Tell me the truth

      Темнота.       Мерный, монотонный гул двигателя впивался в сознание и отдавался болезненным эхом в висках. Голова раскалывалась на части, каждая мысль отдавалась острой, пульсирующей болью. Тело словно налилось свинцом, отказывалось подчиняться, превратилось в неподъёмную ношу. Нил пытался взять себя в руки, уговорить себя дышать ровно и глубоко, но паника, мерзкая и липкая, обвила его своим удушающим коконом, не давая шанса на спасение.       Плотная, грубая ткань повязки давила на веки, стирая последние остатки надежды увидеть хоть что-то. А жёсткая верёвка, безжалостно сковавшая лодыжки и запястья, врезалась в кожу, вызывая тупую, ноющую боль, усиливающую чувство беспомощности. Каждое движение отзывалось дискомфортом, напоминая о его уязвимости. Он был в ловушке, в полной власти неизвестных, и это осознание парализовало волю.       Что с ним собираются сделать? Куда везут? Эти вопросы роились в голове, словно стая разъярённых пчел, отравляя сознание. Он не знал ответов, не видел выхода, и этот вакуум неизвестности пугал больше самой смерти. Нил закрыл глаза, пытаясь отгородиться от надвигающейся истерики, и сосредоточился на дыхании. Медленный вдох... медленный выдох... Нужно было успокоиться, проанализировать ситуацию, найти хоть какую-то зацепку. Ведь даже в самой кромешной тьме всегда есть шанс на луч света. Нужно только его найти. И Нил был готов бороться. Он выживал и не в таких переделках. Новая игра только началась.       Нил медленно, стараясь не издавать лишних звуков, начал медленно потирать руки друг о друга в попытках ослабить верёвку. С каждым новым рывком, верёвки лишь сильнее врезались в кожу, вызывая острую, жгучую боль. Нил затаил дыхание, сосредотачиваясь на ощущениях. Он чувствовал, как грубая ткань верёвки трётся о кость, как затекают онемевшие конечности. Боль была адской, но она же была его союзником, не позволяя панике захватить разум.       Осторожно, миллиметр за миллиметром, он двигал руками, пытаясь ослабить узел. Это было практически невозможно: пальцы не слушались, дрожали от напряжения. Но Нил не сдавался, он упрямо продолжал работать, словно маньяк, одержимый одной лишь мыслью – свобода.       Шум мотора внезапно стих, машина резко затормозила, и Нил почувствовал, как его бросило вперёд. Голова ударилась о что-то твёрдое, в глазах вспыхнули звёзды, и на мгновение сознание помутилось. Он собрал остатки воли в кулак, отгоняя головокружение. Сейчас не время терять концентрацию.       Дверь машины с громким скрипом распахнулась, и Нил почувствовал резкий порыв холодного воздуха. Неужели они приехали? И если да, то куда? В кромешной тьме он не мог ничего разглядеть, но ощущал что-то знакомое, что-то едва уловимое. Сырость, запах гнили и металла... Он где-то это уже чувствовал.       Чьи-то сильные руки грубо вытащили его из машины, словно мешок с мусором. Ноги подкосились, и он рухнул на землю, чувствуя, как холодная, мокрая земля пропитала одежду. Он лежал, беспомощный и связанный, ожидая своей участи, но в глубине души теплилась слабая надежда. Он был жив. А значит, игра ещё не окончена. И он намерен бороться.  Даже в этой кромешной тьме, даже с завязанными глазами и скованными руками. Он - Нил Джостен. И он всегда находит выход.       Холод пронзил насквозь, проникая под кожу, сковывая мышцы ледяным обручем. Земля, влажная и промёрзлая, лизнула щёку, отрезвляя от оглушающего удара головой. Нил лежал, словно выброшенный на берег беспомощный зверь, чувствуя себя совершенно обнажённым перед лицом неизвестности. Он пытался вдохнуть полной грудью, но в лёгкие словно набили вату.       Послышались тяжёлые шаги, хруст гравия под чужими ногами. Они приближались, эти тени, скрывающиеся в непроглядной тьме, и Нил чувствовал их хищное дыхание у себя за спиной. Каждое движение отдавалось тупой болью в перетянутых запястьях, каждый вдох был словно глоток раскалённого стекла. Но он держался, цепляясь за обрывки сознания, как утопающий за соломинку.       Его грубо подняли, не церемонясь, дёрнули на ноги. Мир завертелся перед глазами, заставляя отступить остатки координации. Куда они его ведут? Что ждёт впереди? Вопросы терзали мозг, но он молчал, стараясь не выдать своего страха, не доставить им удовольствия.       Его потащили куда-то по неровной поверхности, ноги спотыкались о кочки и камни, а тело моталось из стороны в сторону, как марионетка. Запах стал отчётливее, резче, въедался в лёгкие, вызывая тошноту. Гниль, затхлость, машинное масло, и какая-то неуловимая нотка, смутно знакомая, тревожная. Этот запах... он был с ним рядом всю жизнь, преследовал его в кошмарах, отравлял каждое мгновение. Запах, который он пытался забыть, стереть из памяти навсегда. Запах его прошлого.       И вдруг его отпустили. Просто бросили, словно сломанную игрушку. Он упал на колени, чувствуя, как обжигающая боль пронзает суставы. Где он? Что происходит?       — Нил Джостен.       Нил похолодел. Он не узнавал этот голос, но сквозившие в нём властные нотки навели Нила на определённые мысли. Не самые утешительные.       Нил попытался поднять голову, но тьма по-прежнему скрывала лица. Он чувствовал, как к нему приближаются, как вокруг сгущается аура ненависти и злобы. Он знал, что ему не вырваться. Он собственноручно попал в ловушку, из которой нет выхода.       — Здравствуй, Нил, — прошептал второй голос, и от этого шёпота у парня перехватило дыхание. В нём не было той уверенности, которую излучал первый собеседник. Напротив, этот голос был расслаблен и игрив. Казалось, что каждый из этих двоих по-разному воспринимает Нила: один всерьёз, а другой же наоборот – играючи.        И в этот момент Нил понял. Все его победы, все его друзья, вся его новая жизнь - всё это было лишь иллюзией, мимолётным сном, который подошёл к концу. Он вернулся туда, откуда бежал. И теперь ему придётся заплатить за чужие грехи.       Внезапный рывок, и мгла, державшая его в плену, отступила. Повязка грубым прикосновением сорвалась с глаз, впуская в сетчатку болезненный, обжигающий свет. Яркий, немилосердный, он пронзил мозг, словно тысячи осколков стекла. Нил зажмурился, вжимаясь в пол помещения, куда его приволокли, отчаянно пытаясь укрыться от этой пытки светом. Его глаза, привыкшие к кромешной тьме, отказывались принимать реальность, отказывались видеть. Мир вокруг представлял собой лишь ослепительную, пульсирующую белую пелену.       Несколько долгих, мучительных секунд ушло на то, чтобы зрение хоть немного пришло в себя. Сквозь туман, как призраки, стали проступать очертания. Сначала размытые, неясные, а затем – всё более чёткие, угрожающие. Всё сразу встало на свои места. Вот почему окружающие запахи так сбили с толку.        Три фигуры возвышались над ним, словно тёмные боги над жалким смертным. Стояли неподвижно, безмолвно взирая на его униженное положение. В их позах читалась надменность, а в глазах – презрение.       Слева, словно зловещий ангел, возвышался Рико Морияма, капитан и главная ударная сила «Воронов» университета Эдгара Аллана. Чёрные волосы, отливающие синевой, натянутая ухмылка, обнажающая хищный оскал, и вытатуированная на скуле римская цифра один, словно клеймо, подтверждающее его превосходство. Рико наслаждался ситуацией, в его глазах плясали искры злорадства. Скрещенные на груди руки выдавали сдержанную ярость, готовую вырваться наружу в любой момент.       Справа, словно ледяная статуя, стоял Эндрю Миньярд, основной вратарь «Воронов». Невысокий, но в каждой черте его лица, в каждом движении чувствовалась стальная выдержка, граничащая с безразличием. Пустые, непроницаемые глаза, казалось, не видят его, не замечают его страданий. Расслабленная поза, призванная скрыть напряжение, лишь усиливала ощущение опасности, исходящей от этого человека.       Но в центре стоял тот, кто приковывал к себе всё внимание, вызывая первобытный ужас. Мужчина, которого Нил никогда раньше не видел. Высокий, статный, одетый в безупречный серый костюм-тройку, он казался воплощением власти и элегантности. Чёрные волосы, аккуратно зачёсанные назад и зафиксированные гелем, открывали высокий лоб и волевой подбородок. А взгляд... взгляд был подобен волчьему, пронзительному, изучающему, не оставляющему ни единого шанса на спасение. Чёрные, как сама бездна, глаза впились в Нила, словно острые кинжалы, проникая в самую душу, выискивая там страх, слабость, уязвимость. Кто он? И почему от одного его взгляда Нила пробирал озноб?       Мужчина в сером костюме медленно опустил взгляд, словно оценивая Нила, как породистого скакуна перед скачками. В его глазах не было ни сочувствия, ни презрения – лишь холодный, отстранённый интерес. Он словно рассматривал экспонат в музее, тщательно, дотошно, пытаясь понять его ценность. Наконец, он заговорил. Голос его был низким, бархатистым, с едва уловимым акцентом, который Нил не мог определить.       — Нил Джостен, — произнёс он, словно пробуя имя на вкус. — Или, может быть, мне стоит называть тебя Натаниэлем Веснински?       Нил похолодел. Это имя, его настоящее имя, звучало из его уст, как приговор. Откуда он знает? Кто он такой?       — Неважно, — продолжил мужчина, не дожидаясь ответа. — Суть в том, что твой отец совершил ошибку, Нил. Он пытался убежать от якудзы. Но прошлое, как известно, всегда настигает тех, кто пытается от него скрыться.       Нил молчал, сжав челюсти, стараясь не выдать ни единой эмоции. Он не позволит ему увидеть свой страх, не даст ему почувствовать свою слабость.       — Он думает, что сможет просто так бросить всё и начать новую жизнь? — продолжал мужчина, делая шаг вперёд. Его чёрные глаза впились в Нила, словно свёрла, проникая в самые глубины его сознания. — Ты ошибаешься. Он всегда будет принадлежать мне, Нил. И ты всегда будешь принадлежать нам.       — Кто вы? — прохрипел Нил, с трудом разрывая молчание. — Чего вы хотите?       Мужчина усмехнулся, и эта усмешка была ещё более пугающей, чем его холодный взгляд.       — Кто мы? Это абсолютно не имеет значения. А чего мы хотим… Мы хотим, чтобы твой отец ответил по счетам. Мы хотим, чтобы ты служил нам.       — Я никому не служу, — огрызнулся Нил, чувствуя, как внутри закипает гнев.       Мужчина покачал головой, словно Нил сказал что-то глупое и наивное.       — У тебя нет выбора, Нил. Твой отец является большой проблемой. Он должен заплатить. И ценой мы выбрали тебя.       — Мой отец чудовище, — прошипел Нил. — Я не хочу иметь с ним ничего общего. И с вами тоже!       — Твой отец… своеобразный человек, — возразил мужчина, словно говоря о ком-то, кого давно знал. — Но он твой родитель. Твоя плоть и кровь. А с кровью передаётся всё: власть, деньги, влияние… И ответственность. Ты согласишься на наше предложение.        — А если откажусь? — спросил Нил, с вызовом глядя в глаза говорившему.       Мужчина снова усмехнулся, и в этот раз его усмешка была полна угрозы.       — Тогда, Нил, ты пожалеешь. Ты пожалеешь о том, что когда-либо родился на этот свет. Потому что мы сделаем твою жизнь невыносимой. Мы отнимем у тебя всё, что тебе дорого. Мы заставим тебя страдать. И в конце концов ты сам попросишь нас убить тебя.       Он замолчал, давая Нилу время обдумать его слова. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном. Нил чувствовал, как холодный пот стекает по спине, как дрожат руки. Он знал, что его загнали в угол. Но он не собирался сдаваться. Он был Нилом Джостеном, и он всегда находил выход. Даже из самой безнадёжной ситуации.       — Как ваше имя? — спросил Нил, нарушая тишину.       Мужчина посмотрел на него с любопытством. Он приблизился к Нилу, не сводя с того упрямого взгляда, и присел перед ним, внимательно всматриваясь в залитые злобой небесно-голубые глаза.        — Меня зовут Ичиро Морияма. И отныне я твой хозяин.        — Я. Никому. Не. Служу! — выплюнул Нил, словно яд, каждое слово, подавшись вперёд, насколько позволяли связанные руки и ноги. Он пытался прожечь взглядом Ичиро, вложить в этот протест всю свою ненависть, всю свою ярость, всю свою боль. Он хотел, чтобы этот холёный мерзавец понял: сломить его не удастся, покорить его невозможно.       Но Ичиро оставался невозмутим. Улыбка, словно приклеенная маска, не дрогнула на его лице. Он лишь нарочито медленно выпрямился во весь свой внушительный рост, словно демонстрируя своё превосходство.       — Мне кажется, ты меня не совсем понял, Нил, — произнёс Ичиро, и в его голосе теперь чувствовалась сталь, скрытая под бархатистой обёрткой. — Я не задаю вопросы. Я приказываю. И поверь, Нил, этот разговор – лучшее, на что ты можешь рассчитывать, учитывая масштаб преступлений, которые совершил твой… дорогой отец. Я стараюсь решить этот вопрос по-хорошему. Не в твоих интересах доводить меня до того состояния, когда я начну действовать… по-плохому.       Улыбка всё ещё играла на губах Ичиро, но в ней уже не было и намека на приветливость. Теперь это был оскал хищника, загнанного в угол. Он был раздражен, его терпение иссякало. И Нил чувствовал, как воздух вокруг наполняется ощущением надвигающейся бури.       Желая хоть немного сократить разницу в росте, Нил попытался дёрнуться вперёд, привстать на закованных ногах. Но мышцы были словно чужие, налитые свинцом, а верёвки врезались в кожу, словно раскалённые ножи. Попытка закончилась жалким падением на грязный пол.       В ответ раздался смех. Высокий, зловещий смех Рико Мориямы. Ему было весело. Он наслаждался унижением Нила, купался в его слабости. Ему нравилось наблюдать за тем, как ломается человек, посмевший бросить вызов брату. То, что Ичиро – брат Рико, Нил понял сразу же после того, как тот представился. Сходство было не сильным, но всё же имелось.        — По-хорошему? — с сарказмом выплюнул Нил, поднимая голову, и глядя прямо в глаза Ичиро. — Тогда зачем вы привезли меня сюда? В этот… в этот гадюшник? Думали всколыхнуть неприятные воспоминания? Думали, что здесь, в этом старом, уродском трейлере, сможете сломить меня воспоминаниями? Не выйдет! Я уже давно не ребёнок, моя мать мертва, а этот трейлер совсем скоро станет расходным материалом. Ещё чуть-чуть, и его растащат на металлолом, забирая с собой все воспоминания. Так что вы просчитались!       В голосе Нила звучала выстраданная правда, закалённая болью и потерей. Он действительно думал, что оставил прошлое позади, что стёр его из памяти навсегда. Но этот трейлер… Этот проклятый трейлер… Он вернул его назад, в то время, когда его жизнь была адом.       В трейлере пахло матерью. Дешёвым табаком, пролитым пивом и страхом. Её испуганным взглядом, когда в дверь стучали головорезы, пришедшие за долгом. Её трясущимися руками, когда она ставила очередной укол.        Он помнил их жизнь здесь. Узкое пространство, заваленное хламом, прожжённый окурками маленький диванчик, вечный запах дешёвой еды и безысходности. Он помнил, как голодал, как воровал еду в магазинах, чтобы прокормить себя и её. Он помнил её, когда она была трезвой, её улыбку, её нежные прикосновения, её истории о лучшей жизни. Но этих моментов было так мало, что они казались сном, ускользающей иллюзией.       Перед глазами, словно кадры старой киноплёнки, замелькали обрывки воспоминаний, жгучих и болезненных, как раны, посыпанные солью. Он пытался оттолкнуть их, запереть в тёмных закоулках памяти, но они рвались наружу, властные и неумолимые.       Вот он, маленький, худой мальчишка, стоит над распростёртым телом матери. Она лежит на грязном полу, в окружении шприцов и пустых бутылок, с посиневшими губами и невидящими глазами, устремлёнными в никуда. Запах рвоты, табака и безысходности душит, перекрывает дыхание. Передоз. Слово, звучащее как приговор, сломавшее его детство, отнявшее у него единственного родного человека.       Он помнит дрожащие руки, набирающие номер скорой помощи, глухие гудки в телефонной трубке, бессилие и отчаяние, захлёстывающие с головой. Он помнит, как врачи пытались её спасти, как его вытолкали на улицу, как он стоял там, словно окаменевший, молясь о чуде. Но чуда не произошло. Ему было всего одиннадцать лет. И мир рухнул.       Потом был приют, казённая еда, холодные взгляды и чужие голоса. Он чувствовал себя там чужим, словно зверь в клетке. И он сбежал. В никуда. В пустоту.       Он скитался по улицам, голодал, мёрз, спал под мостами и в заброшенных домах. Он воровал еду, чтобы выжить, дрался за место под солнцем, научился никому не доверять. Он стал диким, озлобленным, неуправляемым. Но выжил.        И в каждом грязном переулке, в каждой стычке с уличной шпаной, каждый раз держа в руках украденный кусок хлеба, он повторял себе как мантру: «Я выживу. Я не позволю никому сломать себя. Я стану сильным. Я стану неуязвимым».       А потом его нашёл отец.        И вот он здесь, снова в этом проклятом трейлере, снова связанный и беспомощный, снова лицом к лицу со своим прошлым. Его прошлое – это тёмная, зияющая пропасть, готовая поглотить его целиком. Но он не позволит этому случиться. Он больше не тот маленький мальчик, испуганный и одинокий. Он – Нил Джостен. И он выстоит. Он вырвется. Он докажет им всем, что они ошибаются. Он плюнет в лицо своему прошлому и пойдёт дальше. Он станет сильнее.       Тишина, повисшая в трейлере, казалась звенящей, осязаемой. Он ждал, затаив дыхание, готовый к любому развитию событий.       Ичиро, внимательно наблюдавший за ним всё это время, медленно зааплодировал.       — Великолепно, — произнёс он, и в его голосе звучало искреннее восхищение. — Просто великолепно. Такая впечатляющая биография, такие сильные эмоции… Ты действительно интересный экземпляр, Нил. И я начинаю понимать, почему твой отец до сих пор заинтересован в твоём существовании.        Он замолчал на мгновение, словно обдумывая свои слова.       — Но, боюсь, ты ошибаешься, если думаешь, что одни лишь воспоминания о прошлом могут тебя сломить, — продолжил Ичиро, и в его голосе вновь прорезались стальные нотки. — Прошлое – это всего лишь инструмент, Нил. Инструмент, который можно использовать в разных целях. И я намерен использовать его для того, чтобы заставить тебя подчиниться.       Он сделал шаг вперёд, оказавшись прямо перед Нилом. Его лицо было непроницаемым, словно маска.       — Твоя мать, — произнёс он, медленно и отчётливо, — была слабой, зависимой, никчёмной проституткой. Она испортила тебе жизнь, Нил. Она украла у тебя будущее. И ты должен быть благодарен нам за то, что мы даём тебе шанс на лучшую жизнь.        Нил вздрогнул, словно от удара. Эти слова были словно яд, проникший прямо в сердце. Он попытался что-то сказать, но горло перехватило спазмом.       Приблизившись вплотную, Ичиро зашептал прямо в ухо, и его слова, словно ледяные иглы, вонзились в самое сердце, обжигая болью и страхом.       — Ты можешь продолжать сопротивляться, Нил, — прошептал он, и в его голосе слышалось едва уловимое торжество. — Ты можешь продолжать играть в героя. Но знай одно: чем дольше ты будешь упрямиться, тем больнее тебе будет.       Он сделал короткую паузу, словно давая Нилу время осознать всю глубину его слов.       — И тем больнее будет тем, кто тебе дорог. Кажется, этот сезон у Лисов идёт весьма неплохо, я прав?       Ухмылка Ичиро стала ещё более мерзкой и самодовольной. Он наслаждался моментом, смаковал каждое слово, ощущая свою власть над Нилом.       — Но как долго продлится ваш успех, если, например, твой друг Аарон… ну, не знаю… сломает ногу? Уверен, что с гипсом он не сможет далеко убежать.       Угроза, завуалированная под небрежным предположением, прозвучала как приговор. Нил похолодел, словно его окатили ледяной водой. Аарон… Они угрожают Аарону.       Игнорируя Ичиро, он упрямо поднял взгляд и устремил его прямо в глаза Эндрю Миньярду. Он не ждал от него сочувствия, не ждал поддержки, он просто хотел увидеть, что тот чувствует, услышав угрозу в сторону его брата. Он хотел понять, насколько серьёзен Ичиро, насколько реальна опасность, нависшая над ними. Нил не мог поверить, что Эндрю позволит причинить боль брату.        Секунда тянулась, как вечность. Эндрю сохранял непроницаемое выражение лица, но Нил, наученный горьким опытом, умел читать между строк, умел видеть то, что скрыто за маской безразличия. И он увидел. На мгновение, лишь на краткий миг, в глубине его тёплых, ореховых глаз промелькнул страх. Не за себя – за Аарона. Он бегло посмотрел на своего босса, оценивая возможную угрозу и вновь вернул взгляд на Нила.        Сердце Нила забилось с бешеной скоростью. Неужели Эндрю вот так просто позволит искалечить собственного брата? Он действительно готов пойти на всё ради Мориямы?       Ичиро отстранился и посмотрел на Нила с холодной, расчётливой улыбкой. Он знал, что попал в цель. Он видел страх в его глазах, видел колебание в его душе.       — Так что, Нил? Ты готов сделать правильный выбор? Или ты предпочитаешь пойти по стопам своей матери? Поверь, Нил, я умею обставлять «несчастные случаи».       Шёпот Ичиро расползался, словно ядовитый туман, проникая в каждую клетку тела, отравляя разум и душу. Спокойный тон, уверенность в голосе, расчётливый взгляд – всё это давило, парализовывало волю, заставляло отступить остатки надежды. Он был готов на всё: переступить через любые моральные принципы, разрушить жизни невинных людей, лишь бы достичь своей цели.       Но Нил не собирался сдаваться. Ярость, клокотавшая в его груди, сожгла остатки страха, даруя ему силу и решимость.       — Идите к чёрту! Все вы! — выплюнул он, словно проклятие, и устремил свой взгляд, полный ненависти и презрения, прямо в глаза Эндрю Миньярду.       Их взгляды встретились, скрестились, словно два клинка в смертельной схватке. Нил видел в его глазах смятение, боль, страх… И понял. Эндрю знал. Он знал, что Ичиро не блефует. Он знал, что Аарону угрожает реальная опасность.       Именно это знание придало Нилу сил. Он увидел его слабость, увидел его страх, и это дало ему преимущество. Он знал, что сможет достучаться до него, сможет перетянуть на свою сторону.       — Предатель! — выкрикнул Нил, вкладывая в это слово всю свою боль и обиду. — Он ведь до сих пор надеется!       Удар достиг цели. Эндрю вздрогнул, словно от пощёчины. Маска безразличия на его лице треснула, и в некогда безэмоциональных глазах промелькнула такая глубокая, такая невыносимая боль, что Нил на себе ощутил её отголоски. Боль предательства, боль потери, боль отчаяния. Он предал Аарона, предал самого себя, и теперь ему придется жить с этим грузом до конца своих дней, ведь он уверен, что Аарон никогда его не простит.       Тишина, воцарившаяся в трейлере, была звенящей, словно натянутая струна, готовая в любой момент лопнуть. Нил чувствовал, как изменилась атмосфера, как пошатнулась уверенность Ичиро. Он видел замешательство на лице Рико, его злобный взгляд, полный ненависти на несговорчивость Нила.       — Что ж, моё дело было предложить. Рико, — тихо произнёс Ичиро, не отрывая взгляда от Нила. — Убедись, что наш гость чувствует себя комфортно. Он здесь надолго. И напомни ему о правилах хорошего тона.       Рико осклабился, предвкушая грядущее развлечение. Он медленно двинулся к Нилу, сжимая в руке клюшку. В его глазах плясали искры садистской радости.       Нил похолодел. Он знал, что сейчас произойдёт что-то ужасное. Он знал, что ему придётся выдержать нечеловеческую боль. Но он не закричит, не удовлетворит садистские наклонности присутствующих.        В душной тишине трейлера, казалось, застыло само время. Нил, связанный и униженный, ощущал себя загнанным зверем, окружённым хищниками. Но внезапно… внезапно эта гнетущая тишина была разорвана голосом, которого он меньше всего ожидал услышать.       — Не трогай его!       Словно удар грома среди ясного неба, эти слова прозвучали твёрдо, безапелляционно, ломая привычный порядок вещей, разрушая тщательно выстроенный план.       Ичиро, словно змея, замер перед броском. Лёгкое удивление скользнуло по его аристократическому лицу, но в глубине тёмных глаз уже плескалась опасная ярость.       — Прости, Эндрю, — произнёс он бархатным голосом, в котором, однако, отчётливо слышалась угроза, — Я не расслышал. Что ты сказал?       В ответ Эндрю, словно пробудившись от долгого сна, расправил плечи и взглянул прямо в глаза Ичиро. В его карих, обычно пустых и холодных, глазах теперь горел странный огонь – огонь решимости, смешанный с отчаянием.       — Я сказал не трогать его, — повторил он, и в этот раз его голос звучал громче, увереннее, словно он сбрасывал с себя оковы многолетнего подчинения.       Напряжение в крохотном трейлере достигло критической отметки. Казалось, что даже воздух загустел, наэлектризованный яростью и тревогой. Нил, словно прикованный к месту, не мог отвести взгляда от Эндрю. Что происходит? Зачем он это делает? И что это – искренний порыв или часть какой-то сложной, непонятной игры?       — Ты переходишь черту, Эндрю, — прошептал он, и в его голосе слышалось нескрываемое предупреждение.       Но Эндрю не дрогнул. Он стоял неподвижно, словно изваяние, готовый принять любой удар.       — Хозяин, — внезапно произнёс Эндрю, — Я прошу лишь не трогать его Рико. Позвольте мне… заняться им.       Он произнёс эти слова, не поднимая глаз, не смея взглянуть на Нила. Он чувствовал на себе его испепеляющий взгляд, его требование объяснений, его отчаянную мольбу о правде. Но он не мог. Ему было стыдно, страшно, и он не знал, как объяснить свои действия.       Сердце Нила бешено колотилось. Он не понимал, что происходит. Предательство? Игра? Или что-то ещё?        — Ичиро, нет! Ты обещал мне! — Рико резко повернул голову в сторону брата, дожидаясь объяснений.       Ичиро, словно опытный дрессировщик, усмехнулся, успокаивающе положив руку на плечо взбешённого Рико.       — Рико, мой ненасытный мясник, – промурлыкал он, словно убаюкивая дикого зверя. — Я знаю, как ты любишь подобные «разговоры», но нужно иногда делиться. Эндрю знает, что делает.        Рико, словно сдерживаемый цепью зверь, недовольно заворчал, окинув Нила злобным взглядом. Ичиро же продолжал наблюдать за Нилом, выжидая.       Но внезапно всё изменилось. В один миг, словно по щелчку пальцев, нарушив зловещее ожидание, Эндрю сделал шаг вперёд. Медленно, не отрывая взгляда от Нила, он отделился от Ичиро и Рико, словно выбирая другую сторону, другой путь.       И с каждым его шагом напряжение в трейлере нарастало, словно перед грозой. Нил чувствовал, как холодок ползёт по спине, как сжимается сердце, предчувствуя неминуемую опасность.       Эндрю остановился прямо перед ним, словно призрак, возникший из тьмы. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах плясали опасные огоньки. И тогда Нил увидел его – узкий, блестящий клинок, скользнувший из кармана Эндрю, словно змеиный язык.       Нож. Простое орудие убийства в руках хладнокровного психопата.       Сердце Нила пропустило удар. Время словно замерло. Он смотрел на Эндрю, не в силах оторваться, загипнотизированный блеском стали, заворожённый бездной, таящейся в его глазах.       Эндрю наклонился к Нилу, и его голос, тихий, но смертоносный, прозвучал словно приговор:       — Восемь точек, Натаниэль. Гортань, позвоночник, печень, сонная артерия, подвздошная вена, почки, сердце… Какую выберешь?       Последнее, что коснулось сознания Нила, был звук захлопывающейся двери трейлера, грубый и резкий, словно захлопывающийся капкан. А затем – вспышка боли, ослепительная и всепоглощающая. Лезвие, скользнувшее по скуле, стало чертой, разделившей его жизнь на "до" и "после". Маятник качнулся, обратный отсчёт начался.