Осколки в зеркалах

      Рассвет едва успел позолотить края штор, прикрывающих большое арочное окно библиотеки, а они уже спорили. Спор разгорался с каждой новой репликой, горячо, резко, будто каждое слово, вырвавшееся из их уст, могло обжечь, оставляя невидимые волдыри на истерзанной душе.       Прежде чем отправиться за крестражем, который, как был уверен Драко, хранила Беллатриса, Гермиона упрямо стояла на своем: им нужно оружие, способное уничтожить то, что связывало Волан-де-Морта с этим миром. Ее разум, хоть и измотанный бессонными ночами и вечной тревогой, все еще работал с пугающей эффективностью, просеивая все возможные варианты.       Адское пламя, опасное и непокорное, плясало в ее мыслях коварными, красно-желтыми языками. Ее взгляд иногда задерживался на бледных руках Малфоя, она видела в них силу, выкованную в огне сражений. Да, она не сомневалась — Драко сумел бы его укротить. Его знания, его прошлое, даже его семья, связанная с Темным Лордом, могли дать ему преимущество. Но риск был не просто велик — он был катастрофичен. Прикоснуться к такой силе, управлять ею, когда само ее существо было направлено лишь  на разрушения? Гермиона отсекла этот вариант одним резким жестом, отмахнувшись от него, как от назойливой мухи, не оставив места для возражений и дальнейших раздумий. —   Тогда отправимся в Хогвартс и возьмём клыки Василиска из Тайной комнаты, — в который раз произнес Драко. Его голос звучал как затупленный клинок. Упрямо, без прежней остроты, которая когда-то заставляла ее спорить, теперь в нем слышалась скорее усталость, попытка удержаться за хоть сколько-то понятную идею, которую он мог бы предложить. Он говорил это, словно это было самое простое и логичное решение в мире, будто за дверью Мэнора не были расставлены ловушки, а стены замка не были пропитаны кровью и страхом. Гермиона резко мотнула головой, не позволяя себе поддаться даже тени сомнения. — Во-первых, это безумие, Драко. Абсолютнейшее безумие. Под каким предлогом мы туда явимся? Нас встретят не как гостей, а как угрозу. Возникнут подозрения. — Она вздохнула, нервно поправляя выбившиеся пряди волос, будто пытаясь собрать в пучок не только непослушные локоны, но и свои стремительно разлетающиеся мысли. — Во-вторых, ни ты, ни я не говорим на парселтанге. Даже если мы каким-то чудом проскользнем мимо всех защитных чар и дозорных, мы не сможем открыть дверь в Тайную комнату. — Мы найдем способ, — тихо сказал он, откинувшись на спинку кресла. —   Драко, мы не можем рисковать всем ради недостижимой цели. Давай я поговорю с Орденом? Возможно, мне удастся уговорить Гарри отдать меч … — С чего ты взяла, что он просто так вручит его тебе? — Драко усмехнулся, и в его глазах вновь вспыхнули искры. — У тебя нет крестража, чтобы требовать меч сейчас. Поттер не отдаст его просто так, Гермиона. Ты сама это знаешь. —   Мы друзья, Драко. Конечно, Гарри мне доверится... — Возразила она, но слова ее повисли в воздухе, хрупкие, как предрассветная паутина, готовая растаять от первого же теплого прикосновения. Слишком много времени прошло, слишком много крови было пролито, слишком много потерь пережито. И теперь, когда мир, который они знали, рушился, дружба с Гарри и Роном казалась чем-то эфемерным, чем-то, что осталось далеко в прошлом за высокими стенами Хогвартса в уютной гостиной Гриффиндора. Она на мгновение прикрыла глаза, чувствуя, как его недовольство давит на нее, словно тяжелый, мокрый плащ, окутывая ее плечи и не давая вдохнуть полной грудью. Он смотрел на нее, и в этом взгляде было нечто большее, чем просто скепсис — была боль, невысказанная, глубоко спрятанная. — Друзья?— повторил он с горькой иронией, которой, кажется, сам не осознавал. — Хорошо. Если мы сначала найдём крестраж, а потом я отправлюсь за мечом…— Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Тогда ты обещаешь, Драко. Обещаешь, что не бросишься в Хогвартс за клыками, не станешь геройствовать в одиночку, пытаясь пробраться туда? Если Гарри не согласится, если я не смогу его уговорить, я выведаю у него пару фраз на парселтанге. И тогда мы составим новый план, настоящий план.       Она видела, как напряглись его плечи, будто под невидимой тяжестью мира, который он нес. Его лицо было непроницаемой маской, но она видела, как сжимаются его челюсти, как белеют костяшки пальцев, сжимающих край стола. Это была вечная борьба между его инстинктом действовать, и ее прагматизмом, ее навязчивой идеей выжить, используя все доступные, пусть и самые сложные, пути. — Хорошо, — наконец сдался он. В этом слове прозвучало нечто большее, чем просто согласие. В нем была усталость от бесконечных споров, боль от осознания собственной беспомощности, и, возможно, понимание того, что она права. Его подчинение было не признаком слабости, а доверием, шагом к передышке, попыткой сохранить ту хрупкую нить, что связывала их в этом безумном мире.       Гермиона облегченно выдохнула, почувствовав, как немного спадает напряжение, которое сковывало ее грудь. — Хорошо, — прошептала она. Слова были искренними, несмотря на всю горечь этой вынужденной, опасной коалиции.       Она огляделась вокруг, пытаясь оценить их скудные ресурсы и понять, в каком направлении им двигаться дальше. Туман за окном начал рассеиваться, открывая серый, безрадостный пейзаж, напоминающий о том, что даже рассвет несет с собой лишь прояснение, но не облегчение. Им предстояла долгая, опасная дорога, и каждый их шаг должен был быть выверен до мельчайшей детали. В этой борьбе за выживание, за мир, который они оба когда-то знали и любили, они должны были научиться доверять друг другу, даже когда сам мир свидетельствовал об обратном       Они завтракали неспешно, под пристальным, но ненавязчивым взглядом Владислава. Гермиона украдкой наблюдала за ним: он выглядел лучше — бледные щеки порозовели, а в глазах, прежде потухших, теперь теплился огонек жизни. В её душе разлилось тихое, но глубокое тепло, словно первое солнце после долгой зимы. «Он борется», — подумала она с гордостью, и это наполнило её надеждой.       Владислав молча сидел напротив, его пальцы неторопливо обхватывали чашку, но взгляд, острый и вопрошающий, выдавал его любопытство. Он явно хотел спросить, узнать, ввязаться в их дела — но врожденное чувство такта удерживало его. Он лишь наблюдал, тени от ресниц падали на его скулы, а губы плотно сжались, будто запечатывая все невысказанные слова.       Гермионе вдруг стало щемяще грустно. Они слишком долго не виделись, слишком многое осталось недосказанным. Раньше их беседы за чашкой чая были такими естественными — смех, споры, даже молчание между ними было тёплым и уютным. Но теперь… Последние недели сжали время в тиски, выжимая из неё каждую каплю сил. Она едва находила минуты на сон, не то что на неспешные разговоры.       Но это должно измениться — твёрдо решила она, отставляя чашку. Как только они найдут крестраж, она обязательно выкроит час — нет, целый вечер, чтобы просто поговорить с ним. О чём угодно. О старом, о новом, о том, как он выстоял, когда мир вокруг рушился.       А пока что… пока что оставалось только это: тихий завтрак, невысказанные вопросы и обещание, данное самой себе.       Поднявшись в библиотеку, они утонули в полумраке высоких стеллажей, где пыльные фолианты хранили молчание веков. Воздух был густ от запаха старого пергамента и воска, а свет от дрожащих свечей отбрасывал на стены трепещущие тени, будто призраки прошлого наблюдали за ними. — Опять тупик. Белла не дура — она не стала бы прятать его в очевидном месте. — Он раздражённо бросил книгу на стол. — Возможно, мы смотрим не с той стороны? Она фанатично предана Тёмному Лорду, он позволил ей охранять его. Она захочет контролировать его сама. — Гермиона хмурясь, водила пальцем по строчкам старого фолианта. — Значит, не в родовом поместье Лестрейнджей. Там сейчас полно Пожирателей. И не в Банке Гринготтс — слишком банально. Это должно быть место, которое она охраняет с остервенением.       Драко и Гермиона перебирали варианты, один за другим, как четки, — но каждый оказывался пустым, словно скорлупа. И вдруг... её осенило. Мысль ударила, как молния, оставив после себя жгучую, нестерпимую ясность. То, что годами жило в её кошмарах, преследовало в бессонные ночи, теперь стало ключом. — Я знаю, где он, — Гермиона резко подняла голову, стоило словам Драко о Гринготтсе сорваться с губ,  её голос дрогнул, будто тронутый морозом лист.— Я не могу... не могу рассказать...          Драко сделал шаг навстречу, его рука взметнулась вверх, нежно прикасаясь к её щеке. Она почувствовала легкое давление в висках, словно невидимые пальцы осторожно прощупывали завесу её сознания. Он хотел посмотреть. Гермиона не стыдилась уродливого шрама, что пересекал её предплечье ужасным клеймом. «Грязнокровка». Когда-то обидное ругательство приобрело для неё совершенно иной смысл, это был ее символ борьбы. Олицетворение всего, за что она боролась. Но воспоминания о ночи, когда она получила его, было кошмаром наяву. Она ни с кем не обсуждала, что именно происходило на полу одной их гостиных Малфой Мэнора. Гермиона просто заперла эти воспоминания, убежала, скрылась под мантией невидимкой, чтобы призраки прошлого не преследовали её во снах. Но сейчас было необходимо вновь погрузиться в это темное время, вновь окунуться в этот ужас с привкусом отчаяния на кончиках пальцев.          Гермиона, замирая, позволила себе ослабить защиту, и проникнуть ему в лабиринт своих воспоминаний. Под его ментальным, но ощутимо нежным, прикосновением, она вела его осторожно, как проводник сквозь темный, неведомый лес, стараясь минуть разбросанные обрывки других мыслей, боли, страха, пока не подвела его к той самой книге на воображаемой полке — тяжелой, черной, от которой веяло не просто холодом, а абсолютным, удушающим морозом. За ней — та ночь. Ночь, когда их поймали егеря.

***

      Тени Малфой Мэнора сомкнулись вокруг троицы пленников, словно челюсти хищного зверя, обещающего не просто смерть, а наказание. Егеря, грубые и безжалостные, с запахом дешевого алкоголя и пота, втолкнули их в главный зал, где даже воздух казался отравленным чужим высокомерием, унижением и застарелым страхом. Гарри, Рон и Гермиона стояли, связанные невидимыми путами, принужденные к безмолвию, под пристальным, гипнотизирующим взглядом Беллатрисы Лестрейндж — женщины, чья красота давно истлела, оставив после себя лишь острые, хищные углы безумия, впивающиеся в душу. — Это… Поттер? — её голос был похож на скрип ржавого лезвия по гладкому стеклу, звук, от которого стынет кровь.       Она кружила вокруг них, как ворон над падалью, холодные, узловатые пальцы впивались в подбородок Гарри, выворачивая его лицо на свет. Оно выглядело просто ужасно, раздутое, словно его ужалила, по меньшей мере, сотня пчел. Кожа натянулась, грозясь вот-вот лопнуть. Гермиона облегченно выдыхала, видя сомнение Беллатрисы. В её глазах плясали отблески паранойи, подозрения, жажды найти подвох.       И тогда её взгляд упал на меч Годрика Гриффиндора, который держал один из егерей, словно трофей. Ее глаза расширились, зрачки сузились до точек, впиваясь в металл. — Откуда это у тебя? — ее голос дрогнул от внезапного, острого интереса, смешанного с предвкушением. Гермиона видела тень страха, пробежавшую по её лицу. — Отвечай! — Мы нашли его в их палатке! — прозвучал голос одного из егерей, с явным наслаждением от своей роли.       Беллатриса замерла, будто ее пронзило ледяное копье, но это было не поражение, а лишь пауза перед взрывом. В следующее мгновение ее ярость вспыхнула, подобно огненному шторму, поглощая все вокруг.       Гермиона почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки, предвещая самое худшее. Она попыталась ответить, но слова застряли в горле, будто приклеенные, когда Беллатриса впилась в нее взглядом, полным не только ненависти, но и какого-то искаженного, пугающего восторга. В этом взгляде было понимание, видение того, что она, Гермиона, знала ответы. — Ты знаешь… Ты точно знаешь, — прошептала Беллатриса, ее голос стал тише, но от этого еще более угрожающим. — Отведите этих двоих в подвал. Темный Лорд приказал не трогать Поттера, если его схватят. Он хочет лично им заняться.       Последние шаги друзей затихли, отдаваясь глухими ударами в стенах подземелий Малфой Мэнора, а тихие, отчаянные выкрики Рона, заглушенные тяжелыми дверями, остались эхом в сознании Гермионы. — Скажи правду! — взвизгнула Беллатриса. — Где взяли меч? ГДЕ?! КРУЦИО! Гермиона вскрикнула, её тело выгнулось от боли, и она упала на каменный пол, дёргаясь в муках. Рука, вывернутая, как крыло сломанной, беспомощной птицы. Беллатриса прижала к ее коже серебряный нож, холодный, острый, ожидающий. Первый крик вырвался прежде, чем лезвие коснулось ее плоти — инстинктивный, животный.       Боль.       Острая, жгучая, живая. Словно ее тело воспламенилось изнутри. Каждое движение ножа было как раскаленная игла, впивающаяся не только в кожу, но и в самое сердце ее разума, в мозг. Буквы складывались в слово, которое теперь навсегда останется не только на ее коже, но и в самой глубине души — отпечаток глубочайшего унижения. «Грязнокровка». — Что еще вы украли из хранилища?! — шипела Беллатриса, ее дыхание, теплое и влажное, пахло чем-то сладковатым, мятным, смешанным с острым запахом безумия. — Говори! ГОВОРИ! — Ничего!— кричала Гермиона, ее голос был сорван, но наполнен отчаянной правдой.—  Мы ничего не крали! — Ты врешь! Откуда у вас меч? — Беллатриса была словно одержимая. — Это подделка… подделка! — выдохнула Гермиона, чувствуя, как в ее горле собираются слезы. — Я тебе не верю! — крик Беллатрисы был полон ярости.       Гермиона сжала зубы, кусая губу до крови, но крики все равно вырывались наружу — рваные, хриплые, почти нечеловеческие. Но хуже всего была тишина из других комнат. Никто не пришел. Никто не услышал. Только холодные, бездушные стены отзывались эхом, только смех Беллатрисы, перекрывающий ее крики, только кровь, капающая на паркет, словно черные, безрадостные слезы, разбавляющие чистоту мрамора.

***

      Воспоминание дрогнуло, начало рассыпаться, словно хрупкий стеклянный шар, разбивающийся на тысячи осколков, оставляя после себя тяжелое, давящее молчание. Драко стоял, бледный как мраморная статуя, его глаза – обычно холодные, словно зимнее море, спокойные и отражающие только его собственную холодную красоту – теперь отражали бурю мучительных чувств. В них плескался страх — но не за себя, а за нее. В них жил стыд — жгучий, как раскалённое железо, за то, что он был частью этого дома, частью этой тьмы, и всё же оставался бессильным. А ещё — раскаяние. Глубокое, как пропасть, болезненное, как открытая рана. Оно прожигало его изнутри, оставляя следы, которые уже никогда не исчезнут. — Я… не знал… — его голос дрогнул, став тише шелеста падающего листа, почти неуловимым.       Гермиона медленно опустила рукав, скрывая шрам, но не боль — ту, что навсегда поселилась где-то глубоко, под кожей, в самых укромных уголках ее памяти, в клетках ее тела, в самой душе. — Теперь знаешь, — ее голос был ровным, но в нем звучала усталость.       Тишина повисла между ними, густая и тяжелая, как занавес перед последним актом трагедии, замершая, требующая разрешения. И вдруг Драко шагнул вперед и притянул ее к себе. Его руки обвили ее хрупкие плечи, пальцы вцепились в её свитер, будто боясь, что она рассыплется в прах, если отпустить, если хоть на миг потерять этот хрупкий контакт. — Мне жаль… — прошептал он, и его голос звучал сломлено, будто слова рвали ему горло, причиняя физическую боль. — Мне так жаль, Гермиона…       Она замерла на мгновение. Тепло его тела, дрожь в руках, неровное дыхание — всё это было реальным, в отличие от теней прошлого, что всё ещё цеплялись за неё. Затем, медленно, очень медленно, расслабилась в его объятиях, ощущая, как его ладонь осторожно гладит ее спину – неуверенно, почти робко, словно он боялся причинить еще большую боль, словно каждый его жест был взвешен на весах последствий. — Всё нормально, — прошептала она, хотя это было абсолютной ложью. Ничего не было нормально. Все было сломано, непоправимо. Но она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза.       В его взгляде - отражение ее собственной боли, смешанное с каким-то новым, пугающим осознанием. Осознанием того, чего он стал частью, и того, что он потерял, будучи по другую сторону. — Нормально? — повторил он, его голос был едва слышен, наполненный неверием и искренним вопросом.       Гермиона покачала головой, но не отстранилась. Она не могла. В этот момент, посреди Малфой Мэнора, среди призраков прошлого, она видела в глазах Драко раскаяние, нежность, столь же неподдельные, как и та боль, что она чувствовала. — Нет,— сказала она тихо, ее голос всё еще дрожал. — Не нормально. Но…— Она сделала глубокий вдох, собирая последние силы. — Я пережила это, это больше не мой страх, Драко, это моя сила.        Каждое ее слово было словно маленький камешек, брошенный в его душу, который оседал на дно, заставляя искать еще большую глубину. Он продолжал прижимать ее к себе, его хватка стала чуть крепче. Он вдыхал запах ее волос, пытаясь запомнить его, пытаясь закрепить это ощущение, которое стало для него якорем в бушующем море вины. — Ты права насчёт Беллатрисы, – проговорил он тихо, и в его голосе появилась твёрдость. – Её страх… То, как она металась, пытаясь выяснить, как вы проникли в хранилище… Это её выдало. Она боялась не вас – она боялась, что её господин узнает правду. — Да, я тоже так думаю. — Гермиона кивнула. — Значит, ограбление Гринготтса? — глаза Драко вспыхнули азартом и каким-то мальчишеским ребячеством, которые заставили сердце Гермионы екнуть. — Значит, ограбление.

***

      В воздухе висела напряженная тишина, нарушаемая лишь шелестом пергамента и тихим скрипом пера по бумаге. Гермиона склонилась над картой Гринготтса. Каждый изгиб коридора, каждый защитный контур, каждая хранилищная ячейка были отмечены с педантичной точностью, но даже это казалось недостаточным. Составление плана казалось титаническим трудом; нужно было учесть каждый аспект, каждую лазейку, каждый потенциальный риск, чтобы все прошло идеально. Мысли сменяли одна другую, как волны, накатывающие на берег, принося с собой смесь тревоги и прилива адреналина.       Она наслаждалась этим. Было приятно вновь погрузиться в поиски, особенно с кем-то таким, как Драко. Удивительно, как далеко они зашли, от непримиримых врагов к этому союзу, что заставлял её пульс учащаться, а сердце замирать.       Гарри и Рон, чья изначальная энергичная поддержка сейчас угасла, лишь поначалу активно пытались принять участие в составлении планов. Но время текло, как песок сквозь пальцы, унося с собой их пыл. С каждым днём они становились мрачнее, их плечи сгибались под тяжестью бесплодных поисков, а в глазах — тех самых, что обычно сверкали дерзким огнём — теперь плескалась лишь усталая безнадёжность. Они не видели того, что видела Гермиона. Она перевела взгляд на Драко.       Он склонился над столом, сосредоточенно делая пометки в чертежах Гринготтса, исписанных мириадами мелких рун и символов. Белокурые, всегда такие безупречные волосы, сейчас слегка растрепались, несколько прядей выбилось и упало на лоб, заставляя его брови нахмуриться в творческой агонии. Он выглядел так… красиво. Не просто привлекательно, а по-настоящему красиво, с тем особенным блеском, который появлялся, когда он был полностью поглощён работой. Разноцветные переливы лучей солнца, проникающих сквозь высокие стрельчатые окна, ложились на его лицо, подчёркивая резкие, но благородные черты, придавая ему почти неземной вид. Тот факт, что он был генералом, действительно помогал в поисках информации. Любые сведения словно летели к нему в руки.       Именно в этот момент она заметила улыбку, тронувшую его губы, когда он, наконец, перевел взгляд с пергамента на нее. Его серые глаза излучали – теплоту и какой-то ребяческий вызов. — Ты на меня пялишься, — произнес он, чуть склонив голову. В его голосе звучали нотки веселья, и Гермиона резко отвернулась, чувствуя, как щеки заливает предательский румянец. —Нет, — пробормотала она, стараясь говорить как можно более невозмутимо, хотя сердце быстрее забилось в груди. — Точно пялишься, — повторил он, улыбаясь шире, теперь уже почти открыто. — Я же вижу. — Тебе показалось, — она снова тряхнула головой, пытаясь скрыть невольное смущение, которое, казалось, просачивалось сквозь неё, как вода. — Ты такая врушка, Гермиона — он поднял бровь, и в его глазах заискрился огонёк, который она так хорошо знала – тот самый, что заставлял ее нервничать и восхищаться. — Я читала доклады, — невозмутимо ответила она, встречая его пристальный взгляд. Ей казалось, что она научилась невозмутимости именно у него. — И там было кое-что весьма любопытное. — Неужели? И что же ты вычитала? — он явно наслаждался этой игрой, и она это чувствовала. — Некто, по имени Брэдли Митчел в 1983 году пытался ограбить Гринготтс. Его поймали при попытке добраться до хранилища. Как сообщает служитель банка, вора распознал магический водопад «Гибель воров». Митчел, как позже выяснилось, скрыл свою личность при помощи Оборотного зелья, — она сделала паузу, переводя взгляд через стол, прямо в глаза Драко. — «Гибель воров»? Это не проблема. Вуаль не разрушается таким простым заклинанием. — Его ухмылка стала еще шире. — Простым? «Гибель воров» направлена на то, чтобы смыть любые чары и магическую маскировку, — возразила она, удивленная его скептицизмом. — Я думал, ты хорошо училась в школе, — снова усмехнулся он, и она невольно подумала, что он снова делает это, пытается вывести её из себя. — Объясни мне. — Ты не пьешь зелья, чтобы изменить внешность, — он вздохнул, словно говоря с ребёнком, и Гермиона почувствовала укол раздражения. — С помощью вуали был создан мощный артефакт. — Он кивнул на серьги, два золотых гвоздика, которые она неосознанно поправляла, когда была чем-то взволнована. — Его сила во много раз больше силы «Гибели воров». — Но ты не можешь быть уверен, — Гермиона сложила руки на груди. — Это только твои предположения. — Могу, — медленно ответил Драко, его взгляд был спокоен, но полон уверенности. — Потому что я уже посещал Гринготтс, и, как видишь, ничего не произошло. «Гибель воров» могла бы смыть зелье, да, но она бессильна против истинной сущности, заключенной в этом артефакте. И никто, кроме создателя, не может его обойти. Только Северус может снять с тебя эти серьги.       Гермиона замерла. Малфой знал о таких вещах, о которых ей даже и не снилось. О силе, о тайнах древней магии, которые казались позабытыми веками. Видимо, во времена его пребывания в России, он научился слишком многому. Нет, она знала, что он невероятный волшебник, но каждый раз, когда он демонстрировал свои познания, его эрудицию, его креативность в применении магии, это впечатляло её, как будто в первый раз. — Это… очень интересно, — медленно произнесла она, пытаясь остаться бесстрастной. — Ты научился «вуали» в России? — Бери выше, — он растянул губы в самодовольной улыбке. — Я ее придумал.       Удивление захлестнуло Гермиону с головой. Она смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Создание артефакта, способного обмануть даже самые древние и могущественные охранные заклинания Гринготтса. Осознание этого факта в корне меняло все. Это снимало множество вопросов, но порождало еще больше. Он был не просто учеником, он был мастером. Мастером, чьи таланты и возможности превосходили даже ее самые смелые представления. — Ты создал её? — переспросила она, словно не веря своим ушам. — Я усовершенствовал, — поправил он, его взгляд стал серьезнее, более сосредоточенным. — Оригинальная концепция вуали существовала. Я нашел способ использовать ее как носитель для более сложной магии, защищающей от любого обнаружения, не только от внешних чар, но и от магических следов. Это был… эксперимент. Маленький проект, который оказался достаточно успешным.       Он снова склонился над чертежами, и Гермиона наблюдала за ним, пытаясь осмыслить услышанное. Это было не просто ограбление. Это было проникновение в сердце огромной, древней и могущественной организации, используя артефакты, созданные гением — или, возможно, дьявольским умом — одного из самых сложных и неожиданных людей, которых она знала. Драко Малфой оказался творцом, экспериментатором, исследователем запретных знаний. Это было… интригующе. — Значит, эти серьги… они маскируют мою магию? — спросила она, касаясь своей мочки уха. — Они делают меня невидимой для систем безопасности Гринготтса? — Не совсем невидимой, — покачал головой Драко. — Они меняют твои магические отпечатки. Делают их настолько обыденными, настолько непримечательными, что любая система, настроенная на обнаружение чего-то необычного — будь то заклинание, заклинатель или магический артефакт — просто проигнорирует тебя. Это как если бы ты стала частью фонового шума. «Гибель воров» ищет волны, а твоя сущность с этими серьгами будет океанской гладью. Понимаешь?       Гермиона кивнула, ее ум лихорадочно работал. Такое понимание магии, такая способность к тонкой настройке, к созданию иллюзий на таком глубоком уровне – это было нечто за гранью ее собственного опыта. Она всегда полагалась на знание, на логику, на проверенные заклинания. Но Малфой, казалось, интуитивно чувствовал пульс магии, преобразовывая ее, как художник преобразует холст.       Их тщательно продуманный план был танцем, опасным состязанием интеллектов, и впервые Гермиона почувствовала себя не одинокой в очередном вызове, но и по–настоящему замеченной - не как способная ученица Грейнджер, а как равноправный партнер в авантюре, гораздо более сложной, чем они могли себе представить всего несколько месяцев назад. Судьба всего, чего они пытались достичь, опасно висела на волоске, удерживаемая тонкой нитью доверия, выкованной в жерле общих секретов и нашептываемых шепотом новаторских магических теорий.       Часы пролетали незаметно, пока они углублялись в лабиринт защитных сооружений. Слова Драко были не просто знаниями; они были откровениями, расширившими понимание Гермионой самой магии. Он говорил о резонансе, гармонических частотах и "языке" магической безопасности - понятиях, с которыми она никогда не сталкивалась в самой обширной литературе. — Настоящая проблема не в том, чтобы преодолеть первоначальные защитные чары, - размышлял Драко, постукивая пальцем по особенно плотному разделу чертежей. — Сами хранилища защищены не только магией, но и древними связующими, которые реагируют на намерение. Вор вызовет резонансный каскад, оповещающий каждого стража в радиусе мили. — Итак, главное - намерение? Как нам это обойти? — Гермиона нахмурилась. Драко рассмеялся коротким, резким смехом, в котором, тем не менее, чувствовалась теплота. — Ты пытаешься замаскировать намерение. Этого не потребуется. Вуаль, скроет представление защиты о нашем предназначении. Что касается чар хранилища, мы не будем ворами. Мы будем… хранителями.       Гермиона уставилась на него, испытывая смесь благоговения и опасения. Это был уровень магических манипуляций и стратегического мышления, который казался почти недоступным для известного волшебства. — Ты хочешь сказать, что можешь заставить древние магические хранилища думать, что мы принадлежим им? — По сути, - ответил Драко, не отводя взгляда. — Это требует глубокого понимания происхождения заклинаний, намерений создателя. Мое пребывание в России... было связано не только с получением знаний, Гермиона. Я хотел забыть то, что, как мне казалось, я знал, и заново открыть фундаментальные истины о магии. Вуаль - свидетельство такого перевоспитания. Речь идет о том, чтобы прислушиваться к магии, а не просто управлять ею.       Она почувствовала странное влечение, узнавание чего-то глубокого в его словах и в том, как он держался сейчас. Возможно, высокомерие все еще присутствовало, но оно было смягчено спокойной уверенностью, мастерством, которое выходило за рамки простых академических достижений. Он был творцом, и по мере того, как они продолжали обдумывать сложные детали своего плана, в ней расцветало новое уважение и что-то похожее на восхищение. Необъятность подземелий Гринготтса, казалось, уменьшалась по сравнению с необъятностью разума Драко Малфоя. Игра только что стала намного интереснее.

***

      Единственным недостающим элементом их мозаики была сама Беллатриса. Повод для визита в поместье Лестрейнджей подвернулся весьма удачно – после очередного изнуряющего сражения, которое закончилось разгромной победой Пожирателей, Темный Лорд пришел на казнь.       Драко не хотел брать её с собой, она видела это в его взгляде, в прямой осанке и напряженных плечах. Но как она могла пропустить это событие? Волан-де-Морт ясно дал понять: казнь в её честь.       Тенистые аллеи, словно чёрные жилы, расходились от мрачного особняка, теряясь в чаще запущенного сада. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом влажной земли и гниющих листьев, будто сама осень застряла в этом месте навеки.       Каменные вазоны, некогда изящные, а ныне покрытые трещинами и мхом, стояли вдоль выщербленных ступеней, словно немые стражи. В них буйно разрослись сорные травы, их стебли чёрными щупальцами цеплялись за края, будто пытались сбежать из этого проклятого места.       Старый дуб, кривой и узловатый, возвышался над зарослями, его ветви скрипели на ветру, словно шептали проклятия. Под ним — беседка, некогда белая, а теперь серая от времени. Её дверь качалась при каждом порыве ветра, издавая протяжный, жалобный стон.       А дальше — высокая чёрная ограда, утыканная острыми прутьями, будто зубами невиданного зверя. За ней — уже не сад, а чаща, где стволы деревьев сплетались в плотную стену, не пропускающую свет.       И над всем этим — тяжёлое, свинцовое небо, будто придавленное самой историей этого места. Даже птицы облетали двор стороной, будто чувствуя, что здесь нет жизни. Воздух был густым, каждый вдох обжигал лёгкие запахом дыма и сырой земли. Небо нависало низко, чёрное, беззвёздное, будто сама тьма сжала поместье в кулак.       В центре безликого, будто выжженного двора, где воздух сам, казалось, был пропитан тьмой, возвышался эшафот. Он был не просто сооружением; он был исполином, черным и массивом, словно сам мир согласился принять форму этой ужасающей сцены. Его дерево, потемневшее от солнца, дождей и старых кровавых пятен, — скрипело под каждый порыв ветра. Этот скрип был похож на стон, на беззвучный крик дерева, несущего на себе бремя грядущего, вечное клеймо жертв. Ступени, грубо сколоченные, ведущие к распластанной плахе, казались ступенями в никуда. И на этих ступенях, как хищная птица, взывающая к мраку, стояла Беллатриса Лестрейндж.       Ее глаза горели лихорадочным, неукротимым блеском, словно в них отражались миллиарды угольков чистилища. Губы, тонкие и бледные, растянулись в гримасу, напоминавшую улыбку безумца, лишенного всякого рассудка, но полного злорадства. Она едва сдерживала дрожь, пронзавшую ее тело, — дрожь, что лишена страха, но полна до краев зловещего предвкушения. Это было ожидание не наказания, а кульминации, завершения темной симфонии.       Прямо перед плахой, на коленях, застыли четыре фигуры. Головы их скрывали грубые, темные мешки, спины согнуты под тяжестью предстоящей расплаты. Один из них судорожно дергался, его безмолвный ужас эхом отдавался в тишине двора, сотрясая воздух. Другой был неподвижен, как изваяние, будто уже примирился со своей участью, или, что еще страшнее, был уже мертв, принесен в жертву самим ожиданием. Волан-де-Морт восседал на троне, выстроенном прямо на земле. Трон, без постамента, казался естественным продолжением этой земли, окрапленной кровью и ужасом. Его руки, длинные, костлявые, с пальцами, похожими на паучьи лапы, сжимали подлокотники. Кожа на них была бледной, почти прозрачной, сквозь нее просвечивали синие вены. У его ног, извиваясь, лежала Нагайна. Чешуя ее отливала жирным, маслянистым блеском, а желтые, хищные глаза безмолвно выхватывали из толпы каждого, кто осмеливался проявить малейшее движение, каждый вздох, каждый шепот. Она шипела, низко, протяжно, словно предупреждая: «Следующий — ты».       Среди Пожирателей Смерти, словно пойманная в ловушку, стояла Гермиона. Сердце ее колотилось где-то в горле, настолько громко, что казалось, оно заглушает даже рев крови в ушах. Она не смела моргнуть, боясь упустить хоть один момент, боясь увидеть лицо, которому суждено сойти с этого позорного дерева. Рядом, скрестив руки на груди, стоял Драко. Его лицо было каменным, холодным, безразличным. Взгляд его скользил по осужденным с явным, ленивым презрением, словно вся эта церемония была не казнью, а лишь скучной, неизбежной формальностью, отнимающей драгоценное время. — Предатели, — прошипел Волан-де-Морт, и его голос, словно острый клинок, разрезал давящую тишину. — Вы думали, что сможете безнаказанно встать у меня на пути? Полагали, что сможете обойти мои планы, разрушить мои замыслы? Вас ждет лишь смерть и забвение.       Беллатриса рядом вспыхнула смехом — высоким, истеричным, словно сорвавшаяся струна, готовая лопнуть. Она подняла руку, и в ее скрюченных пальцах вспыхнул тусклый, серебряный нож. В его лезвии отражался отблеск отчаяния, готовый упасть на шею. Гермиона почувствовала, как ледяной пот стекает по спине, словно паук, ползущий по ее позвоночнику. Она знала, что должна оставаться спокойной, должна бороться, но бороться было не с кем, кроме собственной безысходности. Когда первый мешок был разорван, и под ним открылось знакомое лицо, ее дыхание замерло в груди. Сердце ухнуло, стало тяжелым, как камень. Время словно остановилось, а затем хлынуло обратно с новой, ужасающей силой. — Начинайте, — просто сказал Волан-де-Морт, его голос был спокоен, но в этой невозмутимости таилась вся его безграничная жестокость. — Время пришло.       Тишина снова воцарилась на мгновение — мертвая, звенящая, как острие клинка, занесенного над головой. Три головы покатились по черному дереву эшафота с глухим, влажным стуком, разорвав тишину, но затем вновь погрузив все в еще более жуткое безмолвие. Драко опустил руку — на его пальцах не было ни капли крови. Он даже не взглянул на трупы, оставшиеся у подножия эшафота. Просто отошел в сторону, словно только что выполнил рутинное, ничтожное поручение. Его взгляд, брошенный украдкой на Гермиону, был наполнен чем-то, что еще хуже презрения — равнодушием. Её сердце дрогнуло. Она понимала, что это лишь маска, но ей не нравилось видеть его таким… Холодные, красные глаза Волан-де-Морта скользнули по лицу Гермионы, задержались на ней. — Грэхэм Монтегю, — прошипел Волан-де-Морт, и это имя прозвучало как приговор, как последняя песнь обреченного. — Он осмелился сомневаться. Осмелился обвинить тебя, моя верная слуга.       Гермиона почувствовала, как ее желудок сжался в ледяной, окаменевший ком. Они сами все подстроили. Они заставили Грэхэма выглядеть предателем. И теперь он стоял на коленях, дрожащий, что-то бормоча под мешком, его лицо искажено немым ужасом, влажное пятно расползалось по брюкам, свидетельствуя о его полном крахе. — Он заслужил мучительную смерть, — продолжил Темный Лорд с отвращением глядя на Монтегю, затем, его красные глаза пронзили Гермиону, словно кинжалы. — Но я милостив. Ты убьешь его. Как он хотел убить тебя.       Она сделала шаг вперед, ноги ее предательски дрожали, отказываясь слушаться. Палочка в руке казалась чужой, слишком тяжелой, будто выкованной из свинца, раскаленного до температуры пламени. «Я не могу», — пронеслось в голове, отчаянный крик души. «Ты должна», — услышала она ответ, голосом Драко, его ледяной взгляд, брошенный ей украдкой, говорил именно это. В его глазах не было понимания, только холодное требование подчинения.       Грэхэм застонал под мешком, что-то пробормотал — молитву, проклятие, может, имя матери. Гермиона подняла палочку, чувствуя, как каждый нерв в ее теле кричит от ужаса, от отвращения, от собственной ничтожности. Она не видела лица Грэхэма, но чувствовала его смертный страх, как свой собственный. — Авада Кедавра! — выкрикнула она, голос был непривычно сухим и ломанным. Зеленый свет вспыхнул, осветив на мгновение ее лицо — бледное, почти прозрачное, но в этот момент абсолютно бесстрастное - маска, которую она с таким трудом натянула. Грэхэм рухнул без звука, его тело обмякло, и последняя искра жизни из него исчезла, оставив лишь пустоту.       Тишина. Потом — шипение Нагаины, короткое, удовлетворенное. И… смех. Беллатриса закатила безумные глаза, разочарованно фыркнув. — Скучно, — прошептала она, словно зрелище не оправдало ее ожиданий.       Волан-де-Морт медленно поднялся с трона. Его лицо было непроницаемым, но в воздухе вдруг стало тяжелее, словно перед надвигающейся грозой, перед тем, как разверзнется небесная кара. — Ты лишила его страданий, — произнес он мягко, этот мягкий голос был страшнее самого громкого грома. — Ты так искусно вытягивала крики из других предателей в нашу прошлую встречу… Ты подарила ему милость.       Гермиона не дышала. Ей казалось, что каждый вдох теперь станет непосильным испытанием. — Разочарование, — это слово повисло в воздухе, как нож, занесенный над ее собственной шеей. — В следующий раз… я ожидаю большего. Ведь ты умеешь заставлять их страдать, не так ли, моя дорогая?       Она кивнула, тело ее превратилось в единый, дрожащий комок, а голова была пуста, как кукла, из которой вынули нити. — Конечно, мой повелитель, — прошептала она, слова вырывались словно из чужих уст. В ее глазах не было ни отблеска жизни, лишь бесконечная, зияющая пустота       Зал поместья Лестрейндж пылал огнями, но свет не был живым, как в Малфой Мэноре — он был холодным, призрачным, как отблеск на лезвии. Не мерцающее золото, не уютная тень свечей, а резкие, почти искусственные блики, отражающиеся в полированном черном камне стен и в неподвижных, тяжелых гобеленах. Хрустальные бокалы, вытянутые и тонкие, как иглы, звенели, наполненные вином темнее крови — густым, маслянистым, с едва уловимым металлическим привкусом, который, казалось, проникал в самые кости.       Смех, слишком громкий, слишком резкий, резал воздух, словно осколки стекла, падающие на мраморный пол. Это был не смех радости или веселья, а скорее истеричное, механическое карканье, лишенное какой-либо искренности. Подобен был он карканью воронов над полем битвы, возвещающих о пире мертвецов.       Трупы ещё не унесли. Они лежали, свернутые, окровавленные, чужие и при этом пугающе свои – вчерашние враги, сломленные и уничтоженные. Их бледные лица, искаженные гримасами смерти, казалось, наблюдали за этим фарсом, за этим пиром жизни среди мертвых. Тени слуг, бессловесные и словно окаменевшие, тащили безжизненные тела, оставляя за собой темные, быстро впитывающиеся полосы на истертом ковре травы.       Каждый удар их ног отдавался эхом в глубинах сознания. А здесь, в центре этого убранства, Пожиратели Славы пировали, словно ничего не произошло. Они ели. Смеялись. Ломали кости жареных птиц с такой легкостью, как будто не видели, как их соратники падали под заклятиями всего час назад. Ярость, боль, отчаяние, победа — все это смешалось в гуле голосов, создавая неестественную симфонию.       Гермиона стояла у высокого, стрельчатого окна, глядя на бледную луну, проглядывающую сквозь оконное стекло. Она стиснула хрустальный бокал в пальцах так, что костяшки побелели. Вино не касалось её губ — она боялась, что одно лишь прикосновение к этому темному, вязкому содержимому вызовет неудержимый рвотный позыв. Ее все еще потряхивало после использования Непростительного. Неотвратимость, холодная, как смерть, проникала в ее вены, оставляя ощущение собственной гнили.       Драко держался в центре зала, как вечный центр вращения этого темного мира. Его светские улыбки были отточены, как кинжалы, готовые в любой момент вонзиться в жертву. Он ловил взгляды, отпускал двусмысленные фразы, играл свою роль безупречно, являя собой идеальный экспонат этого уродливого зоопарка. Он был воплощением холодной, рассчитанной элегантности, пропитанной страхом и амбициями. Но когда их глаза случайно встречались через переполненный зал, когда его пронзительный, усталый взгляд находил ее, в нем читалось предостережение и сожаление.       Она отвела взгляд, чувствуя, как его все еще прожигает ее насквозь. И тут же, словно по сигналу, почувствовала легкое, но навязчивое прикосновение к своему плечу. Оно было холодным, как прикосновение ползучей змеи. — Наоми, — голос Беллатрисы Лестрейндж был сладким, как отравленный мед. Каждое слово было искусно выверено, чтобы одновременно ласкать и жалить.       Гермиона медленно повернулась, заставляя себя смотреть в эти безумные, горящие угли глаз. Беллатриса стояла слишком близко, ее дыхание касалось щеки Гермионы, принося с собой запах горелого сахара и смерти. Её черные, как смола, волосы, казалось, жили своей жизнью, струясь по плечам, а губы растянулись в улыбке, которая не касалась взгляда, подобно трещине на древнем фарфоре. — Ты сегодня так… сдержанна, — прошептала она, наклоняясь еще ближе, будто делилась интимным секретом, который мог разрушить мир. — Неужели казнь тебя расстроила?       Гермиона заставила себя улыбнуться, подражая безумной грации Беллатрисы. Улыбка казалась деревянной, чужой, натянутой на лице, которое не принадлежало ей. — Просто размышляю, как лучше служить нашему Повелителю, — ответила она, стараясь, чтобы голос оставался ровным, лишенным тени страха или отвращения. — Ах, конечно, — Беллатриса издала смешок, звук которого был похож на ломающееся под давлением стекло. — Он так ценит тебя… Так доверяет… Не каждый удостаивается такой чести. – Её пальцы, длинные и костлявые, сжимались на бархатной ткани рукава Гермионы, ногти, заостренные до формы когтей, впивались в ткань, словно пытаясь добраться до кожи. — Ты такая эффективная, Наоми. — Каждое её слово было пропитано ядом напополам с сарказмом. — Такая умная. Но знаешь… — Беллатриса наклонилась еще ближе, шепча прямо в ухо, — не все разделяют его восхищение.       Гермиона не дрогнула, хотя внутри все сжалось. Она чувствовала, как холодная влага собирается у нее на ладонях, но не могла позволить себе показать это. — Это их проблема, — ответила она, глядя прямо в глаза Беллатрисы, пытаясь погасить в себе страх.       Беллатриса прищурилась, ее взгляд стал острым, как лезвие. Улыбка не исчезла, но стала еще более хищной, еще более угрожающей. — О, я уверена, что ты справишься, — пропела она, её голос стал вкрадчивее, — ты же такая… изворотливая. Такая… находчивая. Ты всегда найдешь выход, не так ли?       Последнее слово прозвучало как проклятие, как вынесенный приговор. Потом она резко отпустила ее руку, сделала шаг назад, и, не переставая улыбаться, добавила, ее смех теперь подхватили более отдаленные голоса: — Просто помни, крошка, — прошипела она, — фавориты меняются. Особенно те, кто слишком много думает. Те, кто слишком много сомневается. И те, кто слишком любопытен.       И прежде чем Гермиона успела ответить, Беллатриса растворилась в толпе, оставив после себя лишь отчетливый, приторный запах горького миндаля и давящее чувство присутствия лезвия у горла. Гермиона выдохнула, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя за собой лишь пустоту.       Она знает? Или просто догадывается? Играет в свою любимую игру, наслаждаясь страхом других? Или, быть может, Беллатриса действительно почувствовала искру чего-то чужеродного в Гермионе, что-то, что могло бы стать угрозой? В любом случае, это было предупреждение — ясное, как выстрел в голову. И если Беллатриса, эта безумная, непредсказуемая сила, решит, что Гермиона — угроза, враг, или просто пешка, которую можно сломать… То следующая голова на эшафоте будет её.       Гермиона сжала в кулаке тёмные волосы Беллатрисы — тонкие, почти невесомые, но такие же живые, как сама их хозяйка. Они слегка шевелились у неё в ладони, будто пытались выскользнуть.       Проходя мимо пьяных Пожирателей, чей смех резал слух, Гермиона чувствовала, как кисло-сладкий запах вина и жареного мяса вступает в зловещий танец с металлическим привкусом крови, витавшим в воздухе. Каждый шаг казался предательством, каждый вздох — вдохом чужого, разлагающегося мира.       Силуэт Драко четко вырисовывался на фоне играющего в камине пламени, бокал в руке казался продолжением его холодной, отточенной грации. Лицо — безупречная маска, скрывающая любые следы человечности. Но когда их взгляды случайно встретились через переполненный зал, Гермиона уловила ту тончайшую, едва заметную рябь, что пробежала по поверхности его глаз — что-то острое, настороженное, как предчувствие бури. Она едва заметно кивнула. Он ответил тем же, короткой, почти болезненной вспышкой.       И в этот момент, когда между ними на мгновение возникла хрупкая связь, их мир раскололся. Тень встала между ними. Волан-де-Морт. Его появление было бесшумным, но его присутствие заполняло собой все пространство, вытесняя воздух, вытесняя жизнь. Тёмный Лорд говорил с Драко тихо, почти ласково, но Гермиона видела, как бледные, костлявые пальцы Тёмного Лорда сжимают рукоять палочки, как его широкие ноздри слегка раздуваются — будто он улавливал запах страха, который, казалось, должен был струиться из Драко, но не струился.       А Драко слушал. Его лицо оставалось непроницаемым, зеркало, в котором не отражалось ничто, кроме холодной вежливости. Но Гермиона, знала его слишком хорошо, она видела, как его брови сходились всё ближе, образуя резкую, глубокую складку между ними. Он не спорил. Не перебивал. Это было хуже, чем спор. Это было полное принятие, пассивное подчинение. Но Гермиона видела, как его пальцы слегка сжали бокал — так, что костяшки побелели, выдавая внутреннее напряжение, боль, которую он так тщательно скрывал.       О чём они говорят? О предательстве? О присяге? О том, как сломать тех, кто отказался подчиниться? Гермиона не могла подойти. Не могла даже замедлить шаг, рискуя привлечь к себе внимание. Любой взгляд, любая мысль, направленная в их сторону, могла стать для нее приговором. Поэтому она вышла, оставив их в этом зловещем круге.       Коридор за дверью был темным, холодным, как сама пустота. Ее шаги глухо отдавались в стенах, каждый звук усиливался, превращаясь в эхо ее собственной тревоги. Дверь туалета захлопнулась с глухим щелчком, как засов, закрывший ее от мира. На мгновение Гермиона позволила себе закрыть глаза, прижавшись спиной к холодной, шершавой поверхности стены. Воздух здесь был плотным, пропитанным запахом дорогих духов и ладана.       Зеркало в массивной позолоченной раме, украшенной витиеватым узором из переплетающихся змей, отражало ее бледное лицо. Тени под глазами, подчеркивающие усталость, едва дрогнувшие губы, выдававшие внутреннюю борьбу. Она разжала кулак — на ее ладони лежали два длинных черных волоса, тонких, как паутина. Волосы, добытые с риском. Гермиона достала из складок мантии маленькую стеклянную пробирку. Волосы скользнули внутрь, словно живые. Она на мгновение задержала взгляд на них, а затем пробирка исчезла во внутреннем кармане, уютно устроившись среди свернутой пергаментной бумаги и запасной палочки. Гермиона глубоко вдохнула, собираясь с силами. Маска должна быть на месте.       Она вышла из туалета, холодная, неприступная. Маска была идеальной — высокомерная, равнодушная, как и подобало одной из приближенных Темного Лорда.       В глубине коридора, там, где тени сгущались в непроглядную, бархатную тьму, раздался тихий, прерывистый всхлип. Заставивший ее остановиться. — Кто здесь? — ее голос прозвучал резко от неожиданности. Но в ответ — лишь внезапная, гнетущая тишина. Она неуверенно замерла, прислушиваясь, напрягая слух. — Вам… вам нужна помощь?       Только эхо ответило ей, услужливо подхватывая каждое слово и возвращая его, искаженное. Гермиона зажгла на кончике палочки слабый огонек. Свет дрогнул, выхватывая из непроглядной тьмы потрескавшиеся стены, покрытые пыльными, выцветшими гобеленами, изображающими сцены охоты и баталий, и крошечную фигурку, сжавшуюся в дальнем углу, как будто пытаясь стать невидимой.       Домовой эльф. Его огромные, печальные глаза, полные слез, блестели в полумраке, отражая слабый свет палочки. Руки и ноги были иссечены мелкими порезами, а в дрожащих пальцах он сжимал маленький, грязный ножик, направленный на себя. — Что случилось? — Гермиона шагнула вперед, не в силах сдержать ужас, застывший в голосе. Очевидная жестокость, обернутая против самого себя. Эльф вздрогнул, словно только сейчас заметил ее . — Дриппи не смеет говорить с гостями! — он всхлипнул, повторяя фразу, словно заученный урок, и тут же, словно в подтверждение слов, вонзил нож себе в ногу. Вскрик боли, который он сдержал, лишь усилил ужас. — Нет! — Гермиона бросилась вперед, но эльф с жалобным писком отполз, прижимаясь к стене, словно ожидая нового удара. —Дриппи — плохой эльф! Дриппи расстроил хозяйку! Дриппи заслужил наказание!— его голос дрожал, а по изрезанным ногам струилась кровь, оставляя алые следы на холодном камне.       Гермиона почувствовала, как внутри нее что-то сжимается, становится горячим и острым, словно раскаленная уголь — смесь гнева, жалости и понимания. Она видела эту саморазрушительную преданность, это искалеченное сознание. — Кто твоя хозяйка? — тихо спросила она, опускаясь на колени, не обращая внимания на то, что подол ее мантии, поглощающей все звуки и запахи, теперь впитывал эту темную, горькую влагу.       Эльф затряс головой, его маленькое тело сотрясалось от рыданий, сжимаемый нож становился еще крепче. — Дриппи не может сказать…       Она опустилась перед ним на колени, словно моля о чем-то, что не могла получить. Она не раздумывала. Не думала о последствиях. Просто видела страдание. — Дриппи должен. Дриппи должен страдать…       И снова поднял нож, целясь в другую ногу. Гермиона, действуя на инстинкте, не раздумывая, подняла палочку. Эльф завизжал, в ужасе уставившись на неё, на свою спасительницу, ставшую причиной нового проступка. Он вдруг вскочил, его глаза расширились от невыносимого ужаса, от осознания своей «вины». — Нет! — прошептал он, и за мгновение до того, как Гермиона успела понять, что происходит, он аппарировал с громким, хлопающим звуком, исчезая в воздухе, как призрачная дымка, оставив после себя лишь кровавые следы на полу и немой вопрос в глазах Гермионы.       И прежде чем Гермиона успела обернуться, из темноты раздался знакомый, почти сладкий, но удушающий голос. — Ну-ну, моя дорогая… Что это ты делаешь в таком… неприглядном месте?       Сердце Гермионы на мгновение замерло, а затем пустилось в галоп, грозя вырваться из груди. За ее спиной, в глубине тени, где обычные люди превращались в призрачные силуэты, стоял Он. Волан-де-Морт. И он смотрел прямо на нее. Гермиона застыла, словно пойманная в ловушку. — Я… — голос ее прозвучал слабым шепотом, едва слышным даже для нее самой. Мозг лихорадочно заработал, перебирая варианты, ища спасительную ниточку в этом бездне страха. Она медленно поднялась с колен, не отводя взгляда от его пылающих красных глаз, горящих в непроницаемой тьме. — Я потеряла кольцо… оно соскользнуло с пальца, а теперь я не могу его найти, Повелитель.       Абсурдность ситуации билась о своды черепа. Потерянное кольцо. Серьезно? Но это было единственное, что приходило на ум. Единственная ложь, которую она могла выдать, будучи загнанной в угол. — Кольцо? — его глаза сузились, когда она кивнула. Это было похоже на наблюдение за препарированием насекомого – медленное, вдумчивое, с оттенком почти хищного любопытства.       Волан-де-Морт протянул руку, и его длинные, бледные пальцы медленно сомкнулись в воздухе, словно ловя невесомую нить, скрытую от всех глаз, кроме его собственных. Это было движение, наполненное зловещей властью. — Дриппи, — его голос был мягким, почти ласковым. Это было обещание чего-то неописуемого.       Пространство перед ними исказилось, словно нагревшись до предела, и домовой эльф снова материализовался, дрожа всем телом. Его огромные, бездонные глаза метались между Гермионой и Темным Лордом, полные немого, парализующего ужаса. — Господин… з-звал Дриппи? — он тут же повалился в глубоком поклоне, лбом касаясь холодного, пыльного пола. Его маленькое тело начало сотрясаться от страха, или, возможно, от осознания того, что он был вызван для исполнения чьей-то игры. — Мисс Наоми потеряла кое-что ценное, — Волан-де-Морт скользнул взглядом по Гермионе, и в этом взгляде было нечто большее, чем просто подозрение. — Найди его.       Эльф поднял голову, его взгляд был полон растерянности, когда он перевел его на Гермиону. В его глазах читался немой вопрос — какое кольцо, госпожа? — но среди ужаса и страха, которые сковали его, он лишь проскрипел: — Д-Дриппи найдет! — И снова исчез с тихим хлопком, оставив после себя лишь пустоту. Тишина в коридоре стала густой, как смола, липкой и давящей. Волан-де-Морт изучал Гермиону. Его красные зрачки сузились, будто видели не только ее лицо, но и мысли, пульсирующие за ним, как пойманные в ловушку светлячки. Гермиона ощущала, как каждая клетка ее тела напряжена до предела, готовая взорваться от страха или, наоборот, замереть навечно. — Как… неловко, — наконец произнес он, и в уголке его тонких губ дрогнула тень улыбки, почти неуловимая, но от этого еще более жуткая. Она почувствовала, как капля пота, холодная и предательская, скатывается по ее спине, оставляя за собой влажный след. — Мой лорд, я не хотела отвлекать вас из-за такой глупости, — ее голос звучал ровно, но внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Она старалась казаться спокойной, но знала, что ее сердцебиение выдает ее.       Он медленно шагнул ближе. Расстояние между ними сокращалось, и Гермиона ощущала исходящий от него ледяной холод, который, казалось, проникал сквозь ткань мантии, сквозь кожу, прямо в кости. — Ничто, что касается тебя, не глупость, — его голос был обволакивающим, почти гипнотическим. Он поднял руку, и его пальцы, острые и бледные, как когти хищника, замерли в сантиметре от ее волос. Гермиона зажмурилась, ожидая прикосновения, но его пальцы лишь слегка коснулись воздуха. — Ты… особенная.       Где-то в глубине поместья раздался звон разбитого стекла – должно быть, Дриппи в панике переворачивал все вверх дном, ища несуществующее кольцо. Волан-де-Морт не моргнул. Его взгляд оставался прикованным к ней, проникая в самые потаенные уголки ее существа. — Я чувствую твою магию. Она… отличается.       Дыхание Гермионы замерло в легких. Как он мог почувствовать это? Ее магия всегда была скрыта, подобно драгоценному камню, запрятанному в темной пещере. Чувствовать ее – это уже было слишком. Это было вторжение, которое пугало ее до глубины души. — Благодарю, мой лорд, — сказала она, стараясь, чтобы ее голос не выдал дрожи.       Его рука наконец опустилась, когда он, казалось, потерял интерес к этому конкретному моменту ее магической ауры. Воздух опять исказился, и с тихим хлопком перед ней вновь появился Дриппи. Эльф выглядел еще более жалким, чем прежде. По его морщинистой коже текли слезы, а глаза были полны отчаяния. — Д-Дриппи искал… — его голос дрожал, полностью лишенный прежней надежды. —Дриппи нашел…       Эльф, словно осенний лист на ветру, дрожал всем своим крошечным существом. Его ладошка трепетно раскрылась, и в ней, словно зловещая капля ночи, лежал массивный перстень с тёмным камнем. Перстень был так велик, так тяжел, что казалось — ещё мгновение, и он раздавит хрупкие пальцы эльфа, превратив их в пыль.       Волан-де-Морт протянул руку — медленно, словно тень, ползущая по стене. Его пальцы, длинные и бледные, как кости давно усопших, сомкнулись вокруг металла. Губы Тёмного Лорда растянулись в ухмылке, но в ней не было ни капли тепла — лишь ледяное сияние торжества, холодное, как зимний ветер над могилами. — Ну что же… — прошипел он, и его голос, острый и скользкий, будто клинок, едва касающийся горла, прорезал тишину.       Он взял руку Гермионы. Её кожа вспыхнула, будто тысячи крошечных игл впились в неё. Желудок сжался в тугой, болезненный узел, но она не дрогнула. Не позволила страху вырваться наружу. Перстень соскользнул на её палец — и тут же беспомощно повис, чужой, неуместный, словно кандалы на тонкой ветке. — Кажется, оно тебе не по размеру, — прошептал Волан-де-Морт, и в его глазах, как в глубине кровавого зеркала, заплясали алые огни. Гермиона подняла взгляд. — Видимо, поэтому оно и упало.       Тишина повисла между ними — густая, тяжёлая, словно воздух перед ударом молнии. Волан-де-Морт не моргнул. — Как… небрежно с твоей стороны, — наконец произнёс он, и каждое слово было отточено, как нож, занесённый над жертвой.       Его пальцы сжали её запястье чуть сильнее — не больно, но так, чтобы она почувствовала: в этом прикосновении таилась сила, способная переломить кости, как сухие ветви.       Волан-де-Морт не шевельнулся. Ни один мускул на его лице не дернулся. Он поднял свою палочку, и в его глазах не отразилось ни малейшего колебания. Глаза, словно два раскаленных угля, застыли на Гермионе. — Авада Кедавра.       Зеленый свет. Яркая, смерть несущая вспышка. Дриппи даже не успел вскрикнуть. Его маленькое тельце, такое хрупкое, рухнуло на пол, пустые глаза уставились в потолок, в мир, который больше не имел к нему никакого отношения. Полная, абсолютная тишина. Гермиона не дышала. Она чувствовала, как ее собственная жизненная сила покидает ее, словно вдыхаемая тем ядовитым зеленым светом. — Как жаль, — произнес он, но в его голосе не было ни тени сожаления. — Ты…разочаровываешь меня. Снова. — Его пальцы теперь легко коснулись ее плеча. Мурашки побежали по спине, сердце замерло, как перед прыжком в бездну. — Слишком мягкая. Слишком человечная.       Он наклонился ближе, приближаясь к ее лицу, и Гермиона зажмурилась, чувствуя, как его дыхание, ледяное, как ветер из могилы, коснулось ее уха. Воздух вокруг нее наполнился его присутствием, подавляющим, всепоглощающим. — Запомни, Наоми, в этой жизни я ненавижу только две вещи,— прошептал он, и его голос проник ей прямо в сознание, искажая реальность. — Грязнокровок…— Пауза. Пауза, которая растянулась на вечность, наполненная невысказанными проклятиями и предвкушением боли. — …И ложь.       Слова, сказанные с таким леденящим спокойствием, ударили сильнее любого Непростительного. — На твоём пальце не было никакого кольца.       Когда она, дрожа всем телом, открыла глаза – его уже не было. Коридор снова погрузился в свою первозданную тьму, Волан-де-Морт исчез, оставив после себя лишь мертвого эльфа на полу и тишину, звонкую, как предсмертный крик. Гермиона осталась одна, задыхаясь в воздухе, пропитанном его отсутствием и ужасом.       Ее пальцы сами собой коснулись пустого места на руке, где должно было быть кольцо. Его слова, его взгляд, его тихое, смертоносное присутствие – все это отпечаталось в ней, как клеймо. Слишком мягкая. Слишком человечная. Ложь. Она действительно лгала, и это стоило жизни Дриппи. Но самым страшным было не это. Самым страшным было осознание того, что он, возможно, видел в ней что-то большее, чем просто слугу. Что-то, что заставляло его играть с ней, наблюдать, изучать... Эта мысль была куда более пугающей, чем любой смертельный проклятие. Она могла только стоять там, в полной тишине, молясь, чтобы подобная встреча никогда больше не повторилась.