стол, а рядом, на краешек. Как будто место рядом с ним вдруг стало не запретным, а естественным. Как часть текста. — Ты сам себя здесь отпустил? — спросил он. Тихо, почти не веря, что говорит это вслух. Серафим повернул голову. Лицо спокойное, только глаза немного блестели, как будто устали. — Нет, — сказал он. — Я просто признал, что больше не держусь. Не за что. Ни за кого. Андрей смотрел на него, и в груди было ощущение, будто кто-то тянет тонкую нитку от сердца — медленно, на разрыв, но не до боли. Только до дрожи. Он хотел что-то сказать. Что-то простое. Человеческое. Но язык снова оказался тяжелее, чем нужно. Поэтому он просто произнёс: — Это сильно. Правда. Это песня, которая останется. Даже если всё остальное сгорит. Серафим качнул головой, почти усмехнулся. Без гордости. Без театра. — Ты не обязан так говорить. Андрей чуть покачал головой, не отрываясь взглядом: — Я и не обязан чувствовать, но, похоже, всё равно попал под раздачу. Секунда. Другая. Серафим посмотрел на него, как будто впервые не как на человека, с которым приходится работать, не как на ехидного наблюдателя, а как на... что-то рядом. — Тебе когда-нибудь хотелось, чтобы кто-то просто сказал: «Я всё вижу»? Андрей выдохнул — и почти прошептал: — Всё время. И в этой паузе, в этом взаимном распознавании, в этих двух людях, у которых давно уже ничего не осталось от простой работы, вдруг появилась тишина. Не неловкая. Не тяжёлая. А та, которая дышит. Песня «Химия» так и осталась лежать на столе — между ними.  Как то, что больше не надо объяснять.

***

Запись шла вечером. В студии свет был приглушён, только лампа в углу вырезала из темноты фигуру Серафима — в наушниках, в старой чёрной футболке с закатанными рукавами. Андрей сидел за стеклом. У него перед глазами был текст — напечатанный, ровный, по строчкам. Но глаза всё время соскальзывали с бумаги на него. На Серафима. Он молчал. Техник в углу начал что-то говорить, но Серафим поднял ладонь: «Подожди». Он стоял неподвижно. Только грудь чуть ходила. Потом вдох — тихий, долгий. И голос: Химия, я не чувствую боли той, что внутри меня... Андрей не сразу понял, что у него сжались пальцы. Он слушал. И не мог оторваться. Потому что в голосе Серафима не было ни игры, ни позы — только щемящий холод и странное притяжение. Как будто он не пел, а проклинал себя шёпотом. Песня лилась ровно, без надрыва. Но с каждым куплетом Серафим всё больше сжимал плечи, будто звук вытягивал что-то изнутри. Где-то ближе к «осени» голос дрогнул, будто горло не выдержало. Он замолчал. Не вышел из роли — просто... застыл. Андрей прижался ближе к стеклу, забыв про технику. Он видел: Серафим не фальшивит, не ломается специально. Просто в какой-то момент уже не поёт — он существует внутри текста. Потом снова вступил: Полюби мои грехи и полюби меня... И Андрей впервые понял, что это не просьба. Не вызов. Это похоронная речь по тому, кто не смог любить и не смог быть любимым. Ближе к финалу Серафим закрыл глаза. Руки висели вдоль тела, как чужие. Он не играл страдание, он из него пел. На выдохе. На остатках. И когда всё кончилось, даже не было тишины. Просто... звук отключился, и осталась дрожь. Андрей не пошевелился. Не смог. В горле было вязко. Слова застряли где-то под сердцем. Серафим снял наушники. Не смотрел ни на кого. Прошёл мимо студийного стекла, как тень. Остановился у двери. Повернулся. — Нормально? Андрей встретил взгляд. Не отстранённый. Не прицельный. Просто... живой. Уставший. Он мог бы сказать: «Идеально», «Разорвёт», «Это хит». Но ничего из этого не подходило. Он сказал: — Это... больно. Серафим кивнул. Чуть, едва заметно. — Значит, получилось. Он сел, развалившись на стуле, закинув руку за голову. — Ну что ж, Андрей. Ты видел меня голым. Поздравляю. У нас теперь особенные отношения. Андрей фыркнул, чуть покраснев. — Не обольщайся. Профессиональная деформация. — Профессиональная деформация — это когда ты слушаешь «Химию» и пишешь: «Эффективно в демографической группе 18–27». А ты сидел, как будто я твою душу вывернул и забыл обратно засунуть. Андрей не ответил. Только отвёл глаза. Потому что — да. Именно так и сидел. Серафим потянулся, зевнул. Его тело снова стало расслабленным. Защита вернулась, но уже не в виде стен — в виде привычных острот. — Ну что, босс, теперь ты хочешь превратить это в пресс-релиз? Или дадим людям сдохнуть в тишине? Андрей взглянул на него долгим, внимательным взглядом. — Я думаю, это как раз тот трек, после которого никто не захочет слушать следующий. — Идеально, — усмехнулся Серафим. — Значит, закончим альбом на нём. Чтобы все пошли рыдать под душем и вспоминать свои провалы. Он встал, потянулся к ноутбуку и, проходя мимо, наклонился чуть ближе, чем нужно: — Только если ты снова попытаешься вычеркнуть хоть строчку, я запишу отдельный куплет про пиарщиков с проблемами привязанности. Андрей не отреагировал сразу, а потом тихо сказал: — Не буду. Не трону. Серафим остановился на секунду и без улыбки, без игры, просто выдал: — Вот и молодец. И это, пожалуй, был единственный раз, когда «молодец» звучало не как подкол, а как доверие. Пусть не сказанное вслух, но данное. После этой фразы повисло странное спокойствие. Не неловкость, не напряжение, а именно спокойствие. Как будто они, сами того не осознавая, перешли невидимую черту и теперь сидели на одной стороне. Серафим устроился в углу дивана с гитарой и, на удивление, просто сидел молча. Андрей наблюдал краем глаза за движением пальцев по грифу, за тем, как чëлка немного падает на лицо, за тем, как взгляд Серафима становится расфокусированным, когда он в себе. А потом он вдруг поднял глаза. — Хочешь, расскажу, как я написал «Химию»?  Андрей чуть опешил. Он не ожидал такого откровения, не после всех стенок, ухмылок и скрытых уколов. — Хочу, — ответил он. Почти шёпотом. Серафим не стал вставать, не стал обыгрывать момент. Просто продолжил, как будто говорил в пустоту: — Было около пяти утра. Тело ломило от бессонницы, мысли в кашу. Я лежал на полу. У меня реально не было сил встать. Ни физически, ни... вообще. Я просто смотрел в потолок и думал, что, если бы в меня сейчас вселился демон, он бы сбежал обратно. Андрей слабо улыбнулся, но внутри всё сжалось. — Я включил диктофон. Даже не знал, зачем. Иногда, когда тебе не с кем говорить, ты говоришь с машиной. Он на секунду замолчал.  — А потом я сказал в этот диктофон: «А я бы полюбил тебя, вот только... химия». И замолчал. Потому что понял, что это и есть песня. Всё остальное — только боль вокруг неё. Андрей опустил взгляд. — И ты решил её не переписывать? Серафим пожал плечами. — Решил, что, если хоть один человек, слушая это, подумает: «Я не один», — значит, я не зря вывернулся наизнанку. Он говорил просто. Без пафоса. Как будто то, что он вытаскивает себя через музыку, — это не подвиг, а необходимость. Как выживание. А потом вдруг взглянул на Андрея внимательно. Долго. Пронзительно. — А ты зачем здесь? — В смысле? — Ты же не просто работаешь со мной. Это было бы проще. Ты же тоже что-то держишь. Так зачем? Андрей не ответил сразу. Он смотрел на свои руки, на то, как ногти врезаются в ладонь. На тишину, которая снова заполнила комнату. — Потому что я... тоже включаю диктофон. Только без слов. Серафим кивнул. Как будто понял. Как будто всё понял. — В следующий раз включай с голосом. Может, и ты что-нибудь напишешь. Андрей усмехнулся, но горло было сухим. — У нас одна истеричка в команде уже есть. — Да, но у тебя, возможно, был бы припев поскромнее, — хмыкнул Серафим. И вдруг добавил, как бы невзначай: — Но если что, я помогу. Андрей поднял глаза, встретился с ним взглядом. И впервые в этом взгляде не было ни игры, ни вызова. Только настоящая готовность быть рядом. Без драк. Без фраз «ты мне не нужен». Просто: если хочешь — я здесь. И Андрей, хоть и не сказал это вслух, впервые подумал: «Боже. Как же я этого хотел».

***

— Ты где? — голос Андрея в телефоне звучал не просто напряжённо, а так, будто он сейчас пробьёт сотовую связь своей яростью. — В машине, — спокойно ответил Серафим. — Почти приехал. — Ты должен был приехать сорок минут назад. — «Почти» — это философская категория. — Серафим, — Андрей прошипел, — как ты, блять, мог заблудиться в Питере? Ты живёшь здесь дольше меня. — Именно. Я настолько давно тут живу, что уже не верю карте. Всё меняется. Улицы — как чувства: сначала думаешь, что знаешь путь, а потом оказываешься на Обводном, хотя ехал в центр. — Ты свернул на Обводный?! — Ну, там был мост. Я люблю мосты. Они напоминают мне о человеческих связях — зыбких и шатких. — Серафим! — Да, да, я уже разворачиваюсь. Хотя, честно говоря, не уверен, куда именно. Здесь какая-то улица с названием, как у эмо-группы: «Тихая Застенчивая Надежда». — Это Тихорецкий проспект, и ты вообще на севере города, ты в курсе? — Ахах, серьёзно? Тогда это будет сюрпризом для всех нас. Особенно для фанатов. Ты скажи им, что я задерживаюсь из-за творческого кризиса и побега от системы координат. — Я скажу, что ты долбоёб. — Ну, тоже правда. Главное — не молчи. Народ должен страдать в ожидании. — Народ страдает. Я страдаю. У тебя выступление через тридцать минут. — И у меня, заметь, тридцать минут, чтобы драматично ворваться.  — У тебя будет два выбора: либо ты доезжаешь за двадцать минут и выходишь на сцену, либо я сам выйду и прочитаю слайды с твоим позором: «Как я не нашёл путь в городе, где родился, вырос и где, между прочим, каждый третий знает моë лицо». Серафим фыркнул. — Я родился в Выксе. — Ты понимаешь, что ты уебался в промзону? — Там тоже живут люди. Иногда даже музыканты. Один сейчас вот разворачивается, любуется видом на завод и думает: «Может, не судьба?» — Если ты сейчас не замолчишь и не начнёшь слушать навигатор, я поеду к твоей маме и расскажу ей про все твои строчки. — Угроза века. Я поехал, начальник. До встречи у сцены, если успею. Если нет — назови мой провал «экзистенциальным хедлайном». И он сбросил вызов. Андрей вгляделся в экран, потом в небо, потом в логотип фестиваля. Сделал глубокий вдох. И выдохнул: — Господи, распили меня болгаркой. Он уже предупредил звукорежиссёра, что артист вот-вот будет. Уже соврал организатору, что просто штекер не тот, вот и задержка. Уже пообещал себе, что никогда больше не будет работать с рок-исполнителями, у которых в графе «режим» стоит «утренний хаос». И тут раздался глухой бам, хлопнула чья-то нога о дверцу, и в коридор влетел Серафим. В прямом смысле: с распахнутой курткой, мокрой от дождя футболкой, с шапкой, зажатой в зубах, и с лицом человека, который только что сбежал либо от полиции, либо от бомжей.  — Живой! — объявил он победно. — Где мой микрофон, где мой враг, где мои фанаты? Андрей медленно повернулся. Медленно вдохнул. Медленно выдохнул. — Тебя не было сорок пять минут. Ты вообще понимаешь, что если бы ты ещё пять минут катался по Питеру в поисках смысла жизни, тебя бы уже объявили пропавшим? — Но смотри, какой эффектный вход, — Серафим развёл руки, чуть не сшибив стакан с кофе. — Публика любит драму. Даже если она за сценой. — Публика любит звук, — процедил Андрей. — А не твоё философское ебланство. — О, философское ебланство — моё второе имя. Хотя иногда я подписываюсь как «разъëб в ре мажоре». Андрей схватил его за локоть и потянул к аппаратной. — У тебя пять минут. Вставишь свои наушники в нужную дырку и, может, даже не опозоришься. — С таким пиарщиком как я могу? Ты ведь всё сделаешь за меня. Андрей остановился. Повернулся к нему на полшага. Взгляд — ледяной. — Я могу и уволиться. Прямо сейчас. Прямо здесь. Прямо под овации. Серафим приподнял бровь, на секунду замер. А потом усмехнулся — коротко, чуть снисходительно. — Тогда кто будет слушать мои демки и говорить: «Пиздец, но цепляет»? Андрей ничего не ответил. Развернулся и пошёл дальше. Серафим двинулся следом, наконец-то вытащив наушники из кармана. — Кстати, — кинул он, догоняя, — я придумал, как назвать следующий альбом, если сдохну на этой сцене. — Как? — «Не туда свернул». Андрей чуть замедлился. Подумал. И без эмоций ответил: — Подходит. И к твоей жизни, и к моему решению работать с тобой. — Вот и договорились.  После Серафим стоял в полумраке за занавесом и крепил наушник к уху с такой сосредоточенностью, как будто готовился не к концерту, а к хирургической операции. Рядом маячила девушка из бэклайна, суетливо пытавшаяся протянуть ему бутылку воды. Он не взял. Только спросил: — Свет со спины или сбоку? Андрей, стоящий чуть дальше, ответил чётко: — Боковой.  Серафим кивнул. Его лицо стало другим. Без усмешек. Без театра. Глаза прищурены, челюсть сжата. Это уже был не тот чувак, который искал сцену пять минут назад.  Это был артист. В зале затихли последние голоса. Гас свет. Дрожали прожекторы. Серафим шагнул на сцену — не пафосно, не напоказ, просто как человек, для которого свет не враг, а естественная среда. Он вышел и встал перед микрофоном. Голова чуть опущена. Руки расслаблены. Спина прямая. Андрей смотрел из-за кулис. Руки у него были скрещены на груди, но пальцы подрагивали. Он мог бы сказать себе, что просто следит за работой. Что проверяет подачу, звук, ритм. Но на самом деле... он следил.  Следил, как этот человек превращается в точку притяжения. Первая строчка — и зал замер. Голос — вкрадчивый, плотный, хрипловатый. Он не орал, не давил — он просто брал. Властью, тембром, внутренним стержнем, который не придумаешь. Каждое движение — экономное, точное. Никаких лишних жестов. Только акценты. Словно он выжигал текст прямо в воздухе. Андрей слушал. И внезапно понял: всё, что было до сцены — неважно. Потому что когда Серафим поёт, он говорит с людьми честнее, чем когда-либо говорил с кем-либо. Каждая строчка — как выстрел. Он не спекулировал на боли — он был болью, превращённой в форму. И публика это чувствовала. Все — от первого ряда до последнего.  Андрей стоял, и внутри было странное: не гордость, не облегчение — восхищение, которое он старался не замечать. Потому что если заметить, придётся признать, насколько этот человек проникает внутрь. Через музыку. Без разрешения. Финал. Аплодисменты. Свет бьёт в лицо. Серафим стоит на сцене, слегка наклонившись, улыбается — не фальшиво, не по-звёздному, а чуть устало и по-настоящему.  Он выдохнул в микрофон: — Спасибо, Питер!  И ушёл со сцены. Проходя мимо Андрея, он не сказал ни слова. Только скользнул мимо плеча, чуть задел — и в этом прикосновении было: я знаю, что ты видел. Я знаю, что ты почувствовал. Я знаю, что ты — здесь. Андрей остался стоять. Всё ещё с планшетом в руках. Но мысли его были уже совсем не про звук.  Серафим ввалился в гримëрку фразой, как заголовком статьи: — Давайте сделаем вид, что это не было великолепно. И, не дожидаясь ответа, стянул мокрую футболку, швырнул её в угол и прошёлся по комнате, раскинув руки, как на автопилоте. Кожа у него была влажной от сцены, шея блестела, ключицы острые, рёбра чуть выделялись при каждом вдохе. Андрей сделал вид, что не смотрит. Просто мельком. Просто оценил состояние артиста. Просто взгляд скользнул и не отлип.  Чёрт. Он вернул глаза в планшет, но строчки поплыли. Всё внимание сливалось в одно — движение Серафима по комнате. Голый торс, лёгкие подрагивания мышц, солёный запах пота, табака и сцены. Андрей моргнул. Слишком резко. Челюсть напряглась. Подушечки пальцев на экране стали влажными. — Ну, чего ты там? — донёсся голос Серафима. — Пишешь хвалебную рецензию? Или мой некролог? Андрей не поднимал глаз. Потому что если поднимет — всё. — Протокол опоздания, задержка звука, ты чуть не убил техника взглядом. И всё равно сорвал овации. Я в бешенстве. — Это потому что я гений, — ответил Серафим. И потянулся — так, что пот стекал по боку, по линии рёбер, чуть ниже... Блять.  Андрей сжал планшет. Это просто тело. Просто артист. Просто физиология. И тут Серафим сел. Резко. С волос стекло пару капель на пол, он взъерошил их рукой, и сказал: — Давай селфи. — Что? — Андрей понял, что у него чуть сдавило горло. — Селфи, босс. Пусть все знают, кто выгуливает зверя. Или кто подкармливает. Ну ты понял. И он подошёл ближе. Андрей инстинктивно выпрямился, отодвинул планшет, как щит. Сердце уже не просто билось — оно пульсировало в ушах. У Серафима всё ещё не было футболки и он встал вплотную.  Андрей попытался сохранить лицо — деловое, холодное. Пальцы дрогнули, когда он включил фронтальную камеру. — Быстрее, — буркнул он, но голос сорвался. Почти неуловимо. Почти. Серафим ухмыльнулся. Прижался ближе — плечом к плечу, тепло от него било прямо в кожу. Он повернул голову, щека почти коснулась виска Андрея. И тот всего на секунду закрыл глаза. «Не сейчас. Не здесь. Дыши, блять. Это просто он. Просто работа. Просто человек без футболки, который почему-то пахнет как грёбаная зависимость». Щелчок камеры. Фото вышло чётким. Серафим — сияющий, наглый. Андрей — с лицом, на котором написано: «Я в аду, и ни один фильтр это не замажет». — Выкладывай, — довольно протянул Серафим. — Подпиши: «Я всё ещё надеюсь его уволить, но он поёт слишком хорошо». Андрей отступил. Почти как от огня. Вернулся к столу. Уткнулся в экран. — Подпишу: «Он опоздал, но всё равно пришёл. К сожалению». — Ну видишь, — хмыкнул Серафим. — Я всё равно всегда прихожу. В какой-то момент. Он снова завалился на диван, не торопясь надевать футболку.  А Андрей стоял, лицом к стене, и делал вид, что что-то ищет на экране. А сам думал только одно: «Сука. Если он ещё раз подойдёт ко мне в таком виде, я не выдержу. И тогда всё пойдёт по пизде. Потому что это уже не просто раздражение — это начало конца».