Tell me the truth

      Последующая неделя тянулась болезненно долго. Каждый день поглощал Эндрю, принося с собой шторм угнетающих мыслей, которые завладели его разумом, превращая каждое мгновение в испытание. Казалось, что голова Эндрю взорвётся от того, как много ему пришлось думать за последние дни. Несмотря на это, Миньярд до сих пор не приступил к выполнению приказа Ичиро, задания, от одной лишь мысли о котором по телу пробегала дрожь.        Эндрю заставлял себя думать, но разум его боролся, как раненый зверь, пытающийся убежать от угрозы. Он понимал, что страх — это слабость, однако с каждым проходящим днем он все больше погружался в пучину беспокойства. Картинки множились, а образы Ичиро с его хладнокровным взглядом и ледяным голосом возникали в воображении, словно натянутые струны, готовые разорваться от давления.       Каждый вечер он смотрел в темное окно, видя свое отражение — уставшее лицо с тенью недовольства. "Что же мне делать?" — спрашивал он себя снова и снова, терзая свою душу. Под давлением судьбы он не мог решить, что важнее: верность себе или страх перед Мориямой, который заполнил его сердце.       Каждый новый день становился испытанием на прочность. Эндрю был в ловушке собственных мыслей, и их громкий шёпот, казалось, угрожал поглотить его целиком. Но в том невыносимом гнетущем состоянии начала пробиваться крошечная искра решимости. Он знал, что, если не примет решение, его жизнь так и останется висеть между страхом и долгом, не позволяя ему ни жить, ни дышать.       Даже сейчас, расположившись в самом конце класса криминологии, Эндрю тонул в собственных мыслях, пропуская мимо ушей слова профессора. Всё вокруг казалось таким мелочным и незначительным, в то время как он буквально умирал от распираемых эмоций и противоречий. Хотелось закрыться ото всех, потеряться, уехать как можно дальше и больше никого не видеть.       Эндрю устал. Он больше не мог выносить груз ответственности за чужие жизни, который на него взвалили, насильно приняв в семью. С самого начала он старался абстрагироваться и воспринимать свою работу как способ выживания, жил по принципу «либо я, либо они». Он старался исполнять задания качественно и филигранно: никогда не попадался стражам закона, был верен, исполнителен и всегда укладывался в сроки, без лишних вопросов пачкая руки в крови, лжи и предательствах. Он ждал и надеялся, что совсем скоро Морияма найдет кого-то, кто превзойдет блондина и тогда он будет свободен. Вот только время идёт, а Эндрю до сих пор остаётся верным псом якудзы, прикрывая его спину и защищая от «грязи». Все эти годы он только и делал, что обеспечивал комфорт и безопасность Мориямы. Тихо и без свидетелей, стараясь обеспечить лучшую жизнь. Не для себя.       Аарон, его брат-близнец, сейчас обитал в Пальметто, играя за команду «Лисов». Эндрю не знает, как так вышло, что они, всегда неразлучные, оказались по разные стороны баррикад на такое длительное время. Он скучал. Его плоть и кровь, единственный его родственник, сейчас был недостижим и далек. Это было ещё одним пунктом соглашения между Эндрю и Ичиро: любое общение братьев прекращалось с момента вступления Эндрю в семью во избежании рисков. В первую очередь — для Ичиро, ведь кому как не ему знать, что может сделать человек ради своей семьи.        Аарон не принял его выбор. Он до сих пор не знал, почему Эндрю не поступил с ним в Пальметто, почему он оставил его одного в новом городе, незнакомом университете и с чужими людьми. Обида плотно засела в сердце Аарона, и он сам решил оборвать общение с братом, даже не догадываясь, что все те жертвы, на которые шёл и до сих пор идёт Эндрю, были ради него.        Уйдя в свои мысли, Эндрю не сразу почувствовал, как кто-то с силой пихает его в плечо. Он медленно повернул голову и всмотрелся в лицо Жана, выгибая бровь.       — Ты на удивление задумчив сегодня. Что тебя тревожит? — как всегда любезный и чересчур культурный. Даже его речь демонстрировала высшую степень интеллигентности, коей Эндрю никогда не мог похвастаться.        Миньярд задумался. Он определенно точно не мог поделиться своими переживаниями и сомнениями. Информация о сыне Веснински не должна просочиться дальше кабинета Мориямы. Но держать в себе этот груз с каждой минутой становится всё тяжелее.        Эндрю чувствовал, как буря снова начала нарастать внутри него. Каждый удар сердца напоминал о том, что он не один — у него есть брат, который страдает так же, как и он. И похищение Нила Джостена, сокомандника Аарона, сделает пропасть между ними ещё более непреодолимой. Но как объяснить это Жану? Как рассказать о своей борьбе? Слова застревали в горле, не позволяя им вырваться наружу, и Эндрю, стиснув челюсти, с мольбой глядел в глаза друга, пытаясь найти хоть каплю понимания в этом мире лжи и предательства.       — Не спрашивай, я не могу рассказать. Это дела семьи, — Миньярд постарался скрыть все эмоции, которые секунду назад отражались на его лице. Бесполезная и совершенно бессмысленная попытка. Жан прекрасно видел внутренние метания сокомандника и от всего сердца хотел помочь. Каждый из них был сломлен по-своему, у каждого был свой метод борьбы с кошмарами прошлого, и никто не любил, когда в их душу пытались залезть и излечить неизлечимое. Однако всё равно пытались, надеясь, что хотя бы один из них сможет забыть все те ужасы, которые им пришлось пережить. Они были едины в своих травмах и понимали друг друга как никто другой.       Между ними витала атмосфера неизбежности и понимания. Эндрю знал, как уходить в тень своей жестокости, как грубить, метать слова, подобные шипам роз, пытаясь оттолкнуть Жана — не потому, что хотел, а потому, что боялся. Он боялся, что раскрытие внутренних демонов приведет к катастрофе, что если Жан узнает, кто он на самом деле, то отвернётся, а это было бы хуже смерти.       Моро не был частью семьи, не знал о зловещих тенях, покрывающих прошлое Миньярда. Прямо сейчас Эндрю не мог думать о своих травмах. Он видел только медноволосого парня из Пальметто, который совсем скоро станет ещё одной душой, пострадавшей от рук Эндрю. В его глазах горел огонь ненависти: на свою жизнь, на судьбу и несправедливость, сопровождающую Эндрю всю его жизнь.        — Я и не просил рассказывать мне детали. Выговорись, станет легче, — в этом был весь Жан: он никогда не задавал лишних вопросов, просто был рядом и старался поддерживать. Только Моро видел Эндрю в самом уязвимом состоянии. И это напрягало. До определенного момента. Увидев Жана в точно таком же состоянии, Эндрю понял, что он не один, что в его окружении есть люди, которые поймут его. Не просто скажут, что понимают и попытаются посочувствовать, дабы показаться заинтересованными, лелея в голове мысли о том, что после подобной поддержки им перепадёт хоть капля благосклонности, а действительно понимают. Чувствуют твою боль и пытаются её облегчить, так как не понаслышке знают, каково это.        Эндрю тяжело выдохнул. Он очень хотел выговориться, но не знал, как это сделать так, чтобы не сболтнуть лишнего, что невольно сделало бы Жана частью преступления.        — Ты когда-нибудь ощущал такую безысходность, от которой мозг разрывается на сотни частей, а тело напрягается так, что иногда кажется будто лопнет от напряжения? Тебе когда-нибудь приходилось идти против себя: своих взглядов, принципов и представлений? — Эндрю устремил пустой взгляд на профессора. Тот не торопясь вещал про психологический портрет преступника, стараясь завлекать студентов в тему и до последнего лелея надежду увидеть заинтересованность. Он рукоплескал, менял интонацию голоса и указывал на особо важные моменты. Всё было напрасно, но профессор не отступал. Эндрю задумался. Он не хочет быть как преподаватель, не хочет стучаться в закрытую дверь и не слышать ответа с другой стороны.       — Да. На оба твоих вопроса. И знаешь, я не тот человек, который может раздавать советы, поскольку сам всегда поступаю по велению сердца. В нашем мире, где всё временно и зыбко, помни лишь одно: ты – единственная константа, единственная непоколебимая истина, в которую ты должен верить. Никогда не теряй себя. Твоя жизнь — это самый драгоценный дар, который у тебя есть.       Эти слова, произнесённые с легкой дрожью, заполнили пространство между ними теплом, позволяя Эндрю немного расслабиться. На лице Жана возникло выражение глубокого понимания; он осознавал, как трудно открываться, как сложно показывать свои слабости. Но в его глазах горел огонёк надежды, призывающий Эндрю продолжать, словно они стояли на пороге чего-то значительного, какого-то важного признания.       — Знаешь, иногда мне кажется, что мир вокруг — это шахматная доска, а мы лишь безвольные пешки. В конце концов, такие, как я, часто оказываются разменной фигурой, которую не жалко пожертвовать ради более сильной — тихо произнёс Эндрю, подавляя волнение, которое пробирало его до глубины души. — Я не хочу быть пешкой, лишённой свободы, но не знаю, как разыграть эту партию.       — Каждый наш ход — это риск. Мы не знаем, сыграет ли наша ставка, но всё равно обязаны принимать решения, даже если заранее понимаем их ничтожность.       Эндрю не знал, как так выходило, что Жан без слов понимал его. Всего лишь взглянув на человека, он читал его как раскрытую книгу, обнажая все переживания и волнения. Миньярду никогда не удавалось скрыть что-либо от Моро. Он всегда обо всём догадывался.       — Мистер Моро, вы можете занять моё место, если вам есть что сказать, — профессор всё-таки обратил на них внимание. Жан принял максимально невозмутимый вид, отрицательно покачал головой и демонстративно взял в руки ручку, делая вид, что записывает каждое слово преподавателя. Удовлетворившись немым ответом Моро, профессор продолжил.        Остаток занятия прошёл в абсолютной тишине. Жан молчал, но его взгляд прямо-таки прожигал Эндрю. Он ждал от него реакции, хоть какой-нибудь. Моро было важно удостовериться, что его слова всё-таки дошли до адресата и проросли, дав свои плоды. Миньярд продолжал невозмутимо смотреть вперед, не обращая внимания на друга. Он был благодарен Жану, ведь тот, как и всегда, навёл Эндрю на решение, собирая разрозненные кусочки головоломки в единый пазл. Да, возможно, исполнив то, что сейчас медленно вырисовывалось в голове блондина, Миньярд возненавидит себя на всю жизнь. Вот только выбора не было. В голове Эндрю, словно мантра, прозвучало: «Либо я, либо он».

***

      Несмотря на стремительно приближающиеся сумерки, стадион Пальметто пестрил оранжевыми, красными и золотыми цветами, предвещая скорое начало противостояния между двумя командами – «Лисами» Пальметто и «Троянцами» Южной Калифорнии. Вокруг царили суматоха и возбуждение; фанаты толпились и выкрикивали поддерживающие кричалки. Маскоты расхаживали по трибунам, поднимая и без того хорошее настроение болельщиков, в то время как команды готовились к выходу на поле. Даже собирающиеся тучи на ещё недавно безоблачном небе не смогли испортить этот день.        В этот момент казалось, что весь мир сосредоточился вокруг этого поля, где должны были пересечься судьбы игроков и мечты фанатов. Арена дышала ожиданием, и каждый зритель ощущал нарастающее напряжение, словно сама земля ждала, когда произойдет что-то грандиозное.        Запах попкорна и терпкого кофе смешивался с атмосферой адреналина, создавая уникальный коктейль чувств. Публика заполняла трибуны до краев, зажигая огни на своих мобильных телефонах, подобно звездам на ночном небосводе. Громогласные рёвы гудков, криков и барабанов погрузили стадион в настоящий хаос, объединяющий всех присутствующих в одном – любви к экси.        В раздевалках команд творился настоящий хаос. Волнение и предвкушение игры так и искрили в воздухе. Спортсмены заканчивали последние приготовления перед выходом на поле, готовые принять восторженные крики и овации болельщиков.        Аарон неспешно обматывал ручку клюшки изолентой, его затравленный взгляд скользил по лицам сокомандников. Они были полны энтузиазма, их возбуждение передавалось друг другу, словно искры, разжигая огонь командного духа. Один лишь Аарон оставался в стороне, не ощущая общего настроения. Исход игры не волновал его: даже в случае проигрыша впереди маячила встреча с «Воронами». Мысль о предстоящем матче с Эндрю угнетала его, оставляя чувство безысходности. Обида по-прежнему грызла изнутри, угрожая разрушить все его внутренние устои.        Он не знал, чего желает больше: встречи с братом или продолжения бегства от него, надеясь сохранить хотя бы осколок своего сердца. Прошло почти три года с тех пор, как они виделись в последний раз. Не на поле, как соперники, а как братья, на нейтральной территории. Аарон не имел представления о том, как изменился Эндрю, хорошо ли ему сейчас, есть ли у него кто-то рядом или же он и вовсе остался прежним. Эта неопределенность угнетала его еще сильнее. Мысль о том, что Эндрю мог быть счастлив без него, вызывала в Аароне бурю эмоций — обида и зависть смешивались с горечью утраты.       Погружённый в свои размышления, он не заметил, как команда покинула раздевалку. Лишь когда Аарон поднялся со скамьи, взъерошил волосы и собрался покинуть помещение, до него донёсся еле слышный звук — покашливание из душевых. Он резко обернулся и увидел Нила, который, опираясь на дверной косяк, смотрел на него с лёгким беспокойством.       — Ты готов? — спросил Нил, его голос звучал тихо, но уверенно.       Аарон вздохнул, стараясь собрать мысли в кучу. Он понимал, что Нил был прав — пора выходить на поле. Но в его душе бушевала буря, готовая в любой момент спустить установившееся в душе Аарона равнодушие.        — Знаешь, — начал он, и голос дрогнул, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть, — иногда… иногда мне кажется, что я просто не готов к этому.       Он подошёл ближе, и Нил увидел в его глазах отражение собственной измученной души. Там плескались усталость, разочарование и страх, густая смесь, знакомая до боли.       — Я не понимаю, — прошептал он, словно боясь спугнуть собственную мысль, — зачем продолжаю лелеять эту надежду, отдавать всего себя, без остатка, на этом проклятом поле… чтобы дотянуться до Воронов.       Он остановился, словно наткнулся на невидимую стену, и поднял взгляд, полный муки.       — Они — птицы высокого полета, — тихо произнёс он, и в голосе зазвучала горечь, — а я… я всего лишь жалкий лис, скрывающийся в темноте норы.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и болезненные. Нил молчал, переваривая их. Он видел в этом человеке себя, свои собственные страхи и сомнения, которые он так отчаянно пытался похоронить под слоем цинизма и безразличия. Он знал, что такое чувствовать себя недостойным, жалким, обречённым на поражение.       — Но лисы умеют выживать, — прошептал Нил, нарушая тишину. Его голос был тихим, но твёрдым, словно сталь. — Мы прячемся, выжидаем, выслеживаем свою добычу. И когда приходит время – наносим удар, который никто не ждёт.       Он подошёл ближе и коснулся его плеча.       — Ты не жалкий лис, — сказал Нил, глядя ему прямо в глаза. — Ты – часть стаи. И вместе мы сможем одолеть даже Воронов. Просто поверь в это. Просто поверь в себя. Потому что я в тебя верю. И вся команда тоже. Я уверен, что Эндрю тоже верит и гордится.        Аарон буквально захлебнулся воспоминанием из прошлого. Он не хотел повторения, не хотел быть тем Аароном, разбитым и сломленным. Он знал, что Нил искренен и готов прийти на помощь, вот только он никогда не сможет заменить ему брата, каким бы хорошим другом не являлся.        — Спасибо, Нил. За всё. Я просто... не знаю, как справиться с этим.        Нил мягко обхватил плечи Аарона двумя руками, слегка сжимая, и настойчиво, с нажимом посмотрел в глаза друга.        Аарон кивнул и почувствовал, как внутри него начинает пробуждаться решимость. Он сделал шаг к выходу и остановился на мгновение.       — А знаешь, ты прав. Давай прямо сейчас выйдем на это поле и размажем Троянцев по площадке. Мы выиграем и сразимся с Воронами. Может быть, встреча с Эндрю — это то, что мне нужно для того, чтобы наконец отпустить прошлое.        С этими словами он вышел из раздевалки навстречу команде и предстоящей игре, готовый столкнуться с судьбой и своими страхами лицом к лицу.

***

      Звонкий рёв гудка прокатился по полю, ознаменовав долгожданное начало игры. Две команды столкнулись в схватке, отдавая все силы ради победы. Каждое движение, каждый взмах клюшки внезапно обрели особую значимость, ведь ни один из игроков не намеревался уходить с площадки в роли проигравшего. Это не тренировка и не обычное дурачество в перерывах между занятиями. Здесь главенствует мастерство и удача, которая улыбнётся лишь одной команде, оставив вторую в аутсайдерах.        Радостные возбужденные крики болельщиков перемешивались с агрессивными ругательствами игроков, накрывавшими поле подобно грозовым тучам, что придавало игре особую динамику. Казалось, что каждый из присутствующих и не жил вовсе до этой игры, а лишь пребывал в своей серой оболочке, вынужденный жить согласно установленным правилам поведения общества. И только здесь маски были сброшены, каждый из присутствующих принимал своё истинное обличие, не стесняясь быть осуждённым или неправильно понятым окружающими. Именно поэтому каждая игра проходила под полнейший аншлаг.        Чисто-голубое небо постепенно чернело, тьма надвигающихся туч безжалостно поглощала свет, окрашивая всё в темно-серый. От надвигающейся грозы воздух густел, наэлектризовывался, сжимаясь на поле, и становилось нечем дышать.  Секунда — и дождевые капли начали срываться с налетевших за мгновение грузных туч. Сначала небольшой, дождь все разгонялся, непробиваемой стеной накрывая стадион, а тяжелые капли увеличивали интенсивность. Тени залегли на стадионе, погружая трибуны в полумрак, крики людей заглушил ливень, а ветер, беззаботно гуляющий до начала дождя, усилился, ледяными порывами залезая под одежду.       Нил дышит тяжело: каждый подъём грудной клетки требует от него немалых усилий. Легкие горят огнём, а тело утопает в липком обжигающем поту. Он устало поднимает глаза на табло, прикрывая глаза ладонью, скрываясь от хлёстких дождевых капель, и выдыхает – Лисы оторвались от Троянцев на 2 очка.        Он позволяет себе на несколько секунд перевести дыхание, пока не замечает бегущего в его сторону Кевина, который замахнулся клюшкой для броска. Нил реагирует молниеносно – его руки инстинктивно приподнимают клюшку и ловят летящий мяч. Ноги тут же срываются на бег, ведомые азартом и жаждой забросить ещё один мяч, тем самым приравнивая шансы противника на отыгрыш к нулю. Адреналин кипит в крови, ни капли не остужаемый дождем, раззадоривая и вселяя уверенность в собственные силы. Подгоняемый двумя троянцами, стремительно надвигающимися к нему сзади, Нил приближался к воротам и стоящему в них вратарю. Тот расставил полусогнутые в коленях ноги по ширине плеч, переминаясь и готовясь словить мяч. В уголках губ Нила мелькнула ядовитая усмешка. Глупец. Он думал, что сможет его обыграть. Он не понимал, что Нила невозможно остановить. Он был самой яростью, огнем, вырывающимся на свободу. Он был лисом, готовым разорвать добычу в клочья.       В тот самый миг, когда над воротами зажёгся яркий красный огонёк, а оглушающий сигнал пронёсся по полю, трибуны словно проснулись ото сна, взрываясь криками восторга. Зрители стремительно подскочили со своих мест, словно единое целое, поглощённые многообразием эмоций — радостью, адреналином, возбуждением. Чувства затопили их, подобно бурному горному ручью, отводя на задний план рациональность.        Нил с глубоким вздохом, полным усталости и лёгкой тревоги, подставил лицо под дождевые струи. Капли оседали на его покрасневшем от бега лице, неспеша стекали вниз, как будто с опаской нарушая ту волшебную атмосферу, которая окружала его в этот момент.       Необузданный восторг распирал Нила изнутри, клокотал в крови, обжигал каждый нерв. Ему казалось, что в этот миг он держит в руках весь мир. Буквально за несколько мгновений он в полной мере ощутил, как выпрыгнул из моря серых будней на сверкающую поверхность славы.       Где-то на периферии этого торжествующего момента, сквозь звон радости и монотонный гул дождя, прорезался резкий, отчаянный треск. Вратарь троянцев – сломленный, раздавленный – больше не мог сдерживать переполнявшие его чувства. Его клюшка, последнее оружие, последняя надежда, с треском разлетелась на куски под беспощадным давлением сжатых в ярости рук. Бедолага. Из-за него Троянцы сегодня проиграют. И он, кажется, уже вкусил горечь этого поражения.       Внезапно чьи-то мощные руки обвили Нила со спины, отрывая от земли. Он сразу узнал Мэта – только этот добродушный гигант мог так легко, играючи, поднять любого из них. Его дыхание, теплое и влажное, опаляло ухо, смешиваясь с ликующими криками набежавших Лисов. Дэн, в порыве восторга, отбросила клюшку на землю и восторженно хлопала в ладоши. Кевин, увидев, что Мэт опускает Нила на землю, дружески, хотя и немного неловко, похлопал его по плечу, вкладывая в этот жест всю свою поддержку и благодарность за решающий мяч.       Взгляд Нила был полон голодного предвкушения. Он поймал ободряющие взгляды товарищей по команде – измученные, но полные решимости лица, горящие тем же огнём победы. Силы были на исходе, каждый мускул кричал от усталости, но эмоции полыхали как никогда ярко, разгоняя тьму сомнений и страха. Осталось всего четыре минуты. Четыре минуты до триумфа. Четыре минуты, чтобы удержать этот хрупкий, завоёванный с таким трудом, мир в своих руках. И они, Лисы, сделают это. Они выгрызут эту победу зубами. Они выстоят.       Но мгновение эйфории схлынуло так же быстро, как и нахлынуло. Тренер Ваймак, словно грозовая туча, надвигался на них, рассекая ликующую толпу своим суровым взглядом. В его глазах не было и намека на радость, только стальная решимость и невысказанное предупреждение.       – Все на свои места! – рявкнул он, перекрывая шум трибун. – Четыре минуты! Не расслабляться ни на секунду! Джостен, не вздумай геройствовать! Играй умно, держи мяч, тяни время! Кевин, играй в тандеме с Нилом!       Его слова, словно холодный душ, отрезвили их, вернув с небес на грешную землю. Они знали, что Ваймак прав. Победа ещё не была в их руках. Четыре минуты – это целая вечность, когда на кону стоит нечто ценное. Для Нила эта победа была необходима как воздух. Он делал это не только для себя, но и для Аарона. В большей степени для Аарона.        Нил оглядел свою команду. Измученные, но не сломленные, они стояли плечом к плечу, готовые к последнему рывку. В их глазах он увидел отражение собственной решимости, собственной ярости, собственной жажды победы. Он улыбнулся им, не улыбкой самодовольства, а улыбкой уверенности.        — Помните, ради чего мы здесь, — сказала Дэн, и её голос прозвучал твердо и уверенно. — Ради себя, ради команды, ради того, чтобы доказать всем, что мы чего-то стоим. Четыре минуты. Это все, что нас отделяет от победы. Четыре минуты ада. Но мы его выдержим. Вместе.       Нил повернулся к полю и сделал глубокий вдох, впуская в себя запах дождя, пота и адреналина. Впереди их ждали четыре минуты, наполненные болью, страхом и отчаянием. Но они были готовы. Они были Лисами. И они не отступят.       Свисток пронзил воздух, и игра продолжилась. Мяч снова оказался в руках Нила, и на него тут же набросились Троянцы, словно голодные волки на добычу. Он увернулся от одного, отбил атаку другого, держа мяч словно самое драгоценное сокровище. Время тянулось мучительно медленно, каждая секунда казалась вечностью.       Троянцы наседали, как никогда раньше, чувствуя, что теряют свой шанс. Они били, толкали, пытались вырвать мяч любыми способами. Но Нил держался. Он знал, что должен выдержать. Он знал, что команда на него рассчитывает.       Дэн, как и обещала, прикрывала его, словно верный телохранитель, не давая троянцам подойти слишком близко. Кевин, словно скала, стоял перед воротами, не позволяя противникам даже приблизиться к ним. Мэт поддерживал боевой дух команды, подбадривая и воодушевляя их своими криками.       И, наконец, прозвучал долгожданный финальный свисток. Тишина. Мгновение оглушительной тишины, словно все замерло в ожидании. А потом – взрыв. Ликующие крики, объятия, слезы радости. Они сделали это. Они победили.       Лисы, измученные, еле живые, но счастливые, стояли посреди поля, обнявшись, словно одна большая семья. Они выстояли. Они были командой.       Но прежде чем победа успела опьянить до конца, прежде чем они смогли в полной мере насладиться моментом триумфа, случилось нечто неожиданное. Внезапно, словно по щелчку пальцев, свет на поле погас. Все погрузилось в кромешную тьму.       Крики стихли, сменившись растерянным бормотанием и испуганными возгласами. В хаосе и неразберихе послышались спотыкающиеся шаги, чьи-то окрики, и гулкое эхо, усиливаемое темнотой.       — Что, чёрт возьми, случилось? — прокричал Кевин, его голос звучал напряжённо.       — Генератор, наверное, вырубился, — ответил Ваймак, его тон был спокойным, но в нем чувствовалась настороженность. — Всем оставаться на местах! Не разбредаться!       Адреналин, ещё недавно бурливший в венах, словно раскалённое пламя, мгновенно остыл, сменившись ледяным ужасом. Эта тьма была не просто отсутствием света, она казалась неестественной, всепоглощающей, словно живая сущность. Она давила на плечи, душила страхом.        Внутри Нила заголосили инстинкты, отточенные годами жизни на острие ножа, в постоянной борьбе за выживание. Он знал, чувствовал, что что-то не так, что внезапное отключение света – не банальная случайность, а предвестник чего-то страшного, неизбежного.       — Я пойду посмотрю, что там с генератором, — проговорил Нил, стараясь удержать дрожь в голосе, выдать хоть толику уверенности. — Нужно узнать, когда включат свет.       И, стараясь не потерять ориентацию в непроглядной темноте, он двинулся в сторону раздевалок навстречу тьме. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как леденящая душу хватка обожгла его шею. Чья-то рука, сильная и безжалостная, сомкнулась на горле, перекрывая дыхание, лишая всякой надежды на спасение.       Резкий, болезненный рывок – словно стальной капкан сомкнулся на горле, лишая воздуха, жизни. Чья-то чужая, безжалостная рука сжала шею, перекрывая кислород, превращая каждый вдох в агонию. Паника, ледяной волной, захлестнула сознание. Нил попытался вырваться, забился в руках невидимого врага, но захват был слишком крепок, хватка – стальной. Силы, и без того истощенные игрой, таяли с каждой секундой.       В ушах зазвенело, словно тысячи колоколов ударили враз, оглушая и дезориентируя. Перед глазами, в багровой пелене, плясали чёрные точки, предвестники неминуемой темноты. Он попытался закричать, позвать на помощь, но из пережатого горла вырвался лишь хрип, жалкий, беспомощный.       Кто-то толкал его, не церемонясь, тащил прочь, в кромешную тьму, где не было ни лиц, ни голосов, ни спасения. Прочь от тёплого света, прочь от доверительных взглядов команды, прочь от теплившейся надежды. Вперёд, в бездну, где царил лишь холод и страх.       Ужас парализовал, сковал волю, отнял возможность сопротивляться. Он чувствовал, как реальность ускользает, как сознание тонет в липкой, тягучей тьме. Что-то страшное, невообразимое происходило с ним сейчас, но он был бессилен, словно бабочка, попавшая в паутину.       Темнота сгущалась, становилась плотной, материальной, будто саван, укрывающий мир живых. Она поглощала его, втягивая в свою беспросветную бездну, где не было ни прошлого, ни будущего, только вечный мрак.       И в последний момент, когда лёгкие уже практически догорели, а сознание медленно проваливалось в небытие, он услышал тихий, зловещий шёпот, прозвучавший прямо у уха, леденящий кровь и вселяющий первобытный ужас:       — Ну здравствуй, рыжик. А я тебя уже заждался.