Локон цвета пшеницы

Сентябрь перестал быть ласковым. Для Юльки дни текли тяжелее обычного. Прежнее золото вечеров растворилось, оставив после себя лишь эхо сладких мгновений, а также мокрую серость над головой и под подошвами ботинок. Спасала только музыка, хранящаяся в заезженном плейлисте на её телефоне. В подвале под школой уже с самого утра начинал царить тихий ужас — ребята медленно наполняли раздевалку, но малышня из начальной школы и классов старше как будто вообще не умели быть тихими. А в раздевалках для старшей школы было гораздо приглушённее, здесь лишь изредка раздавались истории, рассказанные полушёпотом, короткие словечки вроде «серьёзно?» или «да ладно», смешки, похожие на чихания, хлопки по курткам, скрежет молний. У вешалок любимого ею девятого класса стояли Вольский и Симонова. Они только что пришли, потому что на их куртках ещё блестели мелкие капли от моросившего на улице дождика. Ксюша на что-то отвечала Лёше — ровно и коротко, как это ей и было свойственно. В перерывах они почти молчали. Вечная несостыковка двух разношерстных одноклассников каким-то чудом периодически превращалась в — странным образом — гармонию, до чего это было подозрительно. Вольский вечно ютился то ли сам в себе, то ли на задних планах общего хаоса их класса, напоминая постоянно сдерживаемый комок электричества, а Ксюшка — было видно, что именно сейчас — вновь не давала ему от чего-то взорваться. Ларина поймала себя на том, что улыбается… совсем чуть-чуть, чтобы никто не заметил и не спросил, чему тут радоваться. Конечно, она же вновь краем глаза отслеживала его друзей. Она подошла к крючкам своего десятого и, не раздумывая, выбрала дальний угол. Молния снова заела. Юля дёрнула сильнее — куртка распахнулась. Наконец-то. Кто-то прошёл слишком близко, задел её локтем, бросил в воздух короткое «сорри» и исчез в общем шуме так же легко, как будто его и не было. Юля вдохнула глубже. — Ларина. Юлька тут же обернулась. Какая жесть. Миша Скворцов. Шапки на нём уже не было, на куртке блестели капли — те же, что и у Вольского с Ксюшкой. Юлька боялась смотреть людям в лица, оттого и подмечала что-то, что видела на них ниже — всю область кроме лица, потому что строгих или пустых взглядов она боялась до невозможности. Вдруг она рискнула поднять на него взгляд, ровно на две секунды. Что-то вроде «скользнуть». Но Миша смотрел не в глаза — куда-то ниже, в свою привычную безопасную точку. Может, однажды он тоже страдал подобным. Или страдал им до сих пор. Юлька понятия не имела. — Да? — выдохнула она. Он помолчал секунду, будто решал, стоит ли вообще что-либо говорить. — Пакет убери, — сказал он спокойно. Юля моргнула, не сразу понимая, что именно он имеет в виду. — Что?.. — Сменка. Здесь проход. Юля резко наклонилась… Ох, да, точно. Она подтолкнула пакет ближе к стене, почти вжала его туда. Затем опомнилась, подняла его и повесила под свою куртку. Позади Вольский шумно выругался, роясь в карманах: — Да где эта хрень… И тут же — увидев Скворцова — сбавил голос, как будто автоматически решил, что при таких надо говорить чуть тише. Ну и всё. Делать здесь было больше нечего. Тем более, Мишка уже вёл себя так, будто бы её здесь и не было. Юля выбрала траекторию вдоль стены — такую, где можно было идти и никого не задевать взглядом, — и покинула раздевалку. Сверху было светлее. Коридор встречал лампами — слишком яркими для утра, потому что под этим белым светом лица казались более чужими, чем обычно, будто их внезапно вытащили из темноты и забыли дорисовать. Ларина заставила себя идти ровно, не оглядываясь на силуэты, показавшиеся знакомыми. Но взгляд всё равно тянуло туда, где висело расписание, потому что именно там происходили «случайные» встречи — оттуда почему-то всегда начиналось главное. Если не главное для людей и для Юльки, находящейся в их обществе, то тогда — главное для её тайного дневника. Случайные стечения обстоятельств, легкий взгляд, всё это всегда казалось для неё чем-то большим, чем просто «главным». Линия её истории, и обязательно — самой счастливой на свете. У окна возле расписания снова стояли они. И там был Андриянов. Он стоял боком, опираясь локтем о подоконник так, будто ему было лень держать себя вертикально. Куртка на нём была расстёгнута, он почему-то ещё не отнёс её в раздевалку или оставил себе на случай внезапного перекура. Свет из окна цеплялся за его волосы и делал их по краям почти белыми. Внутри у Юли щёлкнуло знакомое: «соберись». Но она не подошла. И, наверное, это было даже к лучшему. Она очень боялась подойти и почувствовать полную нейтральность. Или же подойти и нечаянно расколоться своей заторможенностью. Она так боялась представить себе, до чего им всем — всей его шайке — будет смешно узнать, что Юлька уже давно была в него влюблена. Лёня разговаривал с Верой. Вера держалась колко, как обычно, только сегодня колкость у неё была усталой, будто она уже с утра успела в чём-то разочароваться. К тому времени Ксюшка Симонова уже поднялась из раздевалки и стояла с ними. Читая учебник, она всё равно изредка краем глаза следила за ними, была внутри их круга. Юля сделала вид, что она их не заметила. Спокойно дошла до расписания и какое-то время стояла совсем недалеко, делая вид, что изучает расписание, хотя она сфотографировала его ещё вчера, после уроков. Она как будто делала всё возможное, чтобы попасть под их прямую линию зрения, до того сильно ей хотелось показать им, что это именно она — Ларина — их не замечает. А ещё она хотела, чтобы Соловей в очередной раз отметил её симпатичный профиль и тёплого оттенка волосы, которые он тогда так сладко оценил. И очень хотела, чтобы он заметил, что ей всё равно. Она какое-то время даже ждала их зова, потому что надеялась, что они заметят её раньше. Но нет. И Юля почувствовала: сейчас она всё-таки обернётся. Спалится сама. Не выдержит. Захочет увидеть, что её реально просто не разглядели за кучкой подошедших к расписанию учеников. Ларина повернула голову на долю секунды. Лёня по-прежнему говорил с Верой — лениво, как будто это был не разговор, а просто фон, в котором он удобно существует. Вера в своей манере бросила ему что-то резкое, а Ксюша всё так же смотрела в учебник, не вмешиваясь. И только Женька Уткин, который видимо только что подошёл, вдруг посмотрел на Юлю. Он на секунду поднял подбородок. Юля не успела ничего сделать в ответ. Даже кивнуть. Она просто не смогла понять, это Женька так здоровается или просто задумался. И первой кивнуть ему у неё не хватило бы смелости, они же были почти не знакомы. Потом прозвучал звонок. Поток учеников вдруг заспешил и распался на ручейки, чтобы течь в разные стороны. Юля пошла к своему кабинету. Не обращая внимания на одноклассников, она села на своё место. Потом всё-таки повернулась. Стёпа Корсаков уже собрал вокруг себя целую делегацию. — Блин, да ты вообще ничего не понимаешь, короче, я сейчас объясню… — он смеялся, и Юлька даже сначала не поняла, с кем именно он смеётся и кому отвечает, потому что его облепили ученики. Пришёл Миша — Юлька как бы краем глаза почувствовала его или какими-то фибрами души ощутила, потому что он почти не издавал звуков кроме какого-то тихого шелеста и полушорохов. Начался урок. Пошли задания и всякие записи на доске. Юля списывала, почти не понимая, что выводит. Слова превращались в линии, линии — в рябь. На середине урока учительница подошла к их ряду и остановилась возле Скворцова. — Миша, — сказала она, заглядывая в журнал. — Ты в конце урока на минуту останешься. Он коротко кивнул. Когда прозвенел звонок, класс опять взорвался движением. Юля собрала учебные принадлежности. К этому моменту Скворцов уже находился возле учительницы, и Ларина задержалась у парты, делая вид, что это случайно, прислушалась — но слова тонули в шуме чужих разговоров. В конце концов она пошла к выходу… В коридоре Юлька услышала за спиной: — Ларина. Она обернулась раньше, чем расслышала, кому принадлежал этот голос. — Да? Миша посмотрел не в глаза — куда-то ниже, как обычно. Вау, это был почти успех, потому что Юля второй раз за сутки рискнула взглянуть прямо в его лицо. Миша подошёл ближе. Не вплотную — он не был человеком, который давит расстоянием. Он давил точностью. — Ты вчера… — начал он и остановился. Скворцов посмотрел на неё спокойно, будто не заметил, как она побледнела. К тому моменту Юлька уже достала телефон, дабы сбавить волну лёгкого стресса, и теперь её взгляд бегал с его лица на блестящий экран. — Ты вчера оставила тетрадь. Юля не сразу поняла, что это правда её вещь — только когда увидела свой смятый уголок на обложке и маленькое пятно от ручки. — А… — она выдохнула. — Спасибо. Я… не заметила. Скворцов кивнул. Слишком спокойно для такого пустяка. — В следующий раз замечай. * * * Юля вышла из школы. Снаружи было сыро. Асфальт потемнел, налился влагой. Включив музыку в наушниках, Ларина шла почти в унисон с тут же заигравшей барабанной партией мелодии, внимательно выбирая сухие островки между лужицами. Вдруг что-то пришло ей в голову, пришлось тут же остановиться и достать телефон, проверить сообщения. Roni: хочешь новость? Roni: Виталик заходил ко мне на днях, я забыла рассказать Devo4kaSolnsa: оу, поздравляю Devo4kaSolnsa: и как оно?) Roni: странно Roni: он вроде хороший, но очень много темнит и оправдывается Devo4kaSolnsa: не поняла Roni: темнит касательно тебя, если я завожу эти темы Пауза. Марина долго печатала. Сообщение то появлялось, то исчезало. Юля зависла на тротуаре. Roni: якобы они тебя не чморят, а ведут себя обособленно, потому что вы никогда не разговаривали и поэтому они мало тебя знают Юля прочитала это, убавила громкость на телефоне — наверное, чтобы ещё лучше расслышать собственные мысли. Даже сняла наушники. Devo4kaSolnsa: понятно Roni: мне показалось, что он сам не уверен, что это правда * * * Это было её правило — никогда не признавать поражений. Не оставлять в себе дырки, не ощущать себя жертвой, не жить в состоянии потери контроля и паники в виде отчаянья. Поэтому она уговорила маму. Это заняло всего две кухонные сцены за чашкой чая с усталым «Вера, ну зачем тебе это?» и Вериным «мам, это просто по учёбе». Потом мама позвонила какой-то женщине из банка — «Света, привет, сто лет…»… Вера сидела в своей комнате, внимательно слушала обрывки их фраз через стену. Ей хотелось, чтобы мама говорила громче, но одновременно — чтобы разговор закончился быстрее. Это было страшно, но Ветлицкая всеми фибрами души старалась заглушить панику. Когда мама вернулась, она коротко объявила: — Завтра в шесть. Адрес я тебе скину. Нормально? * * * Подъезд встретил её своим стерильным дыханием. Каким-то холодным, бетонным, хотя Вера помнила, что дом был не новым, просто в воздухе здесь витал запах новой мебели, побелки с потолков и чувства, что его совсем недавно заселили. Химические ароматы «как будто свежего» ремонта пульсировали в висках, напоминая о том, что Веру здесь не особо-то и ждали, скорей всего. Ветлицкая медленно, словно против воли, поднялась по лестнице. Вот он, нужный этаж. И вот она — безликая дверь, за которой начинался другой мир. Она замерла. Подняла руку и нажала на звонок. Затем было какое-то время ожидания и звуки собственного дыхания, отдающие в голове. А потом — металлический скрежет поворачивающегося замка. Дверь открылась, в проеме стояла светловолосая женщина. — Верочка? Голос показался ей тёплым. Вера лишь кивнула, сжав челюсти. Затем она что-то промычала, даже открыла рот, но почти не запомнила, как поздоровалась. — Ой, ну проходи, проходи, дорогая! — женщина оживилась, широким жестом приглашая внутрь. — Я Света. Тётя Света, можно так. Ты совсем… взрослая стала. Мы же с твоей мамой… Господи, подумать только, сколько лет. Вера сделала нерешительный шаг через порог. Квартира обволокла её волной запахов. Не уютом в привычном смысле, а просто живым теплом чужого человеческого гнезда. Откуда-то слева донёсся тихий голос: — Мам. На пороге комнаты стоял он. В простой серой футболке, со спокойным взглядом. Домашний. Но он. Вера едва смогла нормально вздохнуть. Он отчего-то отдавал тем же ощущением, с которым ходил по школьным коридорам, был таким же собранным и ровным, но всё-таки… Вера должна была успокоиться, иначе всё бы пошло через задницу. Затем его взгляд нашел Веру — о ужас — прямой, без колебаний. — Привет, — сказал он спокойно. Тётя Света тут же вмешалась, как будто боялась паузы: — Миш, ну ты же помнишь Верочку? Мы с её мамой вместе в банке работали. Она к нам ещё тогда приходила… лет пять назад, наверное. Миша кивнул — как будто чисто ради формальности. — Вроде бы да. Вера, сглотнув, рассматривала милые родинки под его глазом, дабы не смотреть Скворцову прямо в глаза. А он посмотрел на Ветлицкую внимательнее — не дольше, а точнее. На то, вспоминает ли он вообще что-либо, что могло быть связано с ней когда-то. Вера всегда была ему знакома, не только по школе. Это ощущение — смутное, неоформленное — висело где-то на периферии сознания все эти годы, не находя объяснения. А теперь он всё понял. Может, не до конца, но понял. Спустя несколько минут Ветлицкая оказалась в его пространстве. Она тут же принялась осматриваться, пытаясь найти предметы или признаки каких-либо Мишиных увлечений, маний — интересов, короче говоря. Но комната не отдавала никакими признаками забавной личности со множеством заскоков, каким он казался ей изнутри. Вернее сказать, каким она его представляла, пользуясь своей мысленной копилкой воспоминаний или представлениями, которые больше смахивали на розовые мечты. По воле Скворцова она уселась за стол у окна, погребенный под лавиной учебников и спутанных проводов. Вера попыталась тихонько осмотреться хотя бы здесь — ну уж здесь-то точно должно было что-то быть! Но никаких постеров, никаких странных безделушек, ничего, что кричало бы «я». — Тут… — она запнулась, потом продолжила, делая вид, что опять осматривается, только уже без стеснения. — Тут, кажется, раньше по-другому было. Это было не совсем враньё и не совсем правда. На самом деле она не помнила его комнату. Она помнила ощущение себя маленькой — не потому что он был старше, а потому что он тогда почти не смотрел на неё. Был занят собой, компьютером, чем-то важным и недоступным. — Возможно, — ответил Миша безразлично. — Я особо ничего не менял. Вера медленно доставала учебник с тетрадкой. А пенал оставила дома… Тут же принялась осматривать его стол, чтобы найти ручку и спросить разрешения её взять. — Ты тогда, по-моему, Rammstein слушал. Ещё одна тупейшая попытка. Она старалась не смотреть на него, хотя постоянно подавала ему какие-то глупые знаки, делая вид, что о чём-то точно помнит. Или пытается укоротить дистанцию… Она сама не понимала, что делала. — Слушал, — сказал он спокойно. — Иногда. Вера кивнула. К слову, ей и не нужно было большего. Ей лишь хотелось понять, что картинки прошлого, изредка гуляющие в её голове, имели право на существование в реальной жизни. Ей хотелось быть убеждённой в том, что её память не галлюционировала. А потом они погрузились в алгебру. Миша объяснял с холодной точностью, без каких-либо попыток смягчить, разжевать. Он даже не улыбался в ответ на её тупые — как ей казалось — предположения. Он почти монотонно излагал материал, но иногда делал паузы, давая цифрам и буквам улечься в голове. Если Вера ошибалась, он тыкал карандашом в ошибку без комментариев, просто фиксируя несоответствие. — Ты часто к нашему классу подходишь, — бросил он вдруг, не отрываясь от слежки за её тетрадью. — Да, — откликнулась Вера, — Я с Юлей знакома. — Я видел. И всё. Тема была исчерпана. Скворцов не стал спрашивать и не стал продолжать. Ему всё это было до лампочки. И Ветлицкая еле проглотила чуть вскипевшее внутри переживание, потому что Мишка на самом деле ничего не вспомнил до конца. Не вспомнил её в детстве и, чёрт возьми, даже не собирался. С другой стороны, она хотя бы не дала ему повода думать, что он ей нравится. Она могла думать о чём-то, и это чувство принадлежало только ей. Могла перебирать какие-то факты в голове, вспоминать, анализировать, и в этом была своего рода безопасность. Это было уединённое место — в её голове — где воспоминания могли оставаться такими, какими она их хранила. Не стёртыми, не переписанными его равнодушием. * * * — Ты чего такая? — спросила Ксюша, прищурившись, когда Вера подошла ближе. — У тебя лицо… странное. Слова чуть не заставили заставили Веру замереть на полпути, будто она только сейчас вспомнила, что существует в поле чьего-то зрения. Надо было срочно перестать так светить эмоциями. — Нормальное у меня лицо. — Ты с ума сошла. — Не выдумывай. — Я не выдумываю, — Ксюша подхватила её под руку. Они двинулись в сторону рощи — по тропам, вытоптанным до голой земли. Сзади, почти не успевая за девчонками, шли Лёня Андриянов и Серёжа Миронычев. Лёня шел, засунув руки глубоко в карманы джинсов и слегка раскачиваясь на ходу, а Серёжа что-то бубнил себе под нос. — А чё вы свою Юльку гулять не зовёте? — бросил вдруг Лёня. Вера переглянулась с Ксюшей. — Это уже не важно, — сказала она. Симонова продолжала осторожно наблюдать за своей подружкой, то и дело переключаясь взглядом с мальчишек на её лицо. Ксюша знала Ветлицкую слишком хорошо, чтобы не заметить, что раньше так не было. Раньше любой вопрос Лёни тут же отзывался в Вере — пусть сдержанно, пусть маскируясь под раздражение или насмешку, но отзывался. А сейчас — нет. Вера шла, глядя прямо перед собой в сгущающиеся сумерки, но на её лице не было всем знакомой фальшивой напряженности из-за всего, что исходило от Андриянова. — Ты вообще понимаешь, что ты сделала? — прошептала Симонова, когда Лёня с Серёжей, увлеченные своим разговором, чуть оторвались вперед. Ветлицкая повернула к ней голову. — Что? — Ну… — Ксюша замялась. — Ты же… ты сама. Пошла. Всё это провернула. — А что, нельзя было? — Можно. Просто… почему ты не сделала этого раньше? — Потому что было страшно. И глупо. — Ясно. — И не хотелось выглядеть смешной. — Понятно. — А потом меня выбесило. — Что именно? — Его холод, — Вера пожала плечами. — В школе. Я решила зайти с другой стороны. — Ты ненормальная. Ксюшка восхищённо смотрела на Ветлицкую сквозь стёкла своих круглых очков. Вера улыбнулась — на этот раз уже ничего не скрывая. В этот момент роща вокруг них ожила, наполнилась чужими голосами. Серёжа, оторвавшись от своего бормотания, вдруг остановился, вытянув шею. — О, Маш, — сказал он, махнув рукой в сторону одной из тропинок, где в сумерках мелькала знакомая фигура. К ним шла Маша. Одна. — Привет, — сказала она, когда оказалась совсем близко. Андриянов, до этого витавший где-то в своих мыслях, тут же повернулся к ней всем корпусом, оживившись. — А где Катя? — спросил он. Маша на секунду замялась. — Она… дома. Что-то не захотела. — Ну и ладно. Сегодня ж без Вольского… — При чём тут Вольский? Андриянов, сообразив, что она не поняла прикола или не хочет его поддержать, лишь пожал плечами — небрежно, как будто по максимуму отстраняясь от любых возможных последствий своих слов. Они подошли к низким турникам, торчавшим из земли. Краска на них уже давно облупилась, обнажив металл, изъеденный временем. Расселись кто как. Маша осталась стоять на мгновение дольше других, словно взвешивая, имеет ли она право занять это место. Затем она села рядом с Сережей. Вера посмотрела на них. — Так вы уже встречаетесь или до сих пор нет? — спросила она как бы невзначай. Они вдвоём напряглись, Миронычев опять ничего не ответил. Лёня хмыкнул, он даже не собирался спасать ситуацию. — Да нет, — сказал вдруг Серёжа. — Мы… ну… Он посмотрел на Машу, как будто что-то мысленно у неё попросил. Маша подняла глаза и быстро сказала: — Мы дружим. Серёжа кивнул — сразу, почти рефлекторно, как будто ухватился за брошенную фальшивую формулировку, потому что другой — настоящей — ему не предложили. Вера прищурилась, осматривая их снова. И хитро ухмыльнулась, даже колюче. — Тогда почему Маша гуляет с тобой? — спросила она. — Потому что мы дружим. — Зернова, должно быть, радуется, — вдруг вставил Лёня. Серёжа резко поднял голову. — Блять, Лёня, хватит, — сказал он тихо. — Да ладно. Я же просто… — Просто хватит. Вера, наблюдая за этой вспышкой, пристальнее вгляделась в Серёжу. — А чё это ты в последнее время какой-то… Она даже не успела закончить, а Миронычев вдруг усмехнулся, как будто прочитал её мысли, хотя Ветлицкая ещё даже не успела придумать, как именно закончит фразу. — Да всё нормально, чё вы, — отмахнулся он. Потому что он давно всё понимал. Его смех звучал точно в тех местах, где этого ожидала компания, и он умело подхватывал разговор, никогда не вываливая чего-то трешового. Он пытался запоминать, как выглядят, говорят, как в целом держатся другие парни, у которых всё было в порядке, и учился копировать эту пластику, эту расслабленность плеч, эмоциональное спокойствие. Иногда ему казалось, что у него почти получается. Только внутри у него зияла дыра. Не показная — тихая, как пустое место. Он всё понял раньше, чем Маша произнесла это вслух. Понял по ледяным паузам в переписке, по стерильно вежливым фразам. Он так боялся этого вечера. Прокручивал его в голове кучу раз, как заезженную плёнку. И теперь сидел здесь, с кристальной ясностью осознавая окончательный факт: не понравился. — И ты всё так же не куришь? — вдруг спросила Вера. — Не курю. Это была правда. Он не курил не из принципа, а потому что дал слово. Возможно, он держал его перед собой. А, может быть, в какой-то детской, наивной части души — перед призрачным образом Маши. Глупая, трогательная надежда: если уж не та самая «уверенность в себе», то хотя бы это. Его принципы. Его надёжность. То, что он не врет по мелочам. И тогда Маша вдруг подняла голову. — А почему ваш Вольский не пришёл? И этот… ушастый такой. Вера и Лёня прыснули почти синхронно, очень быстро реагируя на такую смешную конкретность. Серёжа тоже усмехнулся. — Ушастый, — повторил он тихо, почти себе под нос. Слово почему-то зацепилось. Ему стало забавно, что именно так Маша и запомнила Женьку. Не как личность с именем и фамилией, а как одну деталь — его уши. — Они сегодня дома, — ответил Лёня. — Ясно. Андриянов посмотрел на Машу пристальнее — его взгляд, обычно скользящий по поверхности, на миг задержался. Как будто он попытался что-то для себя просканировать. — Колись, кто из них тебе нравится? — спросил он как бы случайно. Потом, словно спохватившись, он повернул голову к Серёже. — Я без подъёбов. Серёжа постарался улыбнуться. Вышло как-то безжизненно. — Всё нормально, — сказал он. Он дал разрешение, потому что так было проще. Отказ был бы признанием уязвимости. Маша ничего не ответила. Она просто смотрела на Андриянова. Она как будто мысленно гадала, ради какого интереса он об этом спрашивает. И тут Вера щелкнула языком. — Колись, Маш, — сказала она. Маша перевела дыхание, на миг даже поёжилась. Потом отрицательно покачала головой. Никто из ребят не понял, нравится ли ей кто-нибудь или она просто хочет закрыть тему. Ксюша за всем этим молча наблюдала. Ей было любопытно, чем кончится эта игра на нервах. — Мне просто… — начала Маша и снова остановилась. — Мне нормально так. Серёжа кивнул первым, будто подхватывал её фразу, чтобы ей не пришлось продолжать. — Мы ж и правда просто гуляем, — сказал он. — Без… всего. «Без всего». Эта странная формулировка теперь повисла в его голове и потом ещё долго отдавала чем-то горьким и болезненным. Она обозначала всё то, чего между ними не было и, судя по всему, уже не будет. Вера перевела взгляд с него на Машу. — Ну ладно, — сказала она. — Просто имей в виду… Мы обо всём догадаемся. Рано или поздно. Лёня усмехнулся и толчком оторвался от ржавой перекладины турника. — Угрозы подъехали, — бросил он. — Пойдёмте пройдёмся. И вот, спустя пару минут они уже шагали из рощи, ещё размышляя, расходятся ли сейчас или всё-таки пойдут куда-то ещё. Поравнявшись с Андрияновым, Маша вдруг тихо сказала: — Ты иногда реально перегибаешь. — Да? — спросил он. — С чем именно? Маша пожала плечами, но взгляд не отвела. Лёня усмехнулся с задумчивой интонацией. — Принял, — сказал он в ответ на её молчание. — Буду знать. Серёжа тихо наблюдал за ними, вслушиваясь в их диалог, хотя не мог расслышать целых предложений, слышал только обрывки слов и фраз. Его болезненно поражало другое — Маша говорила с Лёней так, как с ним никогда не говорила. Маша замешкалась, сбавила шаг. Серёжа автоматически пристроился рядом, немного сужая дистанцию между ними. Только теперь эта дистанция ощущалась иначе. Миронычев ощущал, что сейчас он шёл не со своей «подругой», а рядом с призраком, в то время как её настоящее внимание уже ушло вперёд, к тому, кто умел его вызывать. А Вера шла впереди всех, она вообще чувствовала себя не здесь. Её мысли были где-то далеко — в бетонном подъезде с ароматами «как будто свежего» ремонта. За столом в комнате безликого мальчика с двумя родинками на щеке. Сегодня начало было положено.