Плен без оков

Прощай, свободная душа! Прощай, прекрасный мир! Прощай, любовь! Прощай, мечта! Прощай, мой светлый мир! Пушкин, Элегия (1823)

***

      В воздухе витал запах дорогих духов и восковых свечей. Хрустальные люстры рассыпали свет, отражая его в зеркалах зала. Бал был в самом разгаре: дамы кружились в танце, кавалеры обменивались холодными, но полными смысла взглядами. Музыка лилась мягким потоком, заглушая шёпот интриг и смех аристократии.       Пушкин стоял у колонны, держа бокал шампанского. Вся эта роскошь, вся эта светская суета забавляла его, но не затмевала главного. Он знал, что Император здесь. Знал, что он следит.       И вот – взгляд. Николай стоял на возвышении, окружённый придворными, но глаза его были прикованы к поэту. В них светилась тень прежней игры.       — Мы снова встретились, Александр Сергеевич, — голос прозвучал слишком близко, заставляя сердце Пушкина сжаться.       Он не услышал шагов, но знал, что Император подошёл к нему намеренно бесшумно. Чувство опасности обожгло кожу, но он не дрогнул, не обернулся сразу. Только медленно поднёс бокал к губам, сделав глоток.       — А я уж начал думать, что вы избегаете меня, — отозвался Пушкин, не скрывая усмешки.       Николай шагнул ещё ближе, и теперь между ними не было даже шага. Люди вокруг ничего не замечали — они смотрели на танцующих, на свои разговоры, на величие Императора, но не на него самого.       — Избегать? — голос был низким, почти бархатным. — Вовсе нет. Но скажите, Александр Сергеевич, вам нравится этот бал?       Пушкин повернулся и наконец встретился с этим взглядом. Он знал, что это опасно, но уже поздно. Император смотрел на него, будто насмешливо испытывая.       — Довольно предсказуемо, — пожал плечами поэт. — Вино льётся рекой, дамы в лучших нарядах, но всё это не более чем декорация.       — Верно, — согласился Николай, его губы тронула лёгкая улыбка. — Но декорации тоже бывают красивыми. Некоторые — даже пленительными.       Пушкин наклонил голову чуть вбок, изучая собеседника.       — Ваше императорское величество, если вы собираетесь увести меня в сторону и сказать что-то важное, так сделайте это. В противном случае я вернусь к своему шампанскому.       Глаза Николая вспыхнули. Эта дерзость… Она раздражала его. И в то же время притягивала.       — Следуйте за мной, Александр Сергеевич.       Император не дал ему выбора. Он развернулся и направился прочь, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, следует ли за ним поэт. Пушкин задержался на секунду, опрокинул остатки шампанского и пошёл следом.       Они шли через длинные коридоры дворца, мимо роскошных залов, где звучал смех и музыка. Но вскоре шаги стали гулкими, заглушая всё вокруг. Пушкин не мог не заметить, как стены здесь становились холоднее, освещение тусклее. Они были уже далеко от бала. Наконец, Император остановился у массивной двери. Он открыл её, пропуская Пушкина внутрь.       — Неужели у вас есть ко мне столь личный разговор? — усмехнулся поэт, делая шаг в тёмную комнату.       — Возможно, — ответил Николай, входя следом и захлопывая дверь.       Здесь было тихо. Слишком тихо. В комнате стоял лишь один стол, несколько кресел, диван и свечи, отбрасывающие мягкий свет на стены. Обстановка напоминала кабинет, но явно не официальный. Скорее, нечто более интимное.       — Вы дерзки, Александр Сергеевич, — проговорил Император, подходя ближе.       — Вы ведь знали это, когда вызвали меня, — ответил Пушкин.       Николай наклонился, облокотившись на стол.       — Да. Но мне нравится напоминать вам об этом.       Пушкин не отступил, хотя сердце колотилось так, что эхом отдавалось в груди. В этот момент они стояли настолько близко, что между ними не оставалось места для сомнений. Император изучал его, взглядом прикасаясь сильнее, чем могли бы руки.       — Так что же вам от меня нужно, Ваше императорское величество? — Пушкин выдохнул эти слова почти шёпотом. Николай улыбнулся. Он поднял руку и медленно убрал непослушную прядь волос с лица поэта, его пальцы едва касались кожи.       — Всё, Александр Сергеевич. Всё.       Тишина между ними натянулась, как тонкая нить, готовая порваться от одного неверного движения. И первое движение сделал император.       Император усмехнулся, пальцы впились в его волосы, заставляя запрокинуть голову. Теплое дыхание скользнуло вдоль уха, обожгло кожу на шее. Он не спешил, смакуя каждый миг — медленно провел губами по пульсирующей жилке, кончиком языка оставил влажный след выше.       Пушкин сглотнул. Бежать? Ударить его? Или… позволить?       Желание разорваться между яростью и покорностью сковало тело. Он стоял, как зверек перед коброй, неспособный сделать ни шаг вперед, ни шаг назад.       — Подними рубашку, — голос Императора звучал лениво, но в нем звенела сталь.       — Нет.       Дернувшись, он тут же зашипел от боли — хватка на волосах была безжалостной.       Его прижали к колонне, холодный камень впился в щеку, повторяя резь узоров на коже.       — Сделай это сам… или я сделаю за тебя.       Слова Императора были почти ласковыми, но под ними таилась угроза.       — Нет, — Пушкин сжал губы, грудь тяжело вздымалась. Голову дурманила близость правителя, его касания, его властность.       Сильные пальцы все так же держали его за затылок, не давая ни малейшего шанса на побег.       — Выполняй, пока я прошу по-хорошему.       Губы снова коснулись его шеи. Легкий укус — хищник, поймавший добычу.       В Николае жило нечто парадоксальное — дикая, первобытная грубость, соседствующая с небрежной нежностью; теплые улыбки, сменяющиеся ледяным презрением. Он мог очаровывать, мог уничтожать.       Пушкин знал это. Он знал, что Императору нравится его строптивость, но еще больше он любил момент подчинения. Любил так, что терял разум. Поэт затаил дыхание.       Он подыграет. Сделает вид, что сломался, что подчинился… А потом исчезнет, пока есть шанс.       Что ж, пусть пока будет так, как хочет Император. Пушкин медленно поднял рубашку, открывая кожу. Николай тихо выдохнул сквозь стиснутые зубы, горячее дыхание скользнуло по загривку. Затем — новый толчок бедрами вперед, настойчивый, требовательный, заставляющий почувствовать все, что он хотел показать без слов.       Пальцы властно впились в бок, удерживая его на месте, а затем рука Императора без колебаний скользнула ниже, прорываясь сквозь ткань, находя самое запретное. Сильный, жадный захват. Поэт не сдержал короткого звука — то ли от боли, то ли от глухого, смятенного наслаждения.       Пушкин резко втянул воздух, когда ткань с треском поддалась, и брюки сползли вниз. — Не надо… — голос сорвался на хрип, когда император толкнулся внутрь него пальцем, чужие пальцы проникли в самое сокровенное, нарушая последние границы. Горячий стыд вспыхнул под кожей, сжался в груди, но вместе с ним пришло нечто опасное, запретное, разрушающее рассудок. Пушкин неосознанно подался назад, сам, открываясь, давая больше, чем следовало бы. Еще немного. Совсем чуть-чуть.       — Твое тело говорит правду, — Николай снова наклонился к уху, дыхание обожгло кожу. Он медленно вытащил палец, затем вернул обратно, повторяя движение раз за разом, будто смакуя процесс. — Хочу тебя. Всего.       Пушкин приглушенно застонал, прикусив собственный кулак, но даже так не смог заглушить дрожащие звуки, вырывающиеся из груди. Это было невыносимо — слышать такие слова, ощущать каждое касание и не поддаться.       Он судорожно подался вперед, сам, в поисках большего. Горячая ладонь Императора обхватила его, и Пушкин бессознательно потерся о нее, оставляя на коже следы своего желания.       Никогда раньше он не чувствовал себя таким… раздетым до самой души. Разрушенным. Готовым молить о продолжении.       Не вынимая пальцев, Император другой рукой неторопливо расстегнул несколько нижних пуговиц мундира, освобождая дыхание, ощущая, как жар разливается под кожей.       Он запрокинул голову, смакуя каждую секунду. Это зрелище никогда не наскучит ему — Пушкин, дрожащий, податливый, теряющий рассудок под его руками. Когда-то Николай верил, что плотские слабости не для него. Что такие желания — удел других, но только не его. Теперь же он знал правду.       Ему хотелось Пушкина. Всегда. Брать его снова и снова, доводить до безумия, до предела, пока тот не рассыпался бы в его руках.       Он любил этот миг обладания, когда заполнял его собой, когда заставлял принять всё без остатка.       Николай придвинулся ближе, пальцы скользнули глубже, исследуя, раздвигая. Его дыхание касалось влажных от жара волос Пушкина, и он зарывался в них, вдыхая этот тонкий, почти пьянящий аромат.       Колено меж его ног заставило раздвинуться шире, подчиниться невысказанному приказу. Ладонь Императора тяжело легла на лопатки, заставляя склониться ниже, приглушить стоны, укутав их в сжатый кулак.       О, да. Именно так.       Пушкин, раскрывшийся перед ним, безмолвно молящий о большем, вращающий бедрами в бессознательном порыве — это было его искушение, его триумф. И Николай даровал ему то, чего тот жаждал.       Сильные руки вцепились в поэтическое тело, удерживая, подчиняя. Одним движением он заполнил его до отказа, с силой вдавливаясь в податливое, горящее нутро.       — Ваше… — голос Пушкина дрогнул, сорвался на всхлип, а затем превратился в тихий, сдавленный стон.       Все мысли о побеге, о сопротивлении, о границах, которые он собирался отстоять, рассыпались, как пепел на ветру. Оставалось только одно — жар, разливающийся по телу, рвущиеся с губ звуки, Император, держащий его крепко, жадно, властно. Пушкин чувствовал, как пальцы Николая сжимаются на бедрах, как горячее, неровное дыхание касается его кожи, как император, всегда безупречный, хладнокровный, теряет контроль.       И это было… слишком. Слишком много. Слишком хорошо.       Император не спешил. Он лишь медленно, почти лениво двигал бедрами, словно изучая каждую дрожь, каждый стон, вырывающийся у Пушкина. Казалось, глубже проникнуть невозможно, но он находил новые грани, заставляя тело под ним трепетать. Наконец, Николай чуть отступил, позволив воздуху на мгновение заполнить эту болезненную, сладкую пустоту, а затем снова толкнулся вперед — медленно, намеренно, но снова остановился.       Пушкин жалобно застонал, попробовал двигаться сам, но оказался намертво зажат между холодной стеной и горячим, властным телом позади. Единственное, что ему оставалось — подчиниться этому мучительному ритму.       — Ты знаешь, что сказать, — голос императора прозвучал низко, почти ласково, пока он нависал сверху, окутывая своим теплом, своим весом, своей неоспоримой властью.       — Я… — Пушкин стиснул веки. Стыд обжигал сильнее, чем чужие прикосновения. Это было невыносимо. — Пожалуйста…       — Пожалуйста что? — насмешка в голосе Николая звучала особенно жестоко. Будто бы все это не имело для него значения, будто бы он оставался сторонним наблюдателем, играя в эту игру только ради забавы.       Но Пушкин знал правду. В глазах Императора всегда горел огонь, жестокий, всепоглощающий. И ему хотелось увидеть его снова.       — Пожалуйста… — губы едва успели сформировать слово, как Император двинулся вновь, точно, безжалостно, заставляя его задохнуться от нахлынувшего жара.       Всё оборвалось. Он не выдержал. Сломался. Снова.       — Пожалуйста… Обладай мной, — слова прозвучали шепотом, но их невозможно было не услышать.       Николай довольно усмехнулся, раздвинул руками его ягодицы и резко сорвался на бешеный ритм. Поэт зажмурился, чувствуя, как зубы впиваются в губу, а тело сотрясается от волн наслаждения. Он оказался унесённым в поток ощущений, теряя всякую связь с реальностью, поглощённый стремлением к чему-то неуловимому. Пушкин немного приподнялся на носочки, прогнувшись в спине, словно пытаясь слиться с этим моментом. Он почувствовал стыд за свою беспомощность, но ничего не мог сделать с собой — в его теле не было силы сопротивляться этому притяжению, особенно когда член императора размашисто входил в него, когда его тонкие невероятные пальцы с силой разводили ягодицы в разные стороны. Поэт едва сдержал всхлип, потянувшись рукой к члену, но в следующий момент ощущал острый укус на шее, который был настолько властным, что не оставлял сомнений — этого не следует делать.       — Сегодня ты кончишь только от моего члена, либо никак, — хрипло прошептал он. Он поменял угол проникновения и теперь каждый раз задевал простату крупной головкой члена.       — Ваше велич..., — заскулил Пушкин. — Пожалуйста, умоляю, прошу Вас, — он сам раздвинул свои ягодицы, зная, что император будет доволен. Император не сдержал хриплого рычания, его губы скривились в насмешке, и, притянув поэта к себе, он впился зубами в его шею, оставив след, едва различимый. Движения становились всё более ритмичными, поэта словно уносило — то в одну сторону, то в другую. Он ощущал себя совершенно беспомощным, но в руках императора готов был уступить ещё больше, позволяя его воле овладеть собой.       Вдалеке раздались шаги и пьяный смех. Пушкин ощутил, как холодный пот скатился по его спине. Чёрт, вот оно — то, чего он так боялся. Сейчас их могут застигнуть. Или нет? Если Николай остановится… Но в этот момент Император снова толкнулся в него, и Пушкин тихо застонал, сердце бешено колотилось, а шаги становились всё ближе.       — Ты ведь, — резкий толчок. — Хотел, — следующий. — Этого, — более сильный.       На последнем слове Император резко ускорился, его движения стали мощными и неумолимыми, будто заставляя Пушкина почти раствориться в стене, не оставляя ни малейшей возможности для бегства. Он толкался глубоко в него, смазка в растраханной приоткрытой дырке хлюпала так громко и пошло, что Пушкину хотелось провалиться сквозь землю. Он сжался, прислушиваясь к звукам в коридоре, но мысли всё чаще путались, а слух предательски изменял ему. Он мог лишь неосознанно двигать бедрами, ведь до конца оставалось совсем немного, всего несколько мгновений. Пушкин почувствовал, как член внутри увеличился, запульсировал и толчками заполнил его задницу горячей спермой. Пушкин заскулил и следом провалился в мучительный яркий оргазм, пачкая стену вязкой белесой жидкостью.       Император плавно выскользнул из его пульсирующей дырки, по бедрам потекла сперма. Поэт стыдливо сжал ноги, дрожа от послеоргазменных судорог. Он был готов к тому, что их могут застигнуть в любой момент, смирившийся с этим неизбежным страхом, но одновременно не в силах остановиться.       — Тебе повезло, — сказал Император, уже застегнув брюки и мундир, но его растрепанные волосы всё еще выдали бы его. — Они пошли в другую сторону.        Он снова припечатал его к стене, провел пальцами между его ягодиц, собирая дорожку собственной спермы и затолкал её обратно внутрь.       — Сегодня ночью она останется в тебе. Я узнаю, если ослушаешься, — император прикусил его за ухо, лизнул ушную раковину, его голос прозвучал низко, почти ласково, но в этой мягкости скрывался приказ. — А завтра мы поговорим о твоём поведении.       Пушкин знал, что должен был что-то сказать, отстраниться, возразить. Но он не двинулся. В этот момент он понял, что стал частью игры, правила которой устанавливал не он. Но кто в ней побеждал — он уже знал…