Пропущенный удар

Не было ничего, что Бартош мог назвать своим. Младший из всех сыновей, последний в линии наследования, такому одна дорога — в рыцари и наемники. Прага? Туда он и отправился с наступлением четырнадцатилетия, поступил в университет. Но денег, присылаемых из дому, едва хватало на пропитание, и их объем скудел с каждым письмом, так что Бартош в полной мере ознакомился со способами, какими молодой юноша может добыть средства в крупном городе. Из всех он предпочел сражения. И окончательно утвердился в мысли, что ему суждено быть наемным рыцарем. Он не унаследует земель в родных Драгоницах. Не станет профессором — никому не нужен недоучка, искушенный лишь в artes formales и, в частности, в стихосложении. То было хорошо лишь чтобы привлечь дамское внимание. О, внимание. Высокий и статный, Бартош рано стал его привлекать. И в Праге понял, что его лицо — один из способов, которым он может жить. Достаточно улыбнуться, польстить, защитить честь дамы в споре, и та пришлет вина, хлеба, а может, подарит старый мужнин доспех. В Праге жило много вдов, и они были падки до мужского внимания, если не сказать жадны. Особенно до внимания особ благородного происхождения. Впрочем, брак Бартошу не грозил: любые разговоры о нем прекращались, едва пассия узнавала о порядке наследования. Он оставался красивым пажем, гордым дуэлянтом, который вознесет имя дамы на очередном турнире, а позже и в постели. Жадная, корыстная женская любовь. Сталкиваясь с ней снова и снова, Бартош чувствовал, будто каждый раз его протянутую руку обгладывают до кости, чтобы выбросить позднее. Спустя время и многажды разбитое сердце он не мог видеть женщин иначе, как жестоких падальщиц. Даже самые юные из них, несмотря на свежесть душ, подчинялись меркантильному расчету, если не своему, то родителей. По цветущему саду женской любви он был обречен ходить с протянутой рукой и довольствоваться милостыней. Мужская любовь была чище. В ней он был хорош таким, какой есть — силой, красотой, умом. В нем не искали того, чего не было — состояния, уверенности в будущем, связей. Ему смотрели в лицо и вызывали на бой. Соперники высоко ценили его навыки, и кто-то из них желал познакомиться с ним поближе, а с кем-то это желание было взаимным. Но в потоке времени и событий их пути сталкивались и расходились. Бартош помнил каждого, с кем разделил взаимное восхищение, но никого из них не мог назвать близким. Таково было проклятье мужской любви — встречи sub rosa, страх публичного порицания, вечное бегство из мест, где ты успел посеять нехорошую молву о себе. Бартош был обречен на бытие наемным рыцарем, чьим посмертным имуществом останется его доспех, а вернейшим другом — его конь. Он искал покровителя, который обеспечит службой и местом при гарнизоне, а потому откликнулся на предложение от пана Отто Бергова. Служба у коронного камергера — многообещающая веха в жизненном пути. Бартош обживался в замке. Он уже выучил имена кухарок и стражей, но все еще был осторожен в разговорах и сторонился чрезмерных возлияний. Пан Отто доверил ему должность мастера меча и личного телохранителя, и рыцарь стремился оправдать это доверие. Не без личной корысти — он ожидал ответного доверия и благодаря тому, если поползут слухи, мог избежать проблем. В замке появлялись новые лица. Гостили окрестные шляхтичи, заезжали послы. Богемия бурлила и кипела, едва ли не каждый день заключались и распадались новые союзы. Бартош только и поспевал, что запоминать имена встреченных им людей. Но никто еще не объявлялся в замке ярче, чем пан Ян Птачек. Бартош пропустил сам момент появления — он в тот день в поту и мыле гнал коня, как и его господин, спасаясь от разбойников, — но вот позже, уже в пределах замковых стен, он стал свидетелем не то волшебства, не то мошенничества. Как иначе объяснить вызволение человека из петли да сразу в шляхтицкие одежды? Койф и гамбезон пропотели насквозь, пальцы болели от хватки на эфесе. Но даже так он видел отчаяние на лице человека, едва удерживающегося на узкой колоде, с веревкой на шее. И слышал яростный крик из онемевшей толпы — «нельзя его вешать, он шляхтич!». Хватило же у кого-то наглости оспаривать приговор при хозяине замка. Позже Бартош узнал из слухов в гудящем, как растревоженный улей, замке, о приключениях гонца с враждебной стороны. Дескать, попали они разбойникам в лапы, спаслись чудом, но Ульрих прогнал от замковых ворот, потому что — ха-ха, умора, — выглядели как последние оборванцы. Стражник, тот самый, что вылил на гостей ведро помоев, по десятому разу повторял историю с восторгом и ужасом в голосе — ну а вдруг его накажут? Но его мало кто слушал, ведь громче всего обсуждали, как эти двое устроили драку аж на свадьбе чад рихтаржа и пана Семина. Додумались! Прочие слухи Бартош уже не воспринимал всерьез. Пан Ян Птачек — дичекрад, и потому его собирались вешать? Тут в кого ни ткни — помаленьку дичекрадствует, кто кабана, кто косулю. Скорее бы рыцарь поверил, что юный красавчик попался на визите к чужой невесте. Его слуга, Индржих, перебил самые крупные банды разбойников в округе, включая ту, что на них с паном напала? Шутить изволят, право. Позднее Бартош увидел героев слухов. Пока пан Отто отходил от ранения, их поселили в замке. Рыцарь не искал знакомства намеренно — у него хватало обязанностей. Он обучал стражу, деревенских ребят, считавших, что доспехов и меча в руках им достаточно для победы. Терпеливо, раз за разом, Бартош доказывал, что это не так. Читать движения противника, планировать свои, использовать финты и работать от блока — учить предстояло немало. А поскольку одни деревенские парни сменялись другими, работа не заканчивалась. Другие жители замка приходили на ристалище. Кто-то просто понаблюдать, сделать ставку-другую не всерьез. Кто-то, в основном кухарки, — полюбоваться и поболеть за симпатичного им кавалера. Кузнец и монах играли в кости, прерываясь посмотреть на особо зрелищное сражение. Монаху Бартош и сам регулярно проигрывал, как и многие в замке. Само божественное благословение довлело над ним, не иначе. Бартош заметил пана Птачека среди зрителей сразу. Очень уж он был приметный: горделивое лицо, вызывающий взгляд, яркие одежды. А как громко бахвалился наследными владениями, из Желеева слыхать. У Бартоша имелись такие знакомцы: за душой ничего, кроме наследства и шляхтецкой чести, да и ту каждый трактовал по-своему. Пан не выходил на ристалище, лишь наблюдал недолго за сражениями, прикладывался к бочонку с вином у скамей, да снова пропадал где-то. Скучал, как и полагается благородному юноше, лишенному обычных развлечений: охоты, девок и пирушек. Ему не было дела до слуг, он не общался с ними, хотя кухарка Манета так и вилась вокруг, услужливо поднося вино. Со своим слугой он обходился немногим лучше, как краем глаза видел сам Бартош — подай, принеси, исполни каждый каприз. А вот слуга, Индржих, в ответ дерзил, будто ни во что пана не ставил. Вместо того, чтобы угодливо гнуть шею — усмехался. Краем уха Бартош слышал один их разговор — слуга рассказывал о просьбе Ульриха прогнать чертей из замка, а пан ругался и говорил не упоминать тех всуе. И при всем честном люде Индржих призывал чертей и лишь покатывался над тем, как шикал Птачек, приказывая замолчать. Уже этим Индржих заслужил молчаливое одобрение Бартоша. Казалось, слуга видел, что Птачек — павлин надутый, и никак не заслуживает его верной службы. А служба у него и впрямь была верная — сестра сотника, Адела, всем успела рассказать, как скоро Индржих сварил снадобье от лихорадки, чтобы поставить Томаша на ноги. От других Бартош слышал, как целый день шустрил слуга по замку, ужом выворачиваясь, лишь бы помочь пану-дичекраду, ведь пан есть пан, каким бы дуралеем ни являлся. Подобные усилия заслуживали более достойного господина, но вряд ли простолюдин, немногим младше Бартоша, выбирал, кому служить. Да, Индржих пришелся по душе рыцарю. Он, в отличие от своего господина, не присасывался к вину и не разлеживался на скамье, провожая ленивым взглядом взмахи мечей. Он стоял ближе, у самого ристалища, и внимательно наблюдал. И проводил там куда больше времени, чем его пан, слоняющийся по замку. На третий день, как эти двое оказались в законном праве гостей, а не в роли заключенных, Индржих подошел к рыцарю. — День добрый, Бартош, — поздоровался он. — Я Индржих из Скалицы, слуга пана Птачека. — Будем знакомы, Индржих. Да, слыхал я о тебе. Немало шуму вы наделали. — И впрямь, — криво усмехнулся слуга. — Найдется у тебя час-другой, со мной тоже сразиться? Смотрю я на твое мастерство, и зависть берет. Тоже так хочу. Честно и прямо. Он нравился рыцарю все больше. — Почему бы нет. Давай сейчас, пока Адела мне обед несет, и пофехтуем. Они взялись за тренировочные мечи и встали на ристалище. Индржих оказался способнее любого из деревенских недотеп, которые слонялись по галереям в стенах замка. Он чувствовал меч, расстояние, умело двигался. Не хватало лишь техники. — Полно, полно, — сойдясь несколько раз, они отступили, и Бартош уважительно кивнул. — Ты отлично справляешься. — Ты и сам хорош! — отсалютовал мечом Индржих. — Сразу видно, рыцарь. Можно будет еще с тобой побиться? — Конечно. Но сейчас я голоден, как волк. Аделу, похоже, опять дела нашли, сам на кухню отправлюсь. Девушка всем была хороша, и расторопностью, и вниманием к деталям, а потому не сидела, сложа руки. Как любая хорошая прислуга, она всегда находила себе место. — Давай я схожу, — предложил Индржих, выходя с ристалища. — Дел у меня нет, так тебе помогу. — А как же твой пан? Никакой службы тебе не нашел? — осведомился рыцарь, но больше чтобы убедиться, верно ли он понял отношение слуги к пану, нежели узнать ответ на вопрос. — Я ему на глаза стараюсь не попадаться, — махнул рукой слуга, убирая на стойку тренировочный меч, расстегивая истертый гамбезон. — Пока ждет пана Отто, дурью мается и меня мает. Пойдем, Индро, погуляем снаружи, а то здесь стены давят. Добудь зайца, и попроси кухарку сыпануть приправ побольше, чтоб аж корочка хрустела. А что мне неохота в полях с разбойниками сечься, пока зайцев стреляю, то и слышать не хочет. — А говорят, ты всех разбойников перебил, — Бартош отошел к корыту с холодной водой и умылся с головой. — Свято место пусто не бывает, — буркнул Индржих, вешая гамбезон. — Пока он по двору слоняется да в купальне пропадает, я лучше с тобой поборюсь. Он ушел и вернулся с двумя глубокими тарелками, полными густой похлебки, с ломтями хлеба поверх. — С пожеланием приятно покушать от Фаньки, — поставил на стол, и уселся, не прикасаясь к еде, пока Бартош сам не сел напротив. — Добрая она кухарка. — Подожди, пока не зайдет в Старицу, — заметил Бартош. — Они с Перхтой вечно норовят сцепиться, как кошка с собакой. — А, женщины, — Индржих куснул хлебный ломоть. — Главное — чтоб вкусно было, а уж у тебя или товарки — все едино. Вот расскажи-ка мне, где ты так мечом махать научился? Рассказ тек легко, свободно. Как в Праге обучался владению не только мечом, но и всем, что попадало под руку — топором, пикой, перначом. Неблагородное оружие, как мог посчитать иной шляхтич, но в каждом имелся свой резон. Индржих охотно поддержал беседу и поделился, в какую помощь пика против волчьей стаи. Да, не поле боя, но в пути от одной деревни к другой чаще волка встретишь, чем странника. За беседой Бартош не заметил, как тарелка опустела, а с ристалища кликнули два стражника — хотели, чтобы мастер оценил тренировочную дуэль. — Пойду я, — слуга встал из-за стола и забрал грязную посуду у них обоих. — Тебя долг зовет. — Возвращайся позже, — предложил Бартош. — Покажу всякие хитрости. Инструктируя двух вчерашних лесорубов, пытавшихся рубить друг друга топорами как стволы, он заметил, что Индржих воспользовался предложением и вернулся. Не стал вмешиваться, но все так же стоял поблизости от ристалища и наблюдал за обучением. Не отвлекал от работы. Достойный соперник, хороший собеседник. Да и, что врать, смотреть на него тоже было приятно. Не было у него благородных, шляхтецких черт лица, какими отличался его пан, но как тепло он улыбался, как в темно-голубых глазах сверкал смех — любо-дорого поглядеть. В следующий день ни Индржих, ни его господин не явились на ристалище. Они прискакали пополудни из-за пределов замка. Немногим позднее разлетелись гонцы, а сам Бартош, явившись к пану Отто на зов, узнал, что будут собирать отряд и выгонять разбойников из Небакова. Слуге пана Птачека было велено выдать оружие в дар, да получше, за хорошую службу. За какую — рыцарь не спросил. Он не задавал лишних вопросов. Погода к вечеру стояла мрачная, то и дело моросило, и потому стражники не стремились явиться на обучение. Бартош укрывался от дождя под навесом у ристалища в одиночестве, бездумно кидая кости перед собой и приглаживая топорщащиеся от влаги усы. Он издалека приметил широкоплечую фигуру Индржиха, направляющуюся к ристалищу. На нем лица не было. Слуга уселся напротив и уставился на кости, не говоря ни слова. Бартош кинул кости еще раз. И еще. Пусть ему было и комфортно в присутствии Индржиха, но щекотало любопытством, что же с тем приключилось. Сам Индржих молчал и первым разговор не начинал, сидел, опустив голову. И Бартош попробовал обратиться первым: — Лицо твое, что зерцало, мглу неба отражает. Искреннее изумление, которое светило в поднятом навстречу взгляде, того стоило. — Ты что, поэт? — Куда там. Так, всякие вирши в голове остались после университета. — Университет? — удивление стало лишь глубже, уходя в легкое благоговение. — Ты еще и образованный человек! Еще скажи, шляхтич по крови. — Так и есть! — Так тебя, э-э-э, — стушевался слуга, поправился: — вас тогда паном звать? — Брось церемонии, Индро, я ж не в шелках хожу. Ты скажи лучше, что на тебе лица нет? Пан твой опять зазнался? — Нет, я… — мотнул головой Индржих и сдвинул брови, смотря в землю. Он медлил, но Бартош не торопил. — Перестарался. Надо было пленного разговорить, а я… совсем голову потерял. — Убил? — мягко спросил рыцарь. Молчаливый кивок в ответ. — То война, Индро. Так случается, — Бартош коснулся закованными в железо костяшками кулака локтя слуги. Легко, обозначая — ты не один. — Запомни, как тебе сейчас погано, и знай — это твоя совесть говорит. А совесть — голос Господень. Пока ты его слышишь, все будет в порядке. Индржих сделал глубокий вдох и кивнул: — Спасибо, Бартош… А то я уж… Пан накричал, совсем поплохело. — Пан твой еще молод, и сам не знает, за что кричит, — можно сказать и строже, но ни к чему. — Ты ради него стараешься, он это не ценит. Вот пан Отто, к слову, за хорошую службу велел тебе оружие в дар выдать. Какое выберешь? — Оружие? — удивился Индржих. С его лица ушла глубокая тень, он несмело смотрел в ответ. — Мне бы меч не помешал. Наши как у разбойников пропали, так и все, не могу доброго оружия сыскать. — Меч, значит, меч. Обожди здесь. Пройдя под стеной липкой мороси, Бартош оказался в арсенале. Он прошел мимо стражницких запасов — дешевое, ломкое оружие. Открыл ключом сундук, предназначенный для рыцарского вооружения. Вернулся. — Держи, — протянул старые ножны с длинным мечом и уселся обратно за стол. — Пусть послужит верно. — Спасибо, — первым делом Индржих вынул оружие из ножен и осмотрел. Потускневший, но ровный, удобно лежащий в руке, этот меч был готов служить любому хозяину. — И впрямь, доброе оружие… — Старый меч пана, — чуть склонившись вперед, вполголоса поведал Бартош и заговорщицки усмехнулся в ответ настороженному взгляду слуги. — Не бойся, все уж позабыли, когда этот меч в последний раз в руки брали. Я когда оружие разбирал, его только сам пан Отто и признал. Индржих сделал пару пробных взмахов, прокрутил лезвием. Оно мягко свистнуло во влажном воздухе. Да, он и впрямь будет лучшим хозяином, чем пан. — Пофехтовать бы, но не под дождем же, — вздохнул Индржих и спрятал меч в ножны. — Может, в кости перекинемся? Ты вон уже с ними сидел. — Я бы с удовольствием, да не на что, — с сожалением ответил Бартош, пошарив по карманам. Под пальцами что-то хрустнуло. — Хотя, погоди… Карта есть. У вора одного забрали, думаю, там его схрон. — Да я б и не на деньги сыграл, — пожал плечами Индржих. — Но раз на карту — давай на карту. Бартошу повезло, и пятьдесят грошей из кошеля слуги перешли в его владение. Впрочем, Индржих не выглядел особенно расстроенным из-за проигрыша. Они сыграли еще пару раз, и с каждым проигрышем, как ни странно, Индржих выглядел все бодрее. Кажется, кости помогли изгнать остатки мрачных мыслей из головы, а это, как думалось Бартошу, было главное. Дождь понемногу перестал моросить, и небо просветлело. — Вот теперь можно и за мечи взяться, — кивнул Бартош за спину слуге. — Или что другое предпочтешь? — А можно? — глаза Индржиха загорелись. Они вышли на ристалище, и перепробовали все, что мог предложить арсенал: топоры, пики, мечи. Ноги увязали в грязи, оставшейся после непогоды, но в азарте боя соперники не замечали помех. Столкнувшись в клинче, упав в грязь, снова поднимались, чтобы устремиться обратно. Упрямый огонь в темно-голубых глазах, разгоравшийся все сильнее с каждым пропущенным ударом, завораживал. Но и сам Бартош тоже пропускал удары — крепкие, тяжелые, будь они нанесены не тренировочным оружием, его бы тяжело ранило. Индржиху была прямая дорога в рыцари, с такой целеустремленностью и упорством. Фехтовать с ним было одно удовольствие. Когда Индржих задавал вопросы, рыцарь отвечал. Он не устоял от искушения поделиться знаниями, хоть суть определенных приемов и согласился раскрыть только за гроши. Увы, но и ему самому они обошлись недешево. Заглянув в кошель, слуга согласился выучиться чему-то одному и окинул учителя задумчивым взглядом. Было в нем что-то еще помимо ученического азарта, но Бартош опасался давать определение этому выражению. Не хотелось обманываться. — Покажи мне тот финт для кулачного боя. Неожиданный выбор для мечника, и ожидаемый для такого огонька в глазах. Но Бартош не стал об этом заговаривать. Вместо этого отшутился: — Отдохнуть захотел, пока я с себя железо снимаю? Нет уж, Индро, я тебе все опишу, но практику мы в доспехах проведем. Не ошибся — на лице слуги точно мелькнуло разочарование. Но он честно отсчитал гроши, исправно отработал удары, и Бартош не пожалел, что остался в броне — рука у соперника была тяжелая. Талант к кулачному бою определенно имелся, что рыцарь не преминул отметить и был вознагражден довольной ухмылкой. Они перешли обратно к бою с оружием. В очередной раз вгрызаясь сапогами в грязь, Бартош заметил за спиной соперника золотистое пятно. Незаметно для них обоих вокруг ристалища собрались зрители — обитатели замка, переждавшие непогоду под крышей. Среди них стоял и пан Птачек, облокотившийся на подпорку навеса и следящий за боем. Бартош пропустил удар топора, обрушенный по шлему. Отвлекся. — Хватит, хватит… Раз так воодушевился, можем добавить соперников, — предложил он, подняв руку и отступив. — Вон, зрителей понабежало. Можно, тебе двоих позвать? Стражники, негромко обсуждавшие бой у одного из углов ристалища, смолкли. — Троих, — оскалился Индржих и опустил топор, тяжело дыша. Раззадоренный, с мокрым от пота лицом, он притягивал взгляды собравшихся. Выйдя с ристалища, Бартош кликнул троих из стражи, повиновавшихся без особой охоты. Они выступили против Индржиха, поигрывающего оружием, пока рыцарь отошел в сторону. Встал так, чтобы наблюдать за боем и за паном. Как господину бой его слуги, с каким лицом смотрел? С бесстрастным и самодовольным — будто любовался гарцующим конем на пастбище. Почему он всегда выглядел так высокомерно? С прической на модный манер, холодными, серебристыми монетами глаз, костюмом с иголочки. Почему принимал как должное все старания Индржиха ради него? Бартош понимал, что может не знать всего. Но то, что он видел, вызывало сочувствие к слуге. Один против троих — неравный бой. К удивлению Бартоша, Индржих выиграл. Не давал себя окружить, уходил в сторону, спутывая противников между собой. Применял приемы, которые показывал рыцарь чуть ранее, и каждый из них находил место. Индржих разобрался со стражниками по одному, умело орудуя топором. На их счастье, лишь тренировочным. Одолев противников, слуга оперся о колени, тяжело дыша, пока зрители свистели и хлопали. Пан Птачек свистел громче всех. — Вот это мой оруженосец! — крикнул он, подходя к ристалищу. — Индро, молодцом! А теперь подь за мной. Ужин в покои сам себя не принесет. — Иду, пан Птачек, — кивнул слуга и отдал тренировочное оружие одному из поднимающихся соперников. Выходя с ристалища, он обернулся, ища взглядом рыцаря. И широко улыбнулся, с безоблачным счастьем и восторгом в глазах. Бартош ощутил, как в груди теплеет, а на лице сама собой расцветает ответная улыбка. Ему нравился этот упертый парень из простого народа, Индржих из Скалицы. С таким и в огонь, и в воду. Той ночью ему снилось, как они оба стоят бок о бок на поле боя, в королевских цветах — белом и красном. В небе догорал закат. Или зачинался рассвет? Из замершей Праги — ее он узнал бы всегда — надвигалось войско с церковной чашей на алом знамени, а Бартош почему-то был уверен — они переживут этот бой, оба. Прикрывая спины и держась друг друга. Проснувшись, поймал остатки сна, задерживая их, переживая еще раз. Греза была слишком хороша, чтобы расставаться с ней сразу. Хотелось помыслить, будто бы она оказалась явью.