Пропущенный удар

Бартош проснулся в час третьих петухов, когда за окном разливалась рассветная тишь. На соседних кроватях сопели Гержман Пальчик и Флориан. На разных, но Бартош заметил, что обувь у кроватей перепутана. Впрочем, ему не было до этого дела — утренний холод пробрался под одеяло и в мысли, едва он открыл глаза. Из сердца лед и не уходил. Бартош откладывал мысль вечером, но понял, что придется подойти к пану Птачеку, как бы ни претило. Он не знал, какие отношения связывали господина со слугой. Если по вечерам от Индржиха требовался не только ужин, пан с легкостью заметит следы на шее — и угораздило же так забыться. Бартош не знал, насколько тяжела рука наследника Ратае, но точно не хотел, чтобы Индржих лишний раз проверял на себе. В конце концов, в произошедшем немалая доля вины и самого рыцаря, уж хотя бы эту часть он признает. Приведя себя в порядок и спустившись во двор, он увидел, как молодой шляхтич возится у белого коня, снаряжая его в дорогу. Скрепя сердце, подошел ближе. Подумать только, так начнется их знакомство — с извинения за попытку совратить слугу. — Я телохранитель пана Отто, Черный Бартош, — коротко поклонился рыцарь, привлекая внимание пана. — Чем обязан? — буркнул Птачек, едва ли бросив взгляд в ответ. Он позевывал, а губы были бледны — утро выдалось зябкое. — Пан Птачек, я считаю себя благородным человеком, — очень осторожный выбор слов. Ведь у ворот стояла стража, а мимо шла Адела с ведром воды. — И, хотя видит Господь, за моей душой есть определенные грехи, но уверяю, я никогда бы не взял чужое. Как бы ни хотелось. Это претило всем убеждениям и воспитанию. Даже в запутанной мужской любви имелись неписаные правила, одно из которых — уважай себя и не спи с тем, кто любит другого, потому что от этого хуже всем. Ян повернулся навстречу и уставился в ответ. Его надменные голубовато-серые глаза полны внимания и, как кажется Бартошу, понимания, а потому он продолжил: — Когда я услышал ваше имя, то понял ошибку, — и еще пару вещей, но их он оставит для себя. — Немалую роль сыграл и хмель для нас обоих. Ничего непоправимого не произошло, но прошу простить меня за покушение. Они и впрямь оба были пьяны. Но то было последней каплей, не более. Бартош не обманывал себя — он проиграл искушению с самого начала, тянулся к слуге, который прибыл в замок едва ли не проездом. Знал, что все закончится расставанием, но предпочитал закрыть глаза и сдаться ложным надеждам. Пану Птачеку, разумеется, не нужно видеть в этом ничего большего, нежели случайную пьяную интрижку. — О каком покушении вы говорите? — Прошлой ночью, ваш… — начал было отвечать Бартош, но осекся. В глазах пана не было ни малейшего проблеска. Он выглядел слишком удивленным для человека, которому только что сообщили, что с его любовником пытались переспать. Причем вполне однозначно, практически кристально ясно, с учетом любопытных ушей вокруг. Но ясно лишь для того, кто знаком с этим грехом. — Вы… не понимаете? — Да! Причем тут мое имя? Вы что, наши портки у прачки перепутали? Ошибся. Птачек — обычный юнец, который гоняет слугу за вином ночью, опохмелом с утра, да шпыняет по поводу и без. Он не из пражских господ, которые с колыбели развращены греческими легендами и римскими историями, а слуг выбирают по красоте тела. Только Индржих здесь в плену у серебристых глаз, и его взгляд не находил ответа. Бартоша посетило понимание, почему слугу так ломало вчера вечером. Полюбить человека, который не ответит на твои чувства — больно. Осознавать, что ты обязан оставаться рядом — еще больнее. Хорошо, что Бартош избавлен хотя бы от последнего. — Извините, пан Птачек. Я ошибся, — вежливо поклонился рыцарь и ушел прочь. Он не сделал лучше. Но и не сделал хуже. Значит, все будет в порядке. Большего сделать и не может. Он снаряжал коня в дорогу, когда к нему обратился камергер Ульрих: — Пан Отто велел передать вам поручение: приглядывайте за нашими гостями. Не ровен час, приключится какая-нибудь беда в бою, а нам то сейчас несподручно. Проверяя ремешки упряжи, Бартош внимательно посмотрел в ответ. Ему не нравилось, как прозвучали эти слова, по многим причинам. «Сейчас» несподручно. А позднее, видимо, будет сподручно? Настигло мрачное озарение. Да, их приняли, как гостей. Но от темницы и выкупа за высокородную голову их отделяло одно лишь любопытство пана Отто. Он читал это в хладнокровном взгляде камергера. — Понял вас, пан Ульрих, — ровно ответил рыцарь. — Мне поехать рядом? — Да. Сразу за ними. Послушай, о чем говорят, может, будет что полезное для нашего пана. Рано он считал, что избавлен от пребывания рядом. Придется еще послушать, как небрежно пан Птачек обращается к слуге и читать затаенное в ответах. Но Бартош не мог отказаться, а потому коротко склонил голову. Наконец, все собрались у ворот. Рыцари и паны, Ульрих, Бартош, Индржих и Птачек. — Как вам, судари, мадьярское? — обратился Ульрих к последним. — Надеюсь, голова не гудит? — Не беспокойтесь, пан камергер, — ответил Птачек, чуть вздернув подбородок. — У меня с головой порядок. Настоящий рыцарь перед битвой трезвится. И поглядел на Ульриха вызывающе. Видел же, перед уходом, как тот с удовольствием пил вино. Бартошу хотелось закрыть забрало, отгородить лицо от возможных взглядов. Он не знал, достаточно ли невозмутимо выглядит, или заметно, как избегает смотреть на слугу. Как на солнце — хочется, но может выжечь взор. — А что твой верный слуга и защитник? — вкрадчиво спросил камергер. — Не выпил лишнего вчера? Все же Бартош сдался и бросил короткий взгляд на Индржиха. У того под глазами залегли круги, но осанка ровная, а руки тверды. В голосе же, которым он ответил, не слышно дрожи: — Я готов биться, пан. Тоже не смотрел на рыцаря. Собран, готов к сражению, его не отвлекут досужие переживания. Бартошу стало спокойнее. Он подал голос, уводя взгляд со слуги на господина: — Рад это слышать. Но на всякий случай пан Отто поручил мне вас оберегать, — хотел бы он говорить это без напоминающего взгляда Ульриха, от себя, и не пану. — Надеюсь, пан Птачек не против, если я буду держаться неподалеку? — Словами не описать, какая это для меня честь! — но в голосе юнца слышалось совсем иное. — Кто-то боится, что я вновь дров наломаю, а? Хотя, если подумать, такое могло произойти. Бартош вспомнил, о каких приключениях гостей шептались по всему замку, и усмехнулся себе в усы. Камергер и господин обменялись еще парой колкостей, а потом они выступают. Как Бартош и думал, поездка позади этой парочки оказалась неприятной. Пришлось вслушиваться в их разговоры. Помогало, что Индржих немногословен в ответах пану. Птачеку неймется наконец отомстить разбойникам за их разбитый отряд. Он хорохорится, когда они проезжают через деревню, где на посланников из Ратае спускали собак и сажали в колодки. Его восстановленная гордость пела, а на спине, кажется, еще чуть-чуть, и крылья выросли бы от воодушевления. Бартош неохотно признал — пан по-своему обаятелен. В его движениях видна шляхтицкая кровь, они легки, почти по-женски изящны. А игра интонаций: как презрительно обращался к Ульриху, и как по-панибратски говорит с Индржихом. Из голоса не уходит постоянная заносчивая нотка, но все же он весел и звонок. Простолюдину немудрено очароваться близостью господина, с которого впору писать миниатюру к рыцарской балладе. Гержман Пальчик ехал о бок с Бартошем, но мало говорил — его душило похмелье, и временами он склонялся с лошади вбок, чтобы оставить часть вчерашнего пира на дороге. Бартош об этом не беспокоился. Он ловил ответы Индржиха пану. В начале пути совсем краткие, но позже воодушевление пана передалось слуге, и тот оттаял, стал разговорчивее. Поделился парой историй о деревне и окрестностях. Как лютню здесь выкупил, а потом в корчме сортиры копал, чтобы парочка трубадуров спела его щедрости гимн, от которого хотелось со стыда под землю провалиться. Бартош едва заметно растянул губы, слушая историю, но удовольствие стерло заливистым хохотом и ехидными подначками Птачека. Слуга лишь поднял лицо к небу, но потом снова посмотрел на господина, и Бартош увидел на его лице неловкую улыбку, под которой скрывалось куда больше, чем желание ответить взглядом. Бартош отвел глаза и больше не смотрел. Он слишком погрузился в мысли, чтобы заметить засаду прежде, чем стало поздно. Грохот, подобный грому. Скрип падающего дерева. Жеребец дернулся в сторону, уворачиваясь от веток, хлещущих по морде. Раздались крики и свист стрел. Бартош опустил забрало и выхватил щит, заслоняясь. Первый порыв — обскакать упавшее дерево, присоединиться к камергеру, Птачеку и Индржиху, но жеребец под ним всхрипел и поднялся на дыбы — его шею пронзила стрела. Рыцарь повалился с падающего коня, и по голове прозвенел крепкий удар — спешившийся Гержман в неразберихе пнул в шлем. Но сразу же протянул руку, помогая подняться, и они увидели, как вдоль узкой дороги из-за кустов появляются бойцы в плохо подогнанном снаряжении. В криках и звоне стали, из-за поваленного дерева послышались крики Птачека: «Ну же, Индро, Бога ради! Вставай!». Рыцарь бросился вверх по склону, к корням подрубленного дерева, но там его встретили. Против двух разбойничьих мечей обычный воин мог устоять, не побороть — стояли выше, выцеливали голову. Но Бартош справился — рубанул одного по ногам, поддел второго щитом и перебросил на упавшего первого. В бок на излете клюнул пернач, отчего Бартош пошатнулся, и сам нанес косой удар из разворота, точно по шее. Но увяз в налетевших клинках и встал спиной к поваленному дереву, чтобы отбивать удары троих. Что было дальше — не помнил. Наверное, пропустил удар от четвертого, который подходил сбоку. Сгустилась темнота, из которой он выплыл, чтобы оказаться в другой темноте. Рядом стонал и ругался знакомый голос. Спину кололо сквозь нижнюю рубашку и облизывало сыростью. На лицо мерно капало. В неверном свете факела на дальней стене Бартош различил каменные стены, решетки. На полу рядом с ним лежал худой тюфяк, один вид которого вызывал тошноту. Повернув голову — та отозвалась нестерпимой болью, — увидел у соседней стены темницы Гержмана, свернувшегося на боку и держащегося за живот. Он тихо поскуливал. — Герж… Гержман, — позвал Бартош осипшим голосом. Попытался сесть, осторожно, держась за решетку. Не смог. Ощутил, как болит тело, но хуже всего — голова. Пощупав источник боли, понял — пробили. Не сильно, но над ухом было болезненное вздутие, которое на малейшее прикосновение отзывалось мучительной болью. Оно уже покрылось плотной коркой засохшей крови. — Ты как? — Как из жопы, — выдохнул Пальчик. — Наконец ты очнулся. Я уж думал, забили они тебя. Как ты упал, все на меня набросились. Я насилу убедил, что за нас с тобой выкуп дадут, да все равно брюхо распороли, изверги… — Кто-нибудь еще выжил? — Не знаю, — мотнул головой шляхтич. — Никого не видел. Нас как на телеге везли, все кругом мертвые лежали. Давно такой бойни не видал… — А что гости наши? — торопливо перебил рыцарь. — Пан Птачек и слуга его? Приметил их где? У Птачека яркая одежда, золотистая. — Там все в крови были, — простонал Гержман. — Может, они полегли. Может, сбежали. А может, где еще держат. Господь милосердный, как же пить охота… Бартош еще раз попытался сесть, через головокружение и тошноту. Подтянулся за прутья решетки. От вдоха болели ребра. Просто отбили, не сломали, и на том спасибо Господу. Он даже мог двигаться, если не обращал внимания на боль в голове. С ним обошлись милосерднее, чем с другим пленником, который запачканными в крови руками удерживал расходящийся живот. — Гержман, дай, помогу. Нельзя тебе в грязи лежать. Надо хоть на тюфяк. — Только быстро… Бартош завел руку за спину шляхтича, другую продел под коленями, и осторожно, не слушая воплей, переволок заключенного на тюфяк. Там Гержман снова свернулся клубком, шипя от боли. — С-с-спасибо, — выдавил шляхтич. — Курва, как же больно! От напряжения в голове мутнело, и Бартош осел у стены, закрыв глаза, тяжело дыша. Им ничего не оставалось больше делать, кроме как ждать. Строить вслух, вяло, предположения, когда вышлют выкуп из Тросок. Проклинать бесчестную засаду. Бартош подставлял руку под капли с потолка и, подождав, пока наберется туда хоть немного, прикладывал ладонь к жадному рту Гержмана. Но видел, как понемногу становится хуже сокамернику — тот все меньше говорил, все меньше стонал, глаза у него начинали закатываться. Из-за толстой двери он слабо услышал чей-то спор. Всего два голоса — мужской, женский. Спустя несколько фраз добавился к ним еще один, тоже мужской, но смутно знакомый. Спор закончился отворившейся дверью, и, сощурившись от блеклого дневного света, Бартош увидел, как сверху спускается женская фигура в темном платьишке, а за ней идет мужчина с факелом в руках, в доспехах. В тех же самых, которые были на Индржихе. До этого мгновения Бартош запрещал себе думать, что могло статься со слугой. Слишком тяжким, невыносимым грузом гнуло шею, что не исполнил приказ, не уберег. Но сейчас надежда, рождавшаяся из робкой мысли, что Индржих — не просто крестьянин, он умело обращался с мечом и защитил бы себя, — вспыхнула с новой силой. Сменилась облегчением, от которого голова закружилась еще сильнее — это был не разбойник в чужих доспехах, а сам Индржих. Судя по легкости движений, даже не раненый. — Я займусь Гержманом, — бросила девушка и поспешила к лежащему на боку шляхтичу, а слуга воззрился на рыцаря. — Индро! Не представляешь, как я рад тебя видеть, — сухие губы треснули от улыбки. — Ты живой, — одними губами произнес Индржих, проходя ближе, установил факел в держатель на стене и сел на колени рядом. — Поверить не могу… Что с тобой? Выглядишь ужасно. — Все не так плохо, как кажется, — качнул головой Бартош и прикрыл глаза, переживая очередной виток тошноты. — Другим повезло меньше. Вторя его словам, завопил Гержман, на живот которого девушка плеснула жидкость из меха. Запахло вином. — Нет, что-то с головой, — Индржих потянулся к шее Бартоша и чуть склонил набок, приблизив лицо. Он смотрел обеспокоенно. — Ты весь в крови. — Высохла уже… — Я проверю, — решительно перебил слуга и потянулся к фляге. — Да легче, легче ж, срань! — взвыл Гержман, над животом которого залетала игла с нитью. — У-у-у, курва… Бартош закрыл глаза и подчинился мягким движениям пальцев, касавшимся волос. Он чувствовал, как по голове проливается холод, обмывая края раны. Затем, после краткой тишины, что-то коснулось рта, и Бартош сделал глоток — сейчас для него не было ничего слаще этой воды. Напившись, он издал глухой звук, благодаря, и флягу отъяли от губ. — Перевяжу тебе голову. — Спасибо, — пробормотал рыцарь, не открывая глаз. Хотелось склониться навстречу, лбом в чужую грудь. Снова услышать биение сердца. Но он мог довольствоваться только осторожными прикосновениями, ложащейся поверх раны чистой повязкой. Теплом, исходящим навстречу, и почти незаметным в тюремной вони запахом трав. — Как ты выбрался? Не меньше, чем знать, хотелось услышать его голос. — За нас вступился человек пана Радцига, — после небольшой заминки ответил Индржих, заканчивая перевязку. — Он нас вытащил. Нас. Значит, господин его тоже дышит. Почему-то рыцарь в этом и не сомневался. С таким воином на твоей стороне многое проще пережить. — А с коего хрена, — встрял, тяжело дыша, Гержман, — тому сдалось за слугу приплачивать? — Сын я ему, вот и вся недолга. Слуга сделал узелок, но задержал ладони поверх скул и висков. Бартош поднял веки, ловя взгляд. — Что-нибудь еще болит? Темно-голубые глаза смотрели серьезно, взволнованно. Будто они и впрямь были любовниками, а не случайно встретившимися слугами враждующих знамен. Выдержать взгляд, не подавшись навстречу, становилось все сложнее. Сердце по-прежнему болело. Но лекарства не было ни у одного из них. — Ты сделал достаточно. — Помирать не собираешься? Бартош выдохнул носом и поднял непослушную руку, убирая ладони, чье тепло грозило перерасти в жар, унять который было непосильно в таком состоянии. — И не подумаю. — Пойдем, Индржих, другим тоже помочь надобно, — позвала девушка, поднимаясь от Гержмана. Напоследок она накинула на него обрывок плотной ткани, вытащенный из сумы. — Иду, — поднялся на ноги слуга. Он помедлил, прежде чем выйти за девушкой наружу. Скинул с себя заляпанный кровью, подранный мечами ваффенрок в цветах Тросок, и положил Бартошу на колени, оставляя. — Я замолвлю за вас слово. Негоже шляхтичам в грязи гнить. — Уж будь добр, — простонал Пальчик. — До встречи, Индро. Когда закрылась дверь, Бартош неосознанно коснулся повязки. Ему чудилось, будто она все еще хранит тепло чужих рук. Медленно, стараясь не тревожить голову, надел ваффенрок — хоть и порванный мечами, но все еще достаточно плотный, чтобы облегчить холод подземелья. Их пути разошлись по разные стороны, но в кипящем котле междоусобицы все столкнутся друг с другом, рано или поздно. Твердая уверенность, что им еще придется свидеться, пусть и по вражде, вселяет не страх, но надежду и предвкушение. Пусть будет бой, рыцарь найдёт способ сохранить жизнь им обоим. Победа, поражение — неважно, пока бьется сердце и цела честь. Этой ночью Бартош видит сон, и в нем его согревает лесное солнце — не принадлежащее ему, но оттого не менее любимое.