Твой любимый хейтер

На следующий день всё было, будто в тумане. Андрей проснулся позже обычного — с этой странной ватностью в теле, когда вроде бы выспался, а будто не проснулся. Потянулся за телефоном, щурясь от света, и первым делом открыл галерею. Не мессенджеры. Не почту. Не дела. Галерею. Фото всё ещё лежало там.  Он сам его сделал, сам сохранил. Сам поставил в избранное — случайно, наверное, когда прокручивал. Конечно. Конечно. Андрей ткнул пальцем, развернул на весь экран. Серафим — полуголый, сияющий, с растрёпанными волосами и этой своей хищной ухмылкой, будто знал, как выглядит.  А он знал.  Андрей — с вымученной полуулыбкой и глазами, которые говорили: «Пожалуйста, не трогайте меня». И всё равно зараза вышло красиво. Даже... будто интимно. Он поймал себя на том, что уже минуту тупо смотрит в экран и глупо улыбается. Настолько глупо, что щëки начали тянуться. Настолько, что самому захотелось дать себе в лицо.  — Ты ёбнулся, — тихо пробормотал он, отключая экран. — Совсем. Зашвырнул телефон в подушку, резко встал. Надо было идти на работу. Надо было выключать это в голове. Не помнить, как Серафим пах после сцены. Не вспоминать, как тёпло было от его плеча. Не ловить себя на мыслях: «А если бы я...» Нет. Хватит. Это всё просто гормоны. Просто напряжение. Просто... селфи. Да. Он оделся, как обычно — сдержанно, в тёмное, будто мог тканью скрыть дрожащие мысли. Проверил в зеркале — лицо собранное, ни тени утреннего бреда. «Молодец, Андрей. Никакой глупости. Только работа», — подумал он.  Андрей взял телефон, вышел из квартиры. И всё равно, через три минуты в метро, снова открыл галерею. Молча посмотрел. Улыбнулся. — Сука, — сказал он себе. — Ну, правда ёбнулся. Но не удалил.  Андрей пришёл ровно в десять. Не раньше, не позже. Сел за ноутбук, открыл документы, ввёл пару цифр, сам не глядя куда. И только потом, мельком, будто невзначай, щёлкнул на галерею. Экран мигнул, и на нём снова — фото. Селфи. Он и Серафим. После концерта. После всех идиотских фраз, его полуголого торса, и этого взгляда, от которого хотелось взять и... да неважно. Уже прошло. Андрей смотрел. Полсекунды. Секунду. Улыбка сама полезла на лицо. Такая дурацкая — уголком губ, без причины, как у влюблённых школьников на перемене. Он даже не заметил, пока не поймал своё отражение в чёрном экране монитора и не вздрогнул. — Блять, — пробормотал он. Отдёрнул руку, закрыл галерею. — С ума сошёл. Он открыл эксель, сделал вид, что что-то считает. Заставил себя.  «Работай, Андрей. Это просто артист. Просто фото. Просто мышечная реакция». Серафим появился через пятнадцать минут — как обычно, без стука, с чашкой кофе и капюшоном, натянутым на глаза. — Утро, — буркнул он, проходя мимо. Андрей не ответил. Только кивнул, не отрываясь от экрана. Хотя затылком чувствовал: тот бросил взгляд. Но не сказал ничего. И слава богу. Они молчали минут пятнадцать. Работали. Или делали вид. Андрей несколько раз ловил себя на том, что скользит взглядом по его профилю. Быстро отводил глаза. Это ничего не значит. Просто фотография получилась удачной. И всё. — Ты выложил то фото? — вдруг спросил он, не поднимая глаз. — Угу, — ответил Серафим. — Сторис. На двенадцать часов. Фанатки в шоке. — Почему? — Думают, я завёл себе менеджера из «Мстителей». Андрей чуть нахмурился. — Отлично. Теперь ещё и косплей. — Не обижайся. Это был комплимент. — Серьёзно? — Нет. Они оба замолчали. Андрей сжал мышку чуть сильнее. Потому что знал: Серафим, скорее всего, вообще не помнил, как стоял к нему вплотную. Как пах после сцены. Как щёлкнула вспышка. Для него это было просто фото. А для Андрея — уже проблема. Он снова открыл таблицу. И заставил себя работать. Хотя где-то на фоне всё равно пульсировала строчка: «Не вздумай снова смотреть на это фото. Не вздумай. Не вздумай». Он не посмотрел. Но мысль осталась. Андрей сидел над списком задач, но мыслями был где-то между вторым куплетом «Химии» и тем, как Серафим закатывает рукава. Не потому, что он специально это вспоминал — просто мозг, как назло, выбирал именно эти картинки. Особенно когда Серафим заходил в офис в этой серой футболке, где рукава почти обжимали плечи.  Андрей делал вид, что не замечает. Всегда. Даже когда взгляд чуть задерживался. Даже когда хотелось спросить что-нибудь не по делу — просто чтобы услышать голос. Они почти не разговаривали. Работа шла — ровно, чётко: треки, расписания, съëмки, подкасты. Всё как надо. И всё же... что-то менялось. Андрей начал замечать не только голос. Он замечал, как Серафим откидывается на спинку стула, когда устал. Как трëт пальцами висок, когда ищет строчку. Как может часами слушать демку и не реагировать, а потом вдруг резко подняться, подойти к окну и выдать что-то гениальное, как будто это само пришло. Он начал замечать, как Серафим становится живым. Не артистом. Не проектом. Просто... человеком. И от этого было тревожно. — У тебя были любимые учителя в школе? — вдруг спросил Серафим, не глядя. Андрей моргнул. Вопрос был не в тему. — Почему спрашиваешь? — Просто захотелось понять, кто научил тебя так прятаться. Профессионально. Будто тебя за это оценивали. Андрей напрягся. — Один был, — произнёс он чуть позже. — Преподавал литературу. Видел всё, но не вмешивался. Это бесило. Потому что иногда хочется, чтобы кто-то сказал: «Я понял, с тобой что-то не так. Я рядом». — И ты теперь так же? — Серафим оторвал взгляд от гитары. — Видишь и молчишь? Андрей замер. Хотел ответить — отшутиться, уколоть, сбить. Но слова застряли. Потому что да. И потому что он смотрел сейчас не на артиста, а на человека с усталым лицом, с тенью под глазами, с пальцами, которые дрожат от долгой игры. И хотел спросить, как он спит. Чем заедает бессонницу. Почему иногда курит так, будто выживает. Но не спросил. Он лишь произнёс с привычной холодной интонацией: — Это не моя работа. Серафим усмехнулся. Но мягко. — Зато ты отличный пиарщик. Даже себя пиаришь как «неприкасаемый». Андрей опустил взгляд. Он хотел сказать: «Я просто не хочу снова разочароваться». Хотел сказать: «Мне нельзя интересоваться тобой». Хотел сказать: «Мне интересно, сука, так интересно, что я каждый раз злюсь на себя, когда ты входишь в комнату и весь мир будто дëргается за нитку». Но сказал лишь: — Я и дальше буду делать свою работу. Если тебя это устраивает. Серафим кивнул. — Устраивает. Пока. И снова заиграл — ту же мелодию. Ту, которую Андрей почти выучил по дыханию. Он снова повернулся к ноутбуку. И снова не смог сосредоточиться. Потому что что-то в нём уже треснуло. Ещё не рухнуло — но пошло сетью по внутренней поверхности. Он всё ещё был в броне. Но изнутри в неё уже сочилось чувство, которое не было работой.

***

День клонился к вечеру. Солнце — низко, свет — золотой, тени — длинные. В офисе стало тише, чем обычно. Даже гитару Серафим отложил. Просто сидел у окна с чашкой холодного кофе и молча курил. Андрей печатал что-то — короткие формулировки, вылизанные строчки анонса. Рабочее. Строгое. Ни одной эмоции. Но глаза всё чаще поднимались. И задерживались. На том, как Серафим сидит — лопатки чуть сведены, и сигарета в пальцах дрожит совсем чуть-чуть. На том, как он смотрит в окно, будто слышит музыку без звука. И Андрей, сам не замечая как, выдал: — У тебя были отношения? Серафим медленно повернул голову. — Прямо так, без прелюдий? Андрей пожал плечами, будто речь шла о погоде. — Просто любопытно. Мы столько работаем вместе. Я даже не знаю, был ли у тебя кто-то... значимый. — А ты часто интересуешься личной жизнью своих клиентов? — Нет, — спокойно сказал Андрей. — Только когда клиенты ведут себя так, будто у них кто-то сломал всё внутри и они решили стать легендой, а не человеком. Пауза. Длинная. — Были, — ответил Серафим. — По молодости. Слишком бурно. Слишком громко. Закончилось так, что теперь я даже имени не помню. Только острые углы и звук хлопающей двери. Он сделал затяжку, выпустил дым в сторону окна. — А потом? — спросил Андрей. Тихо, но не отступая. Серафим чуть прищурился, будто рассматривая его. — А потом я стал заниматься музыкой. И как-то все остальные формы зависимости показались... слишком скучными. Андрей усмехнулся. Горько. — Удобная позиция. — Выживательная, — поправил Серафим. — А ты? — Что я? — У тебя были отношения? Андрей замолчал. Он не ожидал, что вопрос вернётся. Или, может, надеялся, что не вернётся. — Были. Если это можно так назвать. Скорее, череда попыток сделать вид, что мне хорошо. Всё по графику, без истерик, без просыпаний в холодном поту. — Звучит как очень сексуальный опыт, — хмыкнул Серафим. — Это и был не опыт, а отчётность, — пожал плечами Андрей. — Я слишком долго боялся оказаться в чьих-то руках. И, наверное, до сих пор боюсь. Серафим смотрел на него чуть внимательнее, чем обычно. Но не приближался. Не улыбался. Просто слушал. — Так ты теперь как? Всё ещё боишься? Или уже выучил регламент? Андрей поднял взгляд. — Я всё ещё думаю, что некоторым людям нельзя прикасаться ко мне. Потому что потом придётся либо лечиться, либо писать песни. Серафим усмехнулся. Но глаза остались серьёзными. — Хорошая фраза. Можно я её украду? — Укради. Только не подписывай моим именем. — А если я уже подписал? — Тогда я тебя уволю, — ровно сказал Андрей. — В прямом эфире. Они замолчали. Но это было другое молчание — уже не про стены, а про узнавание.

***

Было поздно. Те самые часы, когда свет в офисе становится жёлтым, а воздух — тише. Они остались вдвоём: все разошлись, дела на сегодня закончились. Серафим сидел на подоконнике, ел лапшу из коробки. Андрей что-то копался в документах, но внимание плавало. Молчание между ними не давило — наоборот, успокаивало. Но Андрей, сам не понимая зачем, вдруг заговорил: — А тебе кто нравится? Серафим поднял глаза. Медленно прожевал, отложил вилку. — В смысле? — Ну... — Андрей сделал вид, что не придаёт значения. — В целом. Типаж. Девушки... или... Он осёкся. Пауза. В голове заорало что-то вроде: «Зачем, зачем ты это начал, идиот». Он быстро отвёл взгляд, сделал вид, что ищет что-то в планшете. Серафим прищурился, но не стал добивать. — Зависит от головы, — спокойно ответил он. Андрей кивнул. Слишком быстро. — Понятно. Он так и не посмотрел на него. Потому что знал: если встретит взгляд — всё. Там уже будет не просто ответ, а... что-то опасное. И в этот момент Серафим добавил: — А ты почему спрашиваешь? — Просто... — Андрей пожал плечами. — Вдруг твою музу зовут Олег, и мы зря весь мерч розовым делаем. Серафим рассмеялся. Глухо, но с оттенком интереса. — Мою музу вообще зовут «Не твоё дело». Но она или он, скорее всего, уже пишут мне в директ что-то в духе: «Ты не отвечаешь, потому что боишься себя». — Ну... логично, — пробормотал Андрей, всё ещё уткнувшись в планшет. — Я бы тоже не отвечал.  — Ты и мне отвечаешь не сразу, — хмыкнул Серафим. — Потому что думаю. Чтобы не сказать лишнего. — Опоздал, — тихо сказал Серафим. Андрей вздрогнул. Поднял глаза. Но Серафим уже снова ел лапшу, как будто ничего не было. А внутри всё сдвинулось. Потому что да. Опоздал. 

***

— Ты снова проспал, — сказал Андрей, не поднимая глаз от ноутбука. — Я не проспал, — возразил Серафим, ставя кофе на стол с таким звуком, будто пытался призвать демона. — Я выбирал между тем, чтобы выспаться, или проснуться и посмотреть на тебя. Угадай, кто победил? — Нарушение субординации, — сухо ответил Андрей. — Ещё одна подобная фраза — и я пишу служебную записку сам себе. — Так ты ещё и пишешь себе? — Серафим уселся на диван, вытянув ноги. — Всё с тобой понятно. Человек-самодостаточность. Тебе бы только зеркало и ноутбук и ты уже в отношениях. Андрей фыркнул. Но не зло. Больше... с усмешкой. — Лучше в отношениях с собой, чем с хаосом в кедах, который считает, что слово «дедлайн» — это фигура речи. — Не фигура, а метафора. А вообще звучит как название группы. «Хаос в кедах». Солист — ты. Потому что внутри у тебя тоже бардак, только ты его эксель-таблицами заклеил. — Я хотя бы умею заклеивать, — отозвался Андрей. — А ты просто устраиваешь пожар, чтобы не было видно дыру.  — Ах, ты слышал мою демку, — улыбнулся Серафим. Андрей хотел ответить. Уже набрал воздух в лёгкие. Но вдруг... замер. Потому что понял: не злится. Вообще. Раньше такие разговоры его раздражали — особенно с утра. Особенно когда всё горит, дедлайн дышит в спину, а Серафим, как назло, снова явился без вины и с кофе. А сейчас — нет. Сейчас в этих словах было что-то... домашнее. Как будто этот их ритуал — подколоть, отыграться, прикусить стал чем-то больше, чем просто игра в остроумие. Он стал ритмом. Привычкой. И, если честно, Андрей, наверное, скучал бы, если бы это исчезло. Он посмотрел на Серафима. Тот сидел, растрёпанный, в старой худи, с каплей кофе на губе, которую лениво вытер рукавом. Взгляд — лукавый, но тёплый. И это было странно. Потому что на секунду Андрей подумал: «А если бы это не работа...» Он отогнал мысль. Быстро. Жёстко. В привычном стиле. — Ты хоть презентацию для интервью открыл? — спросил он, возвращаясь в холодный, надтреснутый контроль. — Или снова будешь импровизировать, как на географии в девятом классе? — У меня была пятёрка, между прочим, — сказал Серафим, не открывая ничего. — Я знал все столицы.  Андрей усмехнулся. Не сдержал. И это стало ещё одной трещиной.

***

Прошло пару недель. Работа кипела, альбом дышал, график был плотным, как стена. Они почти не ссорились — только обменивались колкостями, подначивали, держали этот странный ритм: как будто били друг друга током в шутку. Чтобы не забыть, что всё ещё больно. Андрей держался. Как всегда. Ходил с планшетом, указывал, злился на задержки, исправлял тексты. Его голос звучал чётко, глаза — спокойные. Он был тем самым надёжным менеджером, сдержанным, организованным, почти ледяным. До тех пор, пока... Это был обычный день. Серафим репетировал в студии с командой. Андрей пришёл чуть позже, сел в углу, молча наблюдая за тем, как тот поёт. Сначала — профессионально. Проверяет звук. Уточняет свет. Слушает отыгрыш. Обычное дело. Но потом Серафим рассмеялся. По-настоящему. С кем-то из гитаристов. Этот смех не был сценическим — он был живым, тёплым, настоящим. Он слегка откинулся назад, запрокинул голову, прищурился. И в этом было столько жизни, сколько Андрей в нём ещё не видел. Ни на сцене. Ни в гримёрке. Ни в их играх. Он опять подумал, что Серафим слишком красивый, когда смеётся. Опять. В который раз. Он устал это глушить. Устал думать, что это просто реакция на адреналин, на музыку, на контакт. Это было не так. Никогда не было так. Просто теперь он это понял. Слишком отчётливо. И именно в этот момент его ударило.  Не просто раздражает. Не просто цепляет. Не просто интересно. Он хотел его.  И не так, как раньше — разрушительно, болезненно, из-за зависимости и тумана. А так, что дыхание сбилось. Так, что захотелось закрыть глаза. Так, что стало страшно. Слово «хотел» пронеслось в голове, как сирена, и тут же вызвало откат — холод в животе, липкий пот на ладонях. Сердце будто кто-то схватил изнутри и сжал, заставив биться быстрее. Дыхание сбилось, он даже пару секунд ловил воздух, как после бега. Мысли застревали, путались, превращались в обрывки: «Чёрт, нет, нельзя, нет, не сейчас, да и вообще никогда». Плечи напряглись до боли, будто от этого можно было удержать чувство. Но оно расползалось, как трещина по стеклу. Он сидел в углу и вдруг понял: всё это время он держался, потому что надеялся, что пройдёт. А оно — разрасталось. Он вспоминал, как Серафим жмурится от солнца, как держит кружку двумя руками, как спит в автобусе, уткнувшись в окно. Как поёт на репетиции и, не глядя, подпевает себе под нос. Как умеет быть настоящим, даже когда врёт. Андрей резко встал. Слишком резко. Команда обернулась. — Всё нормально? — спросил Серафим, чуть наклонив голову. Глаза — внимательные, почти добрые. Опасные. — Да, — выдавил Андрей. — Я... просто... пойду. Нужно сделать звонок. Он не ждал ответа. Вышел. Шаги — быстрые, почти бег. Коридор будто тянулся бесконечно. Каждый шаг отдавался в висках, сердце било так, что казалось — его слышат все. На улице было холодно. Резко, обжигающе. Он вдохнул слишком глубоко, и лёгкие обожгло. Он шёл, не глядя под ноги, пока не упёрся ладонями в шершавую стену здания. Стоял, уткнувшись лбом в холодный камень, как будто от этого можно было остановить то, что уже началось. Воздух резал горло. Пальцы цеплялись за кирпичи, ногти впивались в швы. В голове — шум, обрывки мыслей: нет, нельзя, дурак, ты же знаешь, чем это кончится, остановись, остановись. Но остановиться было нельзя. Он уже не контролировал ни дыхание, ни дрожь в коленях, ни этот странный провал в груди, будто там внезапно стало слишком много пустоты и тепла одновременно. Потому что теперь всё было очевидно. Никакой он не хейтер. Никакой он не профессионал. Никакой он не сдержанный. Он влюбился. Влюбился в Серафима, как в катастрофу, которую всё это время называл планом. И это не было красивым осознанием. Это было падение без парашюта — с тем самым мерзким моментом, когда ты понимаешь, что земля уже близко. Потому что теперь назад нельзя. Потому что теперь — он больше не свободен. Даже если скажет «нет».