Пропущенный удар

День выдался суматошным. Съехались со владений пана Отто его вассалы, их отряды. Еще не все, но их было достаточно, чтобы готовить вечером пир. Все были при делах, и мастер меча тоже — он встречал, приветствовал и провожал оруженосцев, рыцарей. Потому к вечеру порядком подустал. Не благородной, воинской усталостью, но постыло сбитыми ногами. К часу пира Бартош растерял желание с кем-либо общаться. Он встал в углу и наблюдал за происходящим, примечая, кто с кем. Похвальбы перед разряженными женщинами, беседы вполголоса о политике и праздные, невнятные обсуждения от ударившего в голову хмеля. Музыка лилась из угла как мадьярское красное из кувшинов, одуряюще пахло свежей едой, а рыцарь только и мог, что провожать усталым взглядом гостей, порхающих друг к другу. Хотелось бы тоже пригубить вина, повеселиться… но не с кем. Никого из присутствующих, помимо слуг и самого пана Отто, Бартош не знал. Не уважал настолько, чтобы пригубить хоть немного, сколь ему дозволено, будучи на службе. Он ощутил прилив надежды — слабый, теплый, — когда в зал вошли пан Птачек и Индржих. Они предстали перед хозяином замка и вели с ним беседу, которую Бартош не слышал издалека. Он позволил себе смотреть отстраненно в ту сторону, подмечая, как опрятно оделся слуга на сегодняшний пир. В ладно скроенном темном пурпуэне он выглядел впечатляюще. И Бартош знал, что не один он так считал — вдова Йоханка, отмахивающаяся от назойливых мужчин, окруживших ее стол, прилипла влажным взглядом к слуге. У Индржиха имелась немалая возможность уйти в ее компании, в отличие от тех, кто вился вокруг. После разговора с паном Отто Птачек посмурнел и отошел в сторону, даже не коснувшись вина. Индржих поспешил за ним. Сощурившись, Бартош увидел недовольную мину на лице юного шляхтича — будто в коровье дерьмо наступил. Индржих, судя по успокаивающим жестам, старался поддержать, ободрить. Но Птачек лишь махнул рукой и, бросив напоследок пару фраз, направился к выходу. Слуга проводил господина растерянными глазами, будто брошенный пес. Он обвел зал взглядом и увидел Бартоша, смотрящего в ответ. Рыцарь приветственно махнул ладонью. «Снова хозяин тебя бросает?» — подумалось невольно. Исподволь, шепотом скользнула мысль вслед: — «Ты слишком хорош для него» Индржих коротко кивнул в ответ и медленно двинулся навстречу. Он остановился пообщаться тут и там. Принял кружку с вином от прислуги. Посмеялся над историей, обменялся парой уважительных фраз с хозяином замка. Выцепила его и Йоханка с жадными глазами, но, как ни блестела улыбкой, как ни склоняла голову в сторону двери, слуга не ответил ей. Он медленно, уверенно пробирался к Бартошу, попутно прикладываясь к вину. — Рад тебя видеть! — приветствовал Индржих, и в его словах нельзя было усомниться — в широко распахнутых глазах светилась радость, ни что иное. — Хоть одно знакомое лицо! А что в углу чахнешь и не пьешь? — На службе, — всплеснул ладонью, закованной в железо, Бартош. — А мадьярское, смотрю, доброе подвезли — вон как идет. — Не то слово! — Индржих приложился к кружке, прищурившись от удовольствия. Его кадык дернулся пару раз от крупных глотков. Отерев губы, слуга поднял кружку: — Твое здоровье. Раз уж ты на службе, выпью твою долю. — За кувшинчиком вина станет день милее, но смотри, чтоб голова утром не болела, — невсерьез предупредил рыцарь. — Эх, скучаю я по Праге… Какие там пирушки устраивали — чисто песня. — Тебя послушать, так там весь свет собрался, — Индржих прислонился к стене рядом. — Мечники именитые, вина вкусные… Надеюсь, заведет меня туда судьба. — Обязательно. С твоим воинским талантом одна дорога — в рыцари. А умелые рыцари попадают в Прагу, выигрывают турнир-другой и обзаводятся прозвищем. — У тебя есть? — Черный Бартош. — По цвету волос? — догадался слуга, указывая пальцем на голову собеседника. Судя по непривычной развязности движений, хмель уже тихонько обвивал его разум. — Так и у меня — Индржих из Скалицы! — Нет, настоящее прозвище люди выдадут. К примеру, Индржих Пригожий. — Ай, не дразнись. — Так то правда. Не видел, как тебя Йоханка глазами ела? — Видел, — передернулся Индржих, и рыцаря это искреннее отвращение немало повеселило, — будто порося печеного. Христе, я ей что — самотык говорящий? Бартош прыснул в кулак, прикрывая лицо: — И не мило тебе внимание знатной дамы? — Им лишь бы до пригожего дорваться, — скис Индржих. — А как в говне вываляют, доспехи отберут — так с голой жопой на мороз, глазом не моргнув. Неожиданно остро слова отозвались в сердце Бартоша. Их жизненный путь отличался, но опыт… Опыт сходился до боли. А что еще схоже? — Ты вот все стоишь тут, стену подпираешь, — продолжил слуга, не заметив взгляда собеседника. — Смотришь на всех. Что интересного увидал? Бартош переступил с ноги на ногу, сокращая расстояние между ними. Совсем немного, так, чтобы разговор вполголоса был слышен лишь им двоим. — Вон тот веселый малый в центре — Гержман Палица по прозвищу Пальчик. Он в начале пира на бочке выступал. По счастью, бочка сдалась раньше, чем он сам. Начало я не застал, но конец был громким. — Пальчик, значит, — многозначительно протянул Индржих и булькнул в кружку. — Самый большой любитель палиц в округе, не подумай, — пояснил Бартош, сохраняя благопристойное выражение лица. — А вон второй, тощий — Флориан из Ломнице. Красавчик, зубоскал, всех девиц вокруг себя собирает. Да только на них не смотрит. — Конечно, не смотрит. Он же с дамой сердца. — Она ему что прибор столовый, он кружку в руке с большей любовью держит. Нет, будь внимательнее. К кому он спиной стал, даже взгляда не бросает? — Так ты ж… спрашиваешь, на кого он смотрит, не смотря? — Именно. — Хм-м-м… Ох. Вон оно как, — оглядев гостей, слуга бросил взгляд на дно кружки. — Для таких открытий я все еще позорно трезв. — Так долей вина и возвращайся. Индржих вернулся. Не на прежнее место у оконного проема, не подальше, но ближе. Могло и показаться. — Гержман меня об одолжении просил, — проговорил он совсем тихо. Бартошу пришлось напрячь слух, чтобы услышать. — Кольцо флорианово взять из гостевых покоев. Я отказался. Не хотел встревать в их склоки. Его Флориан облапошил: Гержман к девице знатной хотел наведаться, серенады спеть, а там Флориан сидел… переодетый, ну… как эта девица. И цветы сверху бросал. А вдруг он сейчас еще как выпьет, да его второй раз облапошат? К концу речи рыцаря разобрал смех, и ему пришлось опять прятать лицо под ладонью. — Индро, Индро… Пусть они между собой разбираются, кто кого одурачил. Им лишь бы сцепиться, а пороть будут тех, кто кольца таскает. Верь чутью, не лезь. — И то верно, — пробормотал Индржих. — Ну а ты, Бартош? Приглянулась какая девица здесь? Может, тоже чье кольцо стащить попросишь? О, на этот случай с самой Праги Бартош берег целый ворох отговорок. Выученным движением он закатил глаза: — Брось! Где я, а где все эти шляхтичи, куда тягаться. Лучше уж с тобой выпить что покрепче. — Жаль, ты на службе, — вздохнул Индржих. — Я б не отказался провести так остаток ночи. Они говорили об одном и том же? Бартош искоса глянул на собеседника и, к своему удивлению, поймал взгляд, уже направленный ему в лицо в ожидании ответа. — Ну, время службы скоро уж кончится, — осторожно произнес рыцарь. — А там и спать пора. Думаю, никто не хватится, если мы подышать выйдем. — Пойдем, проветримся, — кивнул Индржих. Они вышли на деревянную галерею, в ночную прохладу. Индржих облокотился на перила, склонив кружку над пустотой. — Знаешь, Бартошек, толпа мне уж наскучила, не вернусь на пир. Что скажешь, постоим тут с тобой? А как заскучаешь — воротишься. — Не заскучаю, Индро. Твоя компания мне приятнее, чем чья-либо здесь. В темноте было плохо видно лицо слуги, но, кажется, на нем горел румянец. И тлела слабая улыбка. — Так выпьешь? — протянул кружку Индржих. — Глоток! Не захмелеешь с одного, а спать слаще будет. Если бы он знал, каково было искушение смотреть в ответ, в полумраке и прохладе, не отворачиваясь и не скрывая лица. И как приятно было ему поддаться. — Коли уж на то пошло, так давай устроимся поукромнее, — медленно произнес Бартош. — А по выпивке — я приберег бутылку сливовицы у себя в покоях. Она не как мадьярское для дам, а крепкий мужской напиток. На черный день. На грустный день. Но слишком велико искушение. — С удовольствием опрокину стаканчик на ночь! — Индржих допил вино и оставил кружку на перилах. — Так двинули, Бартошек! Веди, а то я в этом замке до сих пор иной раз блуждаю. Ноги его подводили. Еще не шатался, но уже шел неровно, так что Бартош приложил ладонь к спине, помогая держать направление — сквозь перчатку ощущал жар, идущий от тела. — Эх, срань, — вдруг остановился Индржих. — Совсем из головы вылетело. — Что? — Пан велел доспехи к утру приготовить, и мех с вином в дорогу, — буркнул слуга, но качнул головой и возобновил шаг. — А, к черту. Не сыщу я их в ночи. Кузнец точно спать лег, а кухарка утром мех пусть выдаст, свежее будет. Чем ноги в темноте сбивать, лучше с тобой побуду. Они уже заходили в Старицу, скрываясь от посторонних глаз, так что Бартош позволил себе приобнять спутника за плечи, идя по узким коридорам. Чтобы уберечь от столкновения с необработанными стенами да от падения с крутых ступеней, не более — так бы он сказал любому, кто бы им встретился. А себе Бартош предпочитал говорить правду, и потому признавал, что ему приятно идти рядом, так близко. — Замок, несомненно, загляденье, — пробормотал слуга. — Но пресвятая Дева, как же много лестниц! — Почти дошли. — Да нет, я разве против? Чем дальше вверх, тем лучше вид… Забирался я, бывало, на скалы над Сазавою, да сидел там, на реку смотрел, на поля… — Над Сазавою? Ты из тех краев? Редких факелов хватало, чтобы подсветить дорогу, но Индржих все еще шел неуверенно, так что Бартош продолжал его приобнимать. Он не заметил ни одного жеста против. А в коридорах стояла тишина — все собрались на пир, некому было бросать косые взгляды. — Да, из Серебряной Скалицы… Там мое родное пепелище… — Пепелище? — Половецкое войско прошло, — пояснил Индржих неожиданно трезвым, серьезным голосом. Шаги его стали тяжелее. — Сигизмундово. — Прости. — Тебе не за что, — дернул плечом слуга, но, едва Бартош ослабил хватку, приняв жест за отторжение, сам приобнял за спину. — Не ты ж мою деревню жег. — То не рыцарское дело, — тихо произнес Бартош. — Мы не должны убивать крестьян и жечь их дома. Достойно сражаться с соперником, что держит оружие. И щадить, когда сдается. — Тоже так думаю. Побольше бы воинов, которые так поступают. Надеюсь, Бартошек, нам не придется друг против друга биться. Но коль придется, я постараюсь тебя не калечить. — Какой ты самоуверенный. Победил пару раз и зазнался. — Я обещаю, — упрямо повторил Индржих, и Бартош не стал его подначивать. Обещание — вещь серьезная. Они добрались до верха башни. Там располагались рыцарские покои, которые на эту ночь Бартош делил с двумя гостями-шляхтичами. В них никого не было — гости все еще радовались жизни на пиру, но на всякий случай, заходя внутрь, рыцарь сдвинул задвижку двери. Постель Бартоша располагалась в дальнем углу. В ногах стояла длинная скамья, закрытая шкурами и заложенная мягкими подушками. На нее рыцарь и усадил гостя, приникшего затылком к холодной стене. Зажег лучину у окна кресалом и мимоходом взглянул на Индржиха. Глаза того были закрыты. Он дышал ртом. — Может, хватит с тебя? — Бартош достал из сундука в изножье небольшую прозрачную бутыль и пару чоканей — стеклянных бокалов под напиток, напоминавших формой пузырьки для снадобий. — Сливовица-то крепкая. — Чтоб я, да с товарищем выпить отказался, — возмутился Индржих, оскорбленно блеснув глазами в ответ. — Скажешь еще! Я с лестницы запыхался, и только. Наливай, себе тоже не забудь. И доспех снимай, неудобно ж. Легкое подозрение, оформлявшееся на протяжении вечера, перерастало в уверенность. Его все еще ограничивали сомнения и недосказанность, но отчего-то хотелось верить, что не ошибается. Рыцарь поставил бутыль и чокани на скамью. Завел руки над шеей, ища шнуровку на бармице. — Давай помогу, — поднялся Индржих. — Оруженосец я или виночерпий, право. — Да ты сиди, — исключительно из вежливости пробормотал Бартош, но не сделал ни одной попытки отказаться всерьез, вместо этого повернулся навстречу. Он подчинился рукам, уверенно расшнуровавшим и снявшим с плеч бармицу. Развязавшим узлы бригантинных рукавов и стянувших одну за одной сначала латные перчатки, а потом и обычные. Движения Индржиха, несмотря на хмель, были четкими, отточенными опытом. Слуга опустился на колени и занялся завязками поножей. — А ты свое дело знаешь, — отметил Бартош, расстегивая ремни бригантины. Он не торопился. — Не думал еще к кому оруженосцем податься? Кто тебя не так мучить будет. — Куда мне, я ж, считай, еще вчера у кузнеца в подмастерьях был, — Индржих отложил понож в сторону, занялся вторым. — Повезло на службу хоть к кому-то поступить, а не в палатке под мостом ютиться. — Я бы охотно принял тебя на службу. — А платить святым духом будешь? У тебя даже в кости не на что играть было, все гроши у меня выудил. — Пан обещал жалованье поднять, как с разбоем разберемся. — А мой обещал в корчме посидеть, как послание доставим, — хохотнул Индржих, снимая второй понож. — Посидели! Да так, что потом в колодках оказались… Брось, дай я разберусь. Бартош поднял руки, позволяя добраться до последних ремешков бригантины. Индржих сосредоточенно щурился, не поднимая лица навстречу взгляду. — Вот, так-то лучше, — снял бригантину, высвобождая рыцаря. — И кольчуга еще! Матерь Божья, и ты во всем этом на пиру парился. Бартош склонился вперед, позволяя снять кольчугу. Испытующе взглянул в чужое лицо, ища ответа, продолжения. Но Индржих только вертел головой, держа кольчугу перед собой. — Куда сложить? Бартош не смог подавить легкого разочарования. Похоже, слуга действительно хотел лишь помочь избавиться от доспехов. Не стоило надумывать. — Я сам. Присядь, побудь гостем. Пока он складывал доспехи в сундук, Индржих сел на скамью и разлил сливовицу по чоканям. — Не отвертишься, — он протянул рюмку рыцарю, садящемуся по левую руку. — Не собирался. За что пьем? — За то, чтоб нам с тобой не драться никогда всерьез, — поднял чокань Индржих. Бартош кивнул и пригубил. Сладковатая жидкость обожгла язык и скатилась внутрь, разогревая. — Ух, хороша твоя сливовица! — качнул головой Индржих. — Ты едва глоток сделал. — Так я ж не хочу сразу уснуть. С тобой еще охота поболтать. Бартош откинулся на спинку скамьи и выдохнул, ощущая послевкусие крепкого напитка. Он успел поесть на пире, а потому хмель не подступился к нему так быстро, как к Индржиху. Но совсем скоро голову начнет мягко кружить, и тогда-то у него хватит храбрости. А пока: — О чем поболтаем? — Ну… Я вот о доме тебе рассказал. О Скалице. Сам откуда будешь? — Драгоницы. Там в детстве рос, в дедовом поместье. Отец служил императору Карлу, почти всю жизнь обретался при Карлштейне, я там родился. Слышал о нем, наверное? Услышишь, повезет — и увидишь. Большой замок, Троски рядом не стояли. Но Драгоницы краше, как по мне. — Это деревня какая? Где? — Да, захолустье. Гонцу на быстрой лошади из Праги туда дня два, а то и три скакать. Но мне там нравилось. Тихое место, мирное. — Расскажи? — протянул Индржих, склоняясь набок и толкая собеседника локтем. — Река есть? Али только пруд? Бартош вздохнул, приваливаясь навстречу, погружаясь в воспоминания. Его грели сливовица, чужое плечо и свет солнца, всегда стоявшего над родным поместьем. — Пруды одни. Ручейки местами. Вокруг все в полях возделанных. А к северо-западу — леса густые, охотничьи угодья. Как поведать-то… — Выпей. Так легче пойдет. Бартош послушался совета. — Перед глазами стоит, а описать невмочь, — признался он, кашлянув. — Знаю способ, но… Ты как к стихам относишься? — А они тут при чем? — Когда я в университете учился, запало в душу одно английское сочинение. Были там строки, до сих пор помню, будто про мой дом. Прочитаю? — Только не на англицком, я не пойму. Сподобишься на чешском? Индржих сползал все дальше и дальше, наваливался все сильнее. Может, сам того не замечал, но Бартош видел нарастающую по чуть-чуть близость. От нее внутри все замирало. — Сподоблюсь, — он чуть повернулся, чтобы склоняющаяся голова легла ему плечо. Не ощущал раньше, потому что не был так близко — от Индржиха пахло травами. Слабо, едва заметно. Теми, которые цвели в полях. Ромашки, шалфей, календула. Вдохнув, будто оказался на солнечном лугу. Помедлив, прикрыв глаза и собрав тонущие в памяти строки, Бартош стал читать вслух. Перевод родился здесь и сейчас, с легкого наития, помощью сливовицы и совсем чуть-чуть — от тепла, разливавшегося с правой стороны. — Сколь дивен лес передо мной Что ниспослан был судьбой, Гласу человека не облечь Его чудесных видов в речь. Строки были полностью созвучны тому, что он думал про родной край. Никогда не получалось передать словом его красоты. Только стихом… или мелодией. — Я шел вперед в бездумной неге Направляясь к каменному брегу. Чем дальше в глушь, тем гуще аромат Наливных плодов и свежих трав. Индржих тихо дышал, внимая. Он опирался на левую руку, но все больше сдавался хмельной полудреме, и в какой-то момент совсем обмяк. Рука, переставшая быть опорой, осталась между боком и локтем Бартоша. Костяшки чужих пальцев касались неподвижной кисти. — Простор полей, тропинки, межей ряд С обрыва над ручьем, что золотым песком объят, Узрел я по ту сторону волны. Такой мне вид Господь открыл. Закончив, Бартош склонил голову и коснулся щекой затылка, вдыхая запах Индржиха. Перед глазами, как вживую, стояли луга зреющей пшеницы, тропы от края до края, бурлящий поток. Родной край, который не будет принадлежать ему. Лучина прогорала, и комната погружалась в сумрак. — Ты тоже тоскуешь по дому, — пробормотал Индржих. Его пальцы шевельнулись, разворачиваясь из кулака, ложась в ладонь и слабо сжимая ее. Горячие, влажные, твердые от мозолей. — Тебя там ждут? — Нет. Но там я был счастлив, — Бартош вернул ответное пожатие. Ощутил слабую пульсацию крови под кожей. Индржих не отстранялся, хотя прикосновения далеко ушли от дружеских. Это вселяло надежду, что все было понято правильно, и тепло, разлитое между ними — не продолжение товарищеской попойки. Бартош выждал несколько ударов сердца, убеждаясь, что дыхание рядом остается ровным и медленным, в отличие от стука в ладони. Он отставил чокань, зажатую в левой руке, в сторону. С легким усилием — будто под водой, — поднял освободившуюся ладонь и протянул ее к чужому лицу. Кончиками пальцев дотронулся щеки. Чуть повернул голову, касаясь губами волос. Его руку лишь сжали крепче. Тогда Бартош отстранился и огладил скулу пальцами, поворачивая лицо к себе, приподнимая за подбородок. Глаза Индржиха были приоткрыты, и в гаснущем свете лучины казались совсем черными. Безмятежными, как ночь за окном. — Ты понимаешь, что я собираюсь сделать? Индржих помедлил, прежде чем ответить. Растянул губы в слабой улыбке: — Показать новый финт? Бартош помедлил, сбитый с толку шутливым тоном. Но переспрашивать не пришлось — Индржих сам потянулся навстречу и преодолел последнее расстояние, разделявшее их. На его губах все еще оставался сладко-горький привкус сливовицы. Они были такими же горячими, как дыхание, как рука, выскользнувшая из ладони и обвившая со спины. Бартош ответил на поцелуй медленно и мягко. В тишине он погрузился в прикосновение как в безмолвную молитву, слышную лишь двоим. Разделял касания и согревался в них. Пальцы, легшие на шею под ухо, чувствовали покалывание пульса, пальцы же другой ладони зарылись в волосы Индржиха, притягивая ближе. Стукнула об пол выпавшая чокань, и Бартош ощутил, как его обнимают в ответ. Вдох за выдохом, поцелуй становился крепче, глубже. Индржих издал слабый звук — будто кто-то провел по натянутой струне. Может, виной тому была ностальгия, которой он предался, но Бартош не ощущал привычного азарта, сродни охотничьему. Не было ловца и дичи, победы и поражения — вместо них двое, разделивших схожую тоску. Из нее вырастала нежность. Она накатывала волнами, и ее можно было выразить лишь в движении губ и поглаживании кожи. Не хотелось торопиться. Хотелось задержаться в этом чувстве. Лучина истлела и потухла, единственное, что осталось — это осязать. Бартош сдвинул правую руку дальше — так, чтобы уложить голову на сгиб локтя, а пальцами провести по волосам, огладить их. Он опустил левую ладонь и ощутил, как вздымается грудь под тканью пурпуэна. Дыхание слилось в одно, как и губы. В голове не осталось ни единой мысли, все плыло, и каждый вдох хотелось делать глубже, будто на свежескошенном поле. Бартош ощутил ищущие пальцы, вслепую взявшиеся за пряжку гамбезона. Неуклюже. Будто хмель или нечто иное наконец взяли верх над умениями оруженосца, и тот совсем забылся. Крепкое тело под руками расслабилось, будто во сне — хватило взять за пояс и потянуть, чтобы Индржих поднялся следом. Пошатнулся, но это стало лишь поводом держать его крепче, ближе к себе, грудь к груди, пах к паху, убедиться, что он желает того же. Когда Бартош попытался разъединить поцелуй — так было удобнее двигаться дальше, — Индржих повернулся следом, касаясь губами подбородка. Он не отпускал, обнимал в ответ за плечи. Льнул ближе, едва стоя на ногах, и послушно прогнулся под крепкое объятие вокруг поясницы. На выдохе — еще одно долгое касание к струне голоса. Хотелось остаться так, в ночной пустоте, стоя и вжимаясь друг в друга, но было, куда идти дальше. Поэтому Бартош сделал шаг, другой, не отпуская, как в неспешном танце. Они сели на постель одновременно, и спустя небольшую паузу — понять, осознать, подумать, — Бартош склонился сверху, укладывая Индржиха, не переставая покрывать поцелуями лицо. Он услышал, как выдохнул Индржих, запрокинув голову. Ощутил, как сжался на спине кулак, когда под губами оказалась шея. Такая чуткая реакция, совсем как в бою. Малейшее изменение угла — новый звук. Движение руки — и его отражение. Как его рука медленно шла сверху вниз по пуговицам пурпуэна, так и чужая — звякала пряжками гамбезона, высвобождая тело навстречу прохладе. Каждый шаг навстречу приносил новый всплеск удовольствия. Вместо звона стали — мелодия голоса, обретающего звук, громкость, все еще едва достаточную, чтобы различаться в шорохе неспешных движений. В этой дуэли не будет проигравших, он позаботится об этом. В висках стучало, лицо и тело горели. Время потеряло смысл. Проникнув ладонями под пурпуэн, подняв нижнюю рубашку и касаясь лбом груди, целуя подрагивающую кожу, все, что он ощущал — это нестерпимую нежность. И желал, чтобы она не заканчивалась. А потом в задыхающемся голосе за один пропущенный удар сердца прозвучало имя. Остановился. Ныло в груди, будто от столкновения с навершием меча. Приподнялся, упирая ладони в кровать. Привыкшие к темноте глаза легко различили Индржиха — тот тяжело дышал, раскинувшись под ним. Приоткрытые в блаженстве губы, дрожащие, опущенные веки, ожерелье из пятен на шее, уходящая вниз по животу темная дорожка и прерывистое дыхание. Все это — не принадлежит ему, даже на одну ночь. Нежность сменилась болью. Глубокими, медленными вдохами Бартош усмирял ее и ждал. Недолго — брови Индржиха недоуменно дрогнули, и открылись осоловелые глаза, смотря с наивностью ребенка, не знавшего, что один меч может разбиться о другой. Он правда не понимал? — Меня зовут не так. — М? — Индржих заморгал и приподнялся на локтях. Бартош отодвинулся, усаживаясь в ногах. — А как я назвал?.. Слуга повел головой, нахмурившись, вспоминая. Его дыхание пресеклось. Лицо исказилось. Он смотрел широко распахнутыми глазами на рыцаря, но не видел его. — Нет… Я ведь не мог… Это же совсем другое… Индржих сел и подтянул ноги к груди, вцепился пальцами в волосы, словно хотел их выдрать. Коротко вдохнул, выдохнул, и еще раз — слишком быстро, слишком часто, будто хотел убежать. От кого-то, от себя, от озарения. Да, не понимал. Понял только что. Бартош отвел взгляд. Потянулся непослушными пальцами к застежкам гамбезона — воздух холодил тело. Застегнул одну за одной, не смотря, как колотит Индржиха. Такое осознание лучше переживать наедине с собой, а не в чужой постели. — Прости, — сглотнув, выдавил слуга. — Я не знал… Не хотел… — Уже поздно. Тебе еще надо выспаться. — Да… я пойду… Индржих стащил ноги с кровати, но едва попытался встать, как повалился на пол, на колени. С чувством выругался и стукнул себя по бедру. От резкого движения его мотнуло вбок. — Не надо, — Бартош перехватил руку. — Дыши глубже. — Да, да… — Индржих выдернул ее, только чтобы ударить кулаком в пол и прошипеть сквозь зубы: — Почему?! Он не мог подняться, лишь ругаться и заниматься самоистязанием. В таком состоянии далеко не уйдешь. Бартош встал и, ухватив слугу за сжатую в кулак руку, потянул на себя, поднимая вверх, перекидывая руку через плечо. Ноги едва держали Индржиха, его до сих пор потряхивало. — Куда тебя отвести? Он даже не знал, где ночует Индржих. Что вообще Бартош успел узнать о нем за несколько дней, которые пролетели в одно мгновение? Достаточно, чтобы сожалеть о краткости этого времени. Спускались по лестницам, снова в полуобнимку, но на этот раз в молчании. Вместо боли, бившейся с каждым ударом сердца, в груди угнездилась глухая тоска. Разум сковывало сонливостью, будто плотным льдом. Если кто-то и повстречался на пути, Бартош их не запомнил. Они ввалились в пристройку во дворе, кладовую кузнеца. Не развернуться — ящики, сундук, кровать, да стул, на котором различалась смутная тень кувшина с, вернее всего, водой. Бартош спустил с себя Индржиха, кулем повалившегося на постель. Прохладный воздух овеял спину — до этого не замечал, как грело тело. Задержавшись на мгновение, тронул кувшин, проверяя — полный. Уже разворачивался, когда его схватили за кисть — неверной, слабой хваткой. — Богом клянусь, я хотел провести вечер с тобой. Пожалуйста, поверь. Верил. Оттого становилось еще грустнее. Обернувшись, Бартош помедлил. В пристройке было совсем темно, и он не видел чужого лица. Но в шепоте, пусть и тихом, бесплотном, различался надрыв. Индржиху тоже было больно, хоть и не так, как ему. — Спасибо, что распил со мной сливовицу. Я давно не проводил время так хорошо, — каждое слово шло от сердца. — Всегда буду рад твоей компании. Провернув кисть, он несильно сжал ослабевшие пальцы и положил их на чужую грудь. Вышел прочь, закрыв за собой дверь. Снова поднялся на самую вершину Старицы. На этот раз в одиночестве. В покоях Бартош подобрал оброненную на пол чокань. На ее дне осталась пара капель. Приложил к губам давно остывший стеклянный край, позволил каплям скатиться по языку, оставляя сладковатый привкус. Закупорил початую бутыль и убрал вместе с чоканями — на черный день, который еще не наступил. Снилось, будто он не один. Будто рядом спит кто-то другой, чья кожа похожа на теплый от солнца, бархатистый речной песок, а волосы благоухают шалфеем.