Осколки в зеркалах

      Погода за окном спальни радовала теплотой и ясным небом. Вышло солнце, освещая сады Мэнора. Гермиона знала, что в поместье сегодня прибыли Астория, Теодор и Паркинсон. Около часа назад к ней заглядывал Владислав с предложением о прогулке, но девушка сослалась на головную боль и осталась в комнате.          У неё не было настроения поддерживать светские беседы, пусть Владислав и, она не думала, что когда-нибудь это скажет, Астория с Пэнси ей нравились. Тем более, сквозь стекло окна она ясно видела ещё одну фигуру, что шагала по дорожке между кустов отцветших роз. Высокий, с прямой спиной и безразличным выражением лица. Гермиона смотрела на то, как Малфой ведет под руку Пэнси Паркинсон и в груди кольнуло. Девушка была очень красивой, её темные, гладкие волосы были уложены, а легкое платье подчеркивало изящную фигуру. Малфой что-то говорил Пэнси, наклонив голову чуть к ее лицу, и на мгновение ей показалось, что он улыбнулся. Но это было лишь мгновение, призрак улыбки, быстро стертый привычным равнодушным выражением.       Конечно, он оценил ее по достоинству. Как мог не оценить? Пэнси Паркинсон воплощала в себе все то, что ценилось в их кругу: красота, чистокровность, уверенность. Гермиона вздохнула, отворачиваясь от окна. Она чувствовала себя неуютно, наблюдая за ними, словно подсматривала за чем-то личным.       Наблюдая за прогуливающимися людьми, что сейчас спускались на залитую солнцем поляну возле пруда, в её голове всплыло совсем другое воспоминание. Темный лес. Слезы на щеках. Сильные руки, обнимающие её плечи. Горячее дыхание. Бешеный стук сердца. Ты – моё противоядие, Грейнджер.          Ей было стыдно в этом признаться, но она избегала его. Если тот поцелуй воспринимался ей, как стратегический ход бойца, то произошедшее в лесу было чем-то иным. Чем-то более… настоящим. Более опасным. Он видел ее в самый уязвимый момент, сломленной, с обнаженной болью. И он не отвернулся. Не издевался.       С тех пор она старалась держаться от него подальше. Не садилась за общий стол, если знала, что он там будет. Выбирала другие маршруты для прогулок. Отклоняла предложения совместных мероприятий, которые предлагал Владислав. Это было глупо, она понимала. В контексте общей ситуации, их вынужденного соседства, это выглядело как детские прятки. Но она не могла заставить себя вести иначе.       Каждый раз, когда их взгляды встречались, даже мимолетно, ей вспоминалось тепло его рук, тяжесть его тела рядом с ней, полушепот, прозвучавший так близко. Поцелуй был вспышкой, адреналином, дерзким вызовом. Лес был… откровением. Признанием. И оно напугало ее больше, чем любое заклятие.       Она села на подоконник, обхватив колени. Солнце пригревало сквозь стекло, но на душе было неспокойно. Почему он так легко мог быть рядом с Пэнси, держа ее под руку, ведя светские беседы, когда с ней он был другим? Или только казался другим в тот единственный момент? Это был лишь приступ милосердия? Случайное проявление человечности?       Мысль об этом кольнула еще сильнее, чем вид Малфоя с Паркинсон. Потому что, если это было просто милосердие, то это означало, что для него все это не имело того же значения, что для нее. А оно имело. Хоть она и изо всех сил пыталась отрицать это. Гермиона закрыла глаза. Образ его лица, освещенного лунным светом в темном лесу, стоял перед глазами. Выражение в его глазах тогда было не безразличным. Не насмешливым. Чем-то другим. Чем-то, что она не могла истолковать, но что заставляло ее сердце биться быстрее при одном лишь воспоминании.       Возможно, ей стоило спуститься. Присоединиться к Владиславу. К Астории. Даже к Паркинсон и Малфою. Посмотреть на него в привычной обстановке. Убедиться, что тот момент в лесу был просто ошибкой. Сбоем в системе. Но страх парализовал ее. Страх увидеть в его глазах привычную холодность. Страх понять, что для него это действительно ничего не значило. Страх того, что это могло значить что-то для нее.       Она провела рукой по стеклу, чувствуя его тепло. Внизу, на поляне, фигуры движущихся людей становились меньше. Малфой и Пэнси отошли к пруду, их силуэты теперь четко вырисовывались на фоне залитой солнцем воды. Гермиона отвела взгляд. Она не могла больше смотреть. Она знала, что должна разобраться в своих чувствах, в том, что произошло. Но пока она могла лишь оставаться здесь, в относительной безопасности своей комнаты, пытаясь заглушить стук собственного сердца и голос, шепчущий в ее памяти: «Ты – моё противоядие, Грейнджер»       Гермиона абсолютно точно решила держаться подальше от Драко Малфоя.       Поэтому, когда Владислав в очередной раз заглянул к ней в комнату, она вновь ответила отказом. Сидя у окна, Гермиона чувствовала себя пленницей собственных мыслей, и перспектива присоединиться к веселью внизу казалась более утомительной, чем блаженным избавлением. Но Владислав был настойчив. - Ну же, Наоми, ты сидишь в комнате целую вечность, – повиснув на дверном косяке, Владислав жалобно вытянул брови домиком. Он выглядел искренне обеспокоенным, его теплый, открытый взгляд едва ли можно было игнорировать. – Если не хочешь спускаться вниз, скажи мне хотя бы настоящую причину.              Гермиона перевела на него взгляд. В последнее время она действительно слишком часто прикрывалась головной болью. Ложь давалась с трудом, особенно когда она смотрела в его честное лицо. Она бы соврала, если бы сказала, что не скучает по вечерам в компании парня. Его простое, непосредственное общество было лекарством от тревог, которые в последнее время стали её постоянными спутниками. Но сегодня даже его присутствие не могло разогнать туман, окутавший её сознание. - Владислав, я уже тебе сказала, что моя голова… - Это из-за Дмитрия, да? – внезапно спросил он, его голос изменился, потерял прежнюю легкость. - Нет, – Гермиона ответила поспешнее, чем стоило бы. Её голос был слишком высоким, слишком напряженным. Внутренний голос тут же одернул её – слишком очевидная ложь. - Точно из-за него, – Владислав поджал губы. Он не настаивал, но его взгляд говорил о том, что он все понял. – Что случилось между вами двумя? После вашего последнего рейда… Он тоже ходит сам не свой. Что там произошло, Наоми?       Он смотрел на неё таким взглядом, полным неподдельной заботы и участия, что Гермионе было бы сложно соврать. Поэтому она отвернулась к окну, чтобы запереть все эмоции под маской окклюменции. Она чувствовала, как нарастает напряжение, как слова застревают где-то в горле, отказываясь обрести форму. - Ничего не случилось, Владислав, – это прозвучало холодно, настолько, что Гермиона сама удивилась стали, скользнувшей в голосе. Голос был чужим, отстраненным, словно она говорила не она. - Ладно, – он выдержал короткую паузу, видимо, чувствуя, что давить сейчас бесполезно. – Если захочешь присоединиться к нам, мы будем рады тебя видеть – его голос вернулся к обычной теплоте. Она услышала, как дверная ручка щелкнула, и только тогда разрешила себе выдохнуть. Каждый выдох был болезненным, словно она наконец-то избавилась от груза, который давил на неё весь этот разговор.       Близился закат, и воздух за окном наполнялся удивительным золотисто-рубиновым свечением. Лучи заходящего солнца раскрашивали мир в нежно-красные и оранжевые оттенки, создавая ощущение покоя и красоты, которое резко контрастировало с бурей внутри нее. Гермиона подошла к окну, распахивая его настежь. В комнату ворвался свежий ветер, принося с собой запахи осени.       Она вновь устроилась на подоконнике, подтянув колени к груди. В её руках покоилась «История Хогвартса». Старая, проверенная временем книга, которую она знала наизусть. Она пыталась начать читать, пыталась отвлечься от навязчивых мыслей, но взгляд постоянно цеплялся за горизонт. Каждое слово расплывалось перед глазами, смысл ускользал, как песок сквозь пальцы.       Лицо обдувал свежий, не по-осеннему теплый ветер, который разносил аромат луговых трав. Запах был знаком, он напоминал ей о доме, о Честере. Гермиона закрыла глаза, представляя себя там, вдали от Малфоя и противоречий. Ей было интересно, чем сейчас занимались Бестии и Гарри с Роном. Она надеялась, что они находятся в кругу друзей и проводят этот день с близкими в безопасности. Мысль о них приносила легкое утешение, но не могла полностью заглушить беспокойство.       Гермиона раскрыла книгу на случайной странице, силясь вникнуть в написанное. Она упрямо водила глазами по строчкам, заставляя себя сосредоточиться. Но это было бесполезно. Она перелистнула очередную страницу, когда поняла, что не следила за мыслью. Текст расплывался перед глазами, буквы скакали, складываясь в бессмысленный узор. Её отвлекала музыка, лившаяся из распахнутых дверей веранды этажом ниже – жизнерадостные, беззаботные звуки, которые только усиливали чувство её собственной изоляции. Её отвлекал звонкий, пронзительный смех Паркинсон. И еще больше отвлекал искренний смех Малфоя. Опять. Опять мысли возвращались к нему. Черт.       В её голове царил хаос, одна мысль кричала громче другой, сменяясь противоречивыми образами и чувствами. В памяти вновь с болезненной ясностью всплыл момент, как его высокая фигура закрывает Гарри с Роном, он что-то сказал им – что-то, что заставило её друзей аппарировать. Это было мгновение замешательства, удивления, смешанного с беспокойством. Почему он так поступил? Как он вообще оказался там? Кто ты такой, Драко Малфой?       Этот вопрос мучил её с того самого момента. Он мог бросить её в пропасть, оставить на произвол судьбы, добить окончательно. Но вместо этого он вытащил, успев схватить за кончики пальцев. Он не воспользовался моментом, чтобы растоптать её окончательно, хотя у него были все возможности. Почему?       Гермиона замерла на подоконнике, пытаясь понять его намерения, пытаясь найти логику в его действиях, которая ускользала от неё. Каждое его действие – каждая встреча, на которую он брал её с собой, каждый шепот информации, услышанный ею благодаря ему – приводили её на путь, где разум боролся с сердцем в бесконечной битве. Она всегда знала, что Дмитрий – её враг, воплощение зла, с которым нужно бороться. Драко Малфой же был – её демоном. Он всегда был символом всего того, что она ненавидела: высокомерия, богатства, предательства, жестокости. Но с недавних пор в его глазах она смогла увидеть что-то большее, что-то, что пугало её гораздо больше, чем все, что он когда-либо совершил. В его глазах она увидела себя. Не в отражении зрачков, нет, это было бы слишком просто. Там, на дне его бездонных серых глаз, плескалась та же боль, что была в её душе, то же одиночество, та же уязвимость, которую она так тщательно скрывала от всех, даже от себя. Даже дьявол, казалось, был человеком.       Когда он её обнял… Это было потрясением. Она ожидала холода, отчуждения, возможно, даже жестокости. Но вместо этого она почувствовала тепло, силу и уверенность, исходящие волнами от его тела. Это было совершенно чуждо ей, но в то же время, странным образом, знакомо, словно она возвращалась домой. В его объятиях она нашла временное укрытие от того мира, который она так отчаянно пыталась спасти, мира полного боли, потерь и разочарований.       Внутренний голос, голос разума и многолетнего опыта, кричал о том, что она должна быть осторожнее, что ей не следует так слепо верить ему, доверять человеку, который является генералом Волан-де-Морта. Он не должен был быть на её стороне, но поступал так, будто доверял ей слишком сильно, будто не мог или не хотел разрушить её окончательно. С каждым днем, проведенным в его присутствии, её отношение к нему трансформировалось, менялось под воздействием его непредсказуемых действий и раскрывающейся другой стороны его личности. Это был опасный танец на краю пропасти, и Гермиона не знала, куда он приведет.       Из раздумий её вырвали голоса, точнее разговор. Гермиона выглянула в окно, её взгляд зацепился за две белокурые макушки. Малфой стоял, оперевшись локтями на мраморные перила, он наклонил голову, искренне смеясь над шуткой Владислава, который похлопывал друга по плечу. Гермиона могла бы и не смотреть, потому что с точностью узнала их голоса. Она бы даже могла изобразить ухмылку, появившуюся на лице Малфоя, когда Владислав произнес: - Она явно на тебя запала, приятель. - Она помолвлена, – в голосе Малфоя плескались смешинки. - Когда тебя это останавливало? – рассмеялся Владислав.       Гермиона уловила тонкий запах табачного дыма. Он был терпким, едва сладковатым, с легкой кислинкой. Гермиона вдохнула поглубже. Вишня. Она вновь выглянула в окно. Малфой курил? Совершенно точно курил. Он стоял спиной к ней, но она все равно разглядела сигарету в тонких пальцах. - Она не в моем вкусе, – отрезал Малфой, выдыхая облако дыма. - А кто в твоем вкусе? – Владислав явно издевался над другом. Гермиона видела, как его губы растягиваются в улыбке. - Никто. – Он с шумом затянулся. - Да брось, ты так давно ни с кем не встречался, – неожиданно Владислав повернулся, опираясь на перила спиной, и Гермиона поймала его взгляд. Парень улыбнулся ей, подмигивая, Гермиона не смогла сдержать ответной улыбки. – Ты такой плохой лжец, Дмитрий. - О чем ты? – Малфой слегка повернул голову в сторону Владислава, парень поспешил перевести взгляд с Гермионы на него.       Это была какая-то игра. Гермиона была невольной свидетельницей их разговора. Такого простого, что это в очередной раз напомнило ей о том, что все они были лишь молодыми людьми. Парой она об этом забывала. - О том, что тебе никто не нравится, – лукаво произнес Владислав. Против воли, Гермиона прислушалась. - Все твои предположения – вздор и только, – фыркнул Малфой, выдыхая дым резче, чем следовало. - Я же говорю – ты плохой лжец! - Если ты о Наоми, оставь все свои мысли при себе. – Малфой резко повернулся к Владиславу. – Эта девчонка меня не интересует, ясно? Я вынужден всюду таскаться с ней лишь потому что Темный Лорд приказал. - А мне кажется… – начал было Владислав, но Малфой не дал ему шанса договорить. - Когда кажется – креститься надо! – Малфой одним взмахом уничтожил окурок и развернувшись на каблуках ушел в раскрытые двери, оставляя Владислава и Гермиону наедине с брошенными словами.       Гермиона спрыгнула с подоконника. Возможно, хлопок, с которым она закрыла окно, был громче, чем хотелось бы её гордости. Это был не просто укол самолюбия. Это было скорее разочарование. Глупое, совершенно непростительное разочарование. Она ведь знала, кто он. Знала, на чьей стороне. И знала, какова ее собственная роль в этой игре. Игра. Именно об этом они говорили, и именно это пришло ей на ум, когда Малфой так резко оборвал разговор, выплюнув слова о ней, словно она была ненужным мусор.       Неужели она и правда позволила себе забыться? Настолько, чтобы поверить в возможность хоть какого-то подобия нормального взаимодействия с ним? С Драко Малфоем, сыном Люциуса Малфоя, последователя Темного Лорда, того самого Малфоя, что издевался над ней годами в Хогвартсе? Ирония судьбы была жестокой. Шпионить в Мэноре, под носом у Волан-де-Морта и его приспешников, было само по себе испытанием. Но оказаться вынужденно рядом с ним, с Малфоем, и при этом почувствовать что-то, что отдаленно напоминало перемирие… это было выше ее понимания.       Она открыла глаза, рассматривая на темный сад за окном. Ночь опустилась на Мэнор, и только тусклый свет из окон прорезал бархатную тьму. Сколько она уже здесь? Месяцы? Время размывалось, превращаясь в череду однообразных дней, наполненных напряжением, страхом и бесконечным, давящим одиночеством. Она была одна среди врагов. Каждое слово, каждый жест, каждый взгляд – все могло выдать ее. И только присутствие Малфоя, как ни странно, иногда разряжало эту атмосферу. Их перепалки, такие знакомые по школьным годам, были странным якорем в этой новой, пугающей реальности. На мгновение ей казалось, что все по-прежнему. Что они все еще подростки, спорящие на коридорах Хогвартса, а не участники смертельной войны.       Но слова Малфоя, брошенные Владиславу с такой яростью, разбили эту иллюзию вдребезги. Холодные, расчетливые слова. Никаких эмоций, кроме раздражения от необходимости притворяться, заботиться или хотя бы терпеть ее присутствие. Он не видел в ней человека, только приказ. Пешку на шахматной доске Темного Лорда.       Гермиона подошла к письменному столу, где лежал ее блокнот. Она редко делала записи, опасаясь, что их обнаружат. Но сейчас ей нужно было выплеснуть куда-то нахлынувшие чувства. Она взяла перо, черкнула первую строчку, затем вторую. Слова сами ложились на бумагу, горькие, полные разочарования и гнева. Гнева на себя, за свою глупость. И гнева на него, за его холодность, за то, что разрушил даже ту хрупкую иллюзию, что она успела создать.       Она писала о том, как тяжело быть одной, вдалеке от друзей, от Ордена. Как страшно каждый день просыпаться, не зная, что принесет новый рассвет. Как изматывает постоянная необходимость скрываться, лгать, притворяться. И она писала о нем. О Малфое. О том, каким он стал – выжженным, опустошенным, послушным орудием в руках Темного Лорда. О том, как иногда в его глазах мелькало что-то иное, что-то похожее на тень старого Драко, того самого высокомерного, но все же не полностью потерянного подростка. И как быстро эта тень исчезала, уступая место безразличию или холодной жестокости.       Она писала долго, пока пальцы не устали, а в глазах не начало рябить. Это был не просто отчет. Это была исповедь. Исповедь о слабости, о надежде там, где не должно быть никакой надежды, о стремлении к нормальности в мире, который сошел с ума.       Она снова подошла к окну. Ветер шумел в ветвях вековых деревьев, словно шептал древние тайны. Нужно было сосредоточиться. Перестать думать о пустяках, о своих раненых чувствах. Ее миссия была куда важнее. Она должна была выжить, собрать информацию, передать ее Ордену. И отомстить. Отомстить за всех, кого война забрала. Нужно было держаться подальше от любых контактов, кроме тех, что необходимы для выполнения задания. И точно перестать искать в Малфое что-то человеческое. Он сам дал ясно понять – он лишь орудие Темного Лорда. И отношение к ней продиктовано приказом, а не каким-то личным интересом. И уж тем более, не симпатией. Нельзя позволять себе забывать о том, кто она на самом деле и зачем находится здесь. Задание. Только задание имело значение. А ее личные чувства… Их нужно было запереть глубоко внутри, чтобы они не мешали думать, действовать, выживать.

***

          Когда опустились сумерки, а воздух наполнился прохладой, Гермиона распустила волосы и спустилась вниз. Из открытых настежь дверей доносилась музыка. Она медленно шагала по ступеням лестницы, ведущей на первый этаж. Внутри неё шла борьба с собой. Ей одновременно хотелось откинуть все мысли и насладиться вечером в компании Владислава, с бокалом вина в руках, но ещё больше ей хотелось посмотреть в глаза Малфоя. Ей было отчаянно интересно, сможет ли он продолжать так же бессовестно врать в лицо. Она была уверена, что сможет.          Малфой Мэнор умел удивлять, сначала на смену образам в голове о мрачных залах пришли просторные светлые гостиные, запаху крови – аромат цветущих роз и свежескошенной травы, а теперь музыка. Не тяжелая и устрашающая мелодия, а что-то легкое, струящееся по воздуху, проникающее под самую кожу и заставляющее сердце биться чуть быстрее. Мелодия вела её по коридору, словно невидимая нить Ариадны в лабиринте коридоров Мэнора, чудищем в котором был отнюдь не Минотавр.       Звук усиливался по мере того, как она приближалась к массивному проему в гостиную на первом этаже. Замерев у входа, она позволила глазам привыкнуть к полумраку, который лишь кое-где разбавлялся мерцающим светом свечей. Комната была необъятной, с высокими потолками и огромными стеклянными дверьми, выходившими на освещенную луной веранду. Сначала ее взгляд выхватил знакомые силуэты. На роскошном диване, обитом темно-зеленым бархатом, полулежала Астория Гринграсс, ее лицо было обращено к окну. Рядом с ней, по-девичьи подперев голову рукой, сидела Пэнси Паркинсон, с другой стороны от девушки сидел Владислав, его были закрыты, а на лице выражение абсолютного спокойствия. Чуть в стороне, ссутулившись в кресле, Теодор Нотт задумчиво смотрел в огонь в камине, который, играл лишь декоративную роль в эту теплую ночь. Но не они привлекли ее внимание. Не они заставили ее остановиться, затаить дыхание и почувствовать, как внутри всё сжимается от непонятного трепета.        За роскошным белым роялем, стоящим у стены, освещенный лишь несколькими свечами, сидел Драко Малфой.  Черная рубашка идеально обтягивала его плечи, манжеты были расстегнуты, демонстрируя миру запястья. В полумраке и при свете свечей он выглядел безумно красивым, его обычно острые черты смягчились, приобрели почти неземную притягательность. Его руки, длинные и изящные, легко, почти не касаясь, порхали над клавишами. Они двигались с такой грацией и уверенностью, которая совершенно не вязалась с тем Малфоем, которого она знала. Его пальцы извлекали из инструмента мелодию, наполненную одновременно меланхолией и надеждой, грустью и невероятной нежностью. Это было что-то до боли знакомое, но она не могла вспомнить, откуда.        Его глаза были закрыты. Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Лицо выражало такую сосредоточенность и одновременно такую уязвимость, какую Гермиона никогда не видела. Он был полностью погружен в музыку, в этот мир звуковых полутонов, который он сам создавал.        Гермиона не была готова к тому, что видит. К тому, какой эффект это на нее оказывает. Ее сердце пропустило удар, затем еще один, и начало биться бешено, неровно. Воздух в ее легких, казалось, закончился. Она чувствовала себя полностью дезориентированной, потерянной перед лицом этого неожиданного открытия.  Малфой, играющий на рояле. Малфой, извлекающий из черных и белых клавиш такую красоту. Малфой, выглядевший так спокойно и умиротворенно. Это не укладывалось в ее картину мира.        Мелодия достигла своего пика, затем постепенно начала затихать, словно уходя в себя, растворяясь в воздухе. Последние ноты повисли в тишине, а затем исчезли. Драко медленно опустил руки на клавиши. Он продолжал сидеть неподвижно несколько секунд, словно прислушиваясь к эху музыки в своей голове.  Потом медленно приподнял голову и распахнул глаза.        Его взгляд, обычно холодный и надменный, в ту секунду был… другим. Смесь усталости, грусти и чего-то неуловимого, чего Гермиона никогда раньше в нем не видела.  И этот взгляд, словно магнитом, притянулся к ней. К фигуре, застывшей в дверном проеме. Их глаза встретились. В глазах Малфоя промелькнуло удивление, затем что-то, что Гермиона не смогла расшифровать. На какую-то долю секунды, казалось, весь мир вокруг них исчез, оставив только их двоих в этом наполненном музыкой и свечами пространстве.  Ее щеки, она была уверена, горели румянцем.  Они продолжали смотреть друг на друга, безмолвно, через всю комнату, в которой только что звучала музыка, оставившая после себя лишь звенящую тишину и невысказанные вопросы.       Её быстро заметил Владислав, утягивая вглубь гостиной, спасая от ненужных её голове мыслей и взглядов, он усадил её на дивал. Гермиона, утонув в бархатных подушках дивана, чувствовала приятное тепло разливающееся по венам — пара бокалов вина явно делали этот угрюмый особняк менее давящим. Рядом, свободно развалившись, сидел Теодор Нотт.       В сиянии свечей его лицо казалось высеченным из мрамора: высокие, точеные скулы, пронзительный взгляд светлых глаз, обрамленных густыми темными ресницами. Его кудрявые волосы казались почти черными в полумраке, красиво обрамляя лицо. Он только что отпустил какую-то особенно едкую шутку о политике Министерства Магии, от которой Гермиона тихо фыркнула. Он повернулся к ней, его губы изогнулись в хищной, очаровательной улыбке. — Признайся, Наоми, – протянул он, его голос был низким и насмешливым, – ты же ненавидишь все эти правила так же сильно, как я? – Ну, некоторые правила имеют свой смысл. - Гермиона подняла бровь, отпивая глоток вина.- Например, не проливать вино на антикварный ковер хозяев. – С улыбкой сказала она, намекая на его неосторожность Теодор рассмеялся, откидывая голову назад, и свечи заиграли на его кудряшках. – О, с таким очаровательным гостем я готов рисковать быть выставленным за дверь. К тому же, не думаю, что Дмитрий осмелится вышвырнуть тебя. Ты слишком... ценна, – он сделал паузу, его взгляд скользнул по ее лицу, задерживаясь на губах, – в любом смысле этого слова.       Гермиона не могла поверить, что эти слова слетают с губ Слизеринца. Если бы он только знал, с кем именно сейчас флиртует! Гермиона ухмыльнулась, пряча улыбку за стеклом бокала. Ей хотелось ответить на флирт. Теодор умел утягивать людей в вихрь своего обаяния. Они с Пэнси были в этом слишком сильно похожи. – Это комплимент, Нотт? От тебя? – Возможно, Наоми. Особенно когда ты выглядишь такой… опасной, – его голос стал тише, почти шепотом. – Знаешь, наблюдая за тобой издалека на поле боя… – он вдруг замолчал, пристально глядя на нее. Гермиона почувствовала легкий укол удивления. На поле боя? Она ни разу не видела его лично во время сражений. – Ты видел меня во время сражения? – переспросила она. Он медленно кивнул, без улыбки теперь, с какой-то загадочной интенсивностью в глазах. – О да. Не так близко, как хотелось бы, разумеется. Но достаточно, чтобы понять.  Неотразима. Смертоносна.  Это был впечатляюще.       Его слова, сказанные с такой серьезностью, озадачили ее. Неотразима? Смертоносна? От Нотта, который всегда казался равнодушным и циничным? И главное, когда и где он мог ее видеть?  Она собиралась задать этот вопрос, уже открыв рот, как вдруг… Она почувствовала его взгляд. Почти физически ощутила давящую силу этих серых глаз, прожигающих кожу.       Гермиона медленно повернула голову к другому дивану, стоявшему чуть дальше в полумраке. Драко Малфой. Откинувшись на спинку дивана, лениво, но с какой-то звериной грацией. Рядом с ним ерзала Пэнси Паркинсон, что-то щебеча ему на ухо, но было совершенно очевидно, что он ее не слушает. Его взгляд был прикован к Гермионе, прямой, непоколебимый, сверлящий.       Вино, кажется, усиливало ее восприятие, потому что он выглядел еще более привлекательно, чем обычно. Его волосы, обычно безупречно уложенные, сейчас мягко падали на лоб. Скулы казались еще более острыми в игре теней. В одной руке он держал сигарету. Вишневая. Сладковатый запах едва заметно витал в воздухе. Он курил с какой-то небрежной элегантностью, поднося сигарету к губам тонкими пальцами, выпуская дым тонкой струйкой. Гермиона невольно зависла на этом движении, на том, как дым извивался в воздухе, на линии его подбородка, когда он запрокидывал голову.       Его глаза… Серые, как грозовое небо, сейчас казались еще темнее в полумраке, и в них читалось что-то необъяснимое. Ни презрения, ни злости. Что-то другое. Он не отводил взгляд.       Гермиона почувствовала, как по телу пробегают мурашки. Не от холода. От чего-то другого, более первобытного. Этот взгляд проникал под кожу, заставляя сердце биться чуть быстрее. Она вспомнила его слова, сказанные не так давно, слова, которые больно обожгли.       Словно стряхивая наваждение, она резко повернулась обратно к Теодору, заставляя себя сосредоточиться на его словах, его улыбке. Он все еще ждал ответа. Чувство на затылке никуда не делось. Она знала, что он все еще смотрит. И знание это было одновременно тревожным и странно волнующим. Мурашки бежали по коже, напоминая о его присутствии, о его взгляде, который чувствуешь всем телом.

Драко Малфой

      Гостиная Малфой-Мэнора гудела приглушенными голосами и тихим звоном бокалов. Свет свечей отбрасывал мягкие тени на дорогие гобелены. Гермиона, с бокалом вина в руке, смеялась над шуткой Теодора Нотта. Его темные глаза искрились в ответ, а легкое ухмыляющееся выражение лица придавало ему отчетливое очарование.       Драко сидел на диване с напряженной спиной, делая вид, что слушает Пэнси, щебетавшую о последней коллекции мантий от мадам Малкин. Но его взгляд, холодный и пронзительный, неотрывно следил за Гермионой. Ее смех, казалось, резал воздух гостиной, слишком громкий, слишком свободный для этого мрачного дома. И то, как Теодор наклонялся к ней, шепча что-то на ухо…       Драко сжал челюсти. Он не мог разобрать слов, но видел, как ее щеки слегка порозовели, как она откинула голову назад, позволяя свету играть в ее совершенно ужасных кудрях. Таких неправильно-выделяющихся в идеальном интерьере Мэнора кудрях. Ему вдруг стало нечем дышать. Это было неправильно. Совершенно неправильно. Он резко выпрямился, прервав Пэнси на полуслове. Его глаза все еще были прикованы к Гермионе. Она, наконец, заметила его, и легкая улыбка с ее губ исчезла. И внутри вновь кольнуло.       Драко пересек комнату быстрыми, целенаправленными шагами. Теодор вопросительно посмотрел на него, но Драко проигнорировал его. Он встал прямо перед Гермионой. - Нам нужно поговорить - Его тон не допускал никакого сопротивления. - Сейчас? — ответила она, пытаясь вернуть себе небрежный вид. Но в ее глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу. - Да, сейчас — сказал он, и прежде чем она успела что-либо сказать, он взял ее за руку.       Его пальцы обхватили тонкое запястье, слегка сжимая. Мягкое прикосновение. Кожа под его пальцами была слишком нежной, манящей и такой недоступной. – Пойдем .- Он потянул ее за собой.       Она колебалась всего мгновение, ее взгляд метнулся к Теодору, который смотрел на них с неприкрытым удивлением. Глаза Астории и Пэнси расширились. Он увидел, как Владислав поднимается на ноги, готовый задать вопрос, но Драко остановил его взмахом головы.

Гермиона Грейнджер

      Устраивать сцену в гостиной Малфой-Мэнора было наихудшим вариантом. С тяжелым вздохом Гермиона поддалась. Она позволила ему увести себя. Он протащил ее через стеклянную дверь, ведущую на веранду. Как только они оказались снаружи, Малфой повернулся и быстрым движением руки захлопнул двери. Стекло приглушило звуки гостиной, создавая ощущение изолированности. Гермиона выдернула руку из его хватки. Злость жгла легкие, смешиваясь с непонятной, сбивающей с толку обидой. Она не хотела выходить. Не с ним. Не сейчас. Он схватил ее за руку в гостиной так крепко, что едва не оставил синяк на теле, который казался мелочью по сравнению с раной на душе. - Что все это значит, Малфой? - Голос дрогнул, и это разозлило ее еще больше. Слабость – вот чего она не могла себе позволить рядом с ним. Никогда.       Он не отпускал. Держал за локоть, заставляя стоять у перил, вплотную к нему. Его дыхание опаляло ее щеку, горячее и неровное. - Не хочешь говорить? Ты прекрасно болтала с ... Ноттом! Что, понравилась роль светской львицы? - Ты серьезно? - Гермиона ахнула.- Это была просто вежливость! Или ты забыл, Малфой, как это – быть вежливым? - Поверь, Грейнджер, это не была просто вежливость. - Его голос был низким, рычащим, полным невысказанной ярости. - Что, Паркинсон уже надоела? Решил развлечься, Малфой? Или просто захотелось напомнить мне, какой ты... ты...- Слова застряли в горле. Она не могла подобрать достаточной степени ругательства. - Так ты ревнуешь, Грейнджер? - Он усмехнулся, и эта усмешка, одновременно злая и до странности притягательная, заставила ее сердце сбиться с ритма. - Не ревную! К тебе? Никогда! Просто... просто мне противно! Противно видеть, как ты ведешь себя! - Врешь. - Резко, безапелляционно. Как будто он знал ответ лучше, чем она сама. - Ты ревнуешь. Признай это. - Я ненавижу тебя, Малфой! - Это было произнесено с такой силой, с такой отчаянной искренностью, что на мгновение повисла тишина. Лунный свет играл на его скулах, подчеркивая острые линии лица. Ее слова, казалось, лишь разожгли что-то внутри него.       Он подался вперед. Навис над ней, высокий, угрожающий. Его руки все еще держали ее локоть, но теперь их пальцы будто впечатывались в ткань водолазки. Его серо-голубые глаза потемнели, став почти черными в свете луны. Они смотрели прямо, пылали какой-то дикой, неукротимой страстью. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок, не от страха, а от чего-то другого. Чего-то, что взрывалось у нее в животе. Его запах – хвои, дорогой кожи, а поверх легкий, едва уловимый аромат вишневых сигарет – окутал ее, дурманя, соблазняя. Так близко.       Внутри поднималось возбуждение, дикое, первобытное. Она думала о нем, о том, как он выглядит в лунном свете, о напряжении в его теле, что сейчас было так близко к ее. Ругала себя за эти мысли, за эту внезапную волну желания. Злилась на себя за слабость, за то, что позволяла ему так влиять на нее. Хотела, чтобы он заткнулся. Вновь смял в объятиях, заставил забыть обо всем. О злости, об обиде, о мире, который рушился вокруг них.        Мгновение длилось вечность. Его взгляд скользнул к ее губам. Она затаила дыхание, ожидая. Ожидая чего-то неизбежного, чего-то, что изменит все. Но затем он словно взял себя в руки. Жесткий, резкий выдох. Он разжал пальцы, делая шаг назад. Расстояние между ними увеличилось, оставляя после себя лишь жгучую пустоту и привкус разочарования.       Выражение его лица изменилось. Страсть ушла, сменившись чем-то мрачным, тяжелым. Он отвернулся от перил, уставившись в темноту над садом. - Грейнджер, есть кое-что, что ты должна узнать. Не поэтому я тебя вытащил сюда. Не из-за Нотта или... Паркинсон - Голос звучал глухо, лишенный обычного высокомерия. Сердце Гермионы снова бешено забилось, но теперь от дурного предчувствия. Что могло быть настолько важным, что Малфой, сам Малфой, выглядел так, будто весь мир лежит у него на плечах? Он снова повернулся к ней, и в его глазах была такая глубокая усталость, что Гермиона едва не забыла о своей обиде. - Я говорил с Катариной, — начал он, и одно это имя заставило Гермиону напрячься. – Они расширяют свою деятельность, — его голос был глухим. - Теперь они не просто отбирают палочки у маглорожденных.- Он сделал паузу, и даже в полумраке веранды Гермиона увидела, как потемнели его глаза. – Теперь они уничтожают их. - Он произнес эти слова с отвращением, как будто они обжигали ему язык. Гермиона отметила, как он говорил «они», Будто Малфой не причислял себя к Пожирателям смерти. -Уничтожают? — выдохнула Гермиона. Алкоголь, который она выпила, внезапно перестал действовать. - Что значит уничтожают? - Теперь всех маглорожденных волшебников будут истреблять после первого зарегистрированного всплеска магии. Как только обнаружат ребенка, призывающего магию, его или ее уничтожат - Голос Малфоя дрогнул на последнем слове. - Катарина заявила, что это необходимая мера. Чтобы «очистить» Магический мир. Полностью - Он смотрел на нее с какой-то болезненной откровенностью. - Ты понимаешь, что это значит, Грейнджер? Для тебя. Для тех, кто... - Он не закончил фразу, но ей и не нужно было. Она поняла. Убивать будут не только детей. Любого, кто не был чистокровным. Это был вердикт.       Гермиона почувствовала, как кровь стынет в жилах. Слова Малфоя звучали как приговор. Ассоциация по восстановлению чистоты крови - это была всего лишь ширма. Ширма для чего-то куда более ужасного. - Почему, Малфой? - Голос был низким, напряженным. Она спрашивала не о Катарине или новых распоряжениях, она спрашивала о его мотивах. О том, почему он это делал, и она видела, Что Малфой понимал это. - Потому что это неправильно, Грейнджер. - Он посмотрел ей прямо в глаза. Его челюсть сжалась.       Гермиона молчала, глядя на него. Ветер шелестел в деревьях, принося с собой ночной холод.       И прежде чем Гермиона успела что-либо ответить, он просто аппарировал. С тихим хлопком он исчез с веранды, оставив ее одну в тишине.       Она стояла там еще несколько секунд, чувствуя себя опустошенной и растерянной. Эмоции, которые бушевали в ней — шок от новости о маглорожденных детях, ярость от его слов, странное напряжение их перепалки — теперь схлынули, оставив после себя лишь горькое послевкусие.       Собрав остатки самообладания, Гермиона открыла стеклянные двери и вернулась в гостиную. Все взгляды обратились на нее. Теодор, Астория и Пэнси смотрели с неприкрытым любопытством. -Что случилось? — первым спросил Владислав.       Гермиона попыталась улыбнуться, надеясь, что ее лицо не выдает пережитых ею эмоций.       Вечер продолжался. Она чувствовала себя виноватой, хотя не могла понять, в чем именно виновата. Она не делала ничего плохого. Она в целом не знала, что чувствовать. Злость, обида, возбуждение, страх, недоверие – все смешалось в дикий коктейль. Веранда, освещенная лунным светом, стала сценой для их собственного, личного противостояния. Противостояния, которое могло решить судьбу не только их двоих, но и всего Магического мира.