Осколки в зеркалах

      Несколько дней на базе текли в странном, оторванном от реальности ритме. Не было ни тревожных сообщений, ни срочных вызовов, ни необходимости поддерживать ледяную маску Наоми. Здесь, под землёй, время измерялось не часами, а тренировками, разговорами и тихими вечерами в каменной келье, где слышалось мерное дыхание Драко на соседней койке.       Гермиона ловила себя на мысли, что чувствует… свободу. Странную, уродливую, опасную свободу. Свободу быть среди тех, кого не нужно обманывать. Свободу видеть, как Драко, сбросив лоск Дмитрия, спорит с Гуннаром о технике боя или с самой суровой знахаркой о свойствах местных трав. Свободу завтракать за одним столом с бывшим магглом-аналитиком и викингом, слушая их споры. Это был хаос, но это был честный хаос.       Она видела, как Драко оттаивает. Не полностью — его осторожность была в крови, — но та напряжённая скованность, что всегда была в его плечах, понемногу уходила. Он даже позволил Прие показать ему свои чертежи, терпеливо выслушивая её безумные идеи, и лишь однажды язвительно заметил: «Если это взорвётся, осколки долетят до самого Лондона». Прия лишь сияла в ответ.       Именно за завтраком на третий день, когда Элиас молча положил перед ней веточку цветущего горного эдельвейса , а Морган кивнула ей в знак того, что внесла их «аномалии» в постоянную базу данных, Гермиона встретилась взглядом с Драко. Ни слова не было сказано. Просто кивок. Решение было принято. Вместе.       Они пришли в кабинет Катарины без приглашения. Та сидела за своим столом, изучая свежие разведданные, и подняла на них взгляд без тени удивления. — Мы согласны, — сказала Гермиона просто, без пафоса. — Мы принимаем ваше предложение.       Катарина отложила перо. Её лицо не выразило ни торжества, ни облегчения. Лишь лёгкое, деловое удовлетворение. — Рада это слышать. Аджай подготовит для вас каналы связи и первые задания. Помните, первое правило — выжить. Второе — не подвести меня. Они кивнули и уже разворачивались уходить, когда Драко остановился. — Мне нужно обсудить один… технический момент, — сказал он, его голос вновь приобрёл тот ровный, ничего не выражающий тон, который он использовал в роли генерала. — Касательно обеспечения. На пять минут.       Гермиона посмотрела на него с лёгким удивлением, но он не встретился с ней взглядом. Катарина изучающе взглянула на него, затем кивнула. — Конечно. Мисс Грейнджер, подождите, пожалуйста, снаружи.       Гермиона вышла в коридор, оставив их одних. Пять минут растянулись в десять. Она слышала за дверью приглушённые голоса, но не могла разобрать слов.             Наконец дверь открылась, и Драко вышел. Его лицо было абсолютно непроницаемым, маска снова была на месте. — Пошли, — коротко бросил он, направляясь по коридору. Она догнала его. — Что это было? Что за «технический момент»? Он не замедлил шаг. — Ничего важного. Вопросы снабжения. Мелочи. — Мелочи, которые обсуждаются десять минут наедине? — не поверила она. Он остановился и посмотрел на неё. В его глазах была твёрдая, почти стальная стена. — Я сказал, ничего важного, Гермиона. Не всё, что я делаю, должно проходить через твоё одобрение.       Это было сказано резко, почти по-старому, ядовито. Но не со злостью. С… предостережением. С просьбой не лезть. Она отступила, почувствовав холодок. Он что-то скрывал. Что-то, что касалось их двоих. Что-то, чего он не хотел ей говорить. — Хорошо, — тихо сказала она, отводя взгляд. — Как скажешь.       Он вздохнул, и его взгляд смягчился. Он потянулся к её руке, но она инстинктивно отдернула её. Боль мелькнула в его глазах, но он ничего не сказал. Они пошли дальше по коридору молча, и хрупкая идиллия последних дней дала трещину, напомнив, что за стенами этой базы всё ещё бушевала война. И что даже здесь, в самом сердце доверия, оставались тени, в которые он не пускал даже её.

***

      Малфой Мэнор, погружённый в предрождественскую тишину, встретил их не гостеприимным теплом, а ледяным, давящим величием. Снег хрустел под ногами, цепляясь за подолы плащей, а в воздухе витал знакомый запах старого дерева, воска и едва уловимой тоски. После шумной, дышащей жизнью базы особняк казался Гермионе гробницей. Их ждали.       Не в парадном зале, а в Малой гостиной, где камин потрескивал, отбрасывая тёплые блики на потертый персидский ковёр. Астория сидела на диване, закутавшись в шаль, её лицо было бледным, но спокойным. Рядом, развалившись в кресле с бокалом виски, восседал Тео с характерной усмешкой на губах. Пэнси, строгая и собранная, деловито разбирала почту. И Влад. Он стоял у камина, спиной к огню, его фигура в простой тёмной рубашке была напряжена, а взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован к Астории.       Когда Драко и Гермиона вошли, все взгляды устремились на них. — Наконец-то! — провозгласил Тео, лениво поднимая бокал. — Наши блудные шпионы возвращаются из логова львицы. Понравилось гостеприимство Катарины? Говорят, она теперь предпочитает камуфляж кринолинам. Очаровательно.       Драко сбросил плащ, его движения были отточенными, привычными. Маска «хозяина дома» легла на его лицо мгновенно. — Она передаёт тебе, Нотт, что твои последние отчёты были, цитирую, «написаны с изяществом пьяного тролля». Но в целом она довольна. Тео рассмеялся, не оскорблённый, а скорее обрадованный. — О, я скучал по её лести! Значит, вы согласились? Влились в наши сумасшедшие ряды? — Мы приняли разумное решение, — холодно парировал Драко, но его взгляд скользнул к Гермионе, и в нём на секунду мелькнуло что-то тёплое, что противоречило его тону. — Разумное, — фыркнула Пэнси, не отрываясь от писем. — Это когда тебе не оставляют другого выхода? Добро пожаловать в клуб.       Гермиона молча устроилась в кресле напротив Астории, с благодарностью принимая бокал вина, который ей молча протянул Влад. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, и она почувствовала его скрытое напряжение. Она наблюдала за ним. Он не смотрел больше на Асторию с той прежней, обжигающей обидой и недоверием. Его взгляд, всё ещё серьёзный теперь притягивался к ней с новой силой — не для того чтобы обвинять, а словно ища подтверждения чему-то. В нём читалась какая-то внутренняя борьба, но уже не разрушительная. Скорее… принятая. Астория чувствовала этот взгляд. Она не встревала в разговор Тео, который язвительно комментировал последние сплетни из Министерства, а сидела, опустив глаза на свои руки, но лёгкий румянец выступил на её щеках. И когда она, наконец, подняла взгляд, то поймала Гермиону. И улыбнулась. Это была не та светская, отстранённая улыбка, что была у них раньше. Это была тихая, тёплая, почти счастливая улыбка, полная понимания и общего секрета. В ней было облегчение. И надежда.       Гермиона ответила ей лёгким кивком. В эту секунду Влад, словно почувствовав этот безмолвный обмен, оторвал взгляд от Астории и посмотрел на Гермиону. Его тёмные глаза смягчились, и он едва заметно кивнул ей, словно говоря: «Да. Всё налаживается.»       Тео, заметив этот взгляд, язвительно ухмыльнулся. — О, какая трогательная картина. Всеобщее примирение. Прямо как в рождественской сказке. Только не хватает, чтобы Драко встал на табуретку и спел колядки.       Драко бросил на него убийственный взгляд, но ничего не сказал, отхлебнув виски. Уголки его губ, однако, дёрнулись. Он был дома. Среди своих. Среди тех, кто знал правду. И несмотря на все опасности, на все тени и недоговорённости с Катариной, впервые за долгое время в этом ледяном особняке повеяло не просто теплом камина, а чем-то, отдалённо напоминающим надежду. И, возможно, даже семью. Странную, сломанную, но свою.       Тихий гул разговоров в гостиной сменился комфортным молчанием, нарушаемым лишь потрескиванием поленьев в камине и тихим звоном хрусталя, когда Влад доливал вина в свой бокал. Атмосфера была странной — напряжённой, но уже не враждебной. Это было затишье после бури, когда все ещё помнят о ранах, но уже начинают учиться жить с шрамами.       Тео развалился в кресле ещё больше, наблюдая за всеми с видом довольного кота. — Ну что ж, раз уж мы все тут такие счастливые и доверчивые, — начал он, растягивая слова, — может, обсудим, что дальше? Катарина не из тех, кто даёт своим новым союзникам отдохнуть на рождественских каникулах. Какие милые поручения она вам вручила? Подбросить волшебную конфетку в чулок самому Тёмному Лорду?       Драко бросил на него уничтожающий взгляд, но ответил ровным, деловым тоном, обращаясь ко всем. — Пока ничего. Только каналы связи и режим полной готовности. Первое задание поступит, когда она сочтёт нужным. До тех пор — обычная жизнь. Дмитрий и Наоми должны вести себя как обычно. — О, «как обычно», — подхватил Тео. — То есть ходить по клубам, тратить галлеоны, а по выходным убивать пару-тройку членов Ордена Феникса вместе с Пожирателями? Блестяще. — Тео, — тихо, но твёрдо предупредила Астория. Он послушно поднял руки. — Ладно, ладно. Молчу. Просто рад, что вы вернулись целыми. И… — его насмешливый взгляд смягчился, став на секунду почти искренним, — …и, кажется, даже не поссорились. Что уже прогресс.       Пэнси отложила последнее письмо и повернулась к ним, сложив руки на коленях. — С «обычной жизнью» могут возникнуть проблемы, — сказала она практично. — Слухи уже ползут. О том, что «Дмитрий» и «Наоми» слишком часто исчезают. Рождество — время званых обедов и светских раутов. Вам придётся появиться на нескольких, чтобы заткнуть рты. Драко мрачно хмыкнул. — Отлично. Именно того мне и не хватало — слушать, как Джесси Пью хвастается своими очередными «подвигами» под щербет. — Зато ты сможешь блеснуть своими новыми познаниями в… что это было, Грейнджер? Магии на основе мантр? — не унимался Тео. Гермиона позволила себе лёгкую улыбку. — Я бы не советовала. Если только ты не хочешь, чтобы твой щербет внезапно зацвёл лотосами или превратился в жидкий огонь. — Зависит от того, кому он предназначен, — парировал Тео.       Влад, до сих пор молча наблюдавший, наконец заговорил. Его низкий голос с лёгким акцентом заполнил комнату, придав словам особый вес. — Будьте осторожны на этих… раутах. После вашего отсутствия к вам будет приковано внимание. Все будут смотреть. Искать слабости. — Его взгляд скользнул по Драко, потом по Гермионе. — Играйте свои роли. Но не переигрывайте. Самое опасное — вызвать подозрение, пытаясь его избежать.       Он говорил с опытом человека, который знал о масках и скрытности не понаслышке. Драко кивнул, воспринимая его слова серьёзно. — А как насчёт… — Гермиона осторожно начала, обращаясь к Астории и Пэнси, — …ваших ролей? Вы остаётесь здесь? Астория покачала головой, поправляя шаль. — Лишь на Рождество, на прием, организованный генералом, конечно. — Астория выразительно посмотрела на Драко— После мы должны разъехаться по своим семьям. Поддержать легенду. — Она поморщилась. — … это будет испытанием для моих актёрских способностей. — А я, — вздохнул Тео, — поеду навещать дорогую тётю. Она до сих пор верит, что я работаю в Министерстве на скучной бумажной работе и что моё самое большое преступление — это опоздать на послеобеденный чай. Милое, глупое создание.       Они продолжали обсуждать планы, распределять роли, придумывать легенды для случайных встреч. Гермиона наблюдала за ними и чувствовала что-то новое. Это уже не была кучка напуганных заговорщиков. Это была команда. Странная, уставшая, саркастичная, но команда. И они принимали её и Драко в свои ряды не как вынужденных союзников, а как своих.       Когда разговор начал затихать и Пэнси объявила, что пора ехать, Влад подошёл к Астории. Он не сказал ничего. Просто протянул ей её перчатки, которые она забыла на диване. Их пальцы соприкоснулись, и он задержал её руку в своей на секунду дольше необходимого. — Береги себя, Астория, — произнёс он тихо, так, что остальные сделали вид, что не слышат. — И ты, Влад, — так же тихо ответила она, и в её глазах вспыхнула та самая надежда, что Гермиона видела раньше.       Проводив их, Драко и Гермиона остались одни в огромной, внезапно опустевшей гостиной. Тишина снова стала давящей, но теперь в ней был иной оттенок. — Ну что ж, — произнёс Драко, подходя к камину и опираясь о мраморную полку. — С возвращением домой, Гермиона.       В его голосе не было радости. Была лишь усталая готовность снова надеть маску. Но когда он посмотрел на неё через плечо, в его взгляде уже не было той стены, что возникла после разговора с Катариной. Была лишь общая усталость и тихое понимание.       Они снова были в клетке. Но на этот раз клетка была больше. И в ней были не только они двое.

***

      Бальный зал особняка Розье напоминал ледяной дворец. Хрустальные люстры, в которых плясали сотни холодных, голубоватых огней, отражались в отполированном до зеркального блеска чёрном мраморе пола. Воздух был густым от дорогих духов, дыма сигар и запаха страха, тщательно скрываемого под масками светской любезности. Здесь собралась вся верхушка нового режима — чистокровные аристократы, Пожиратели, фаворитки с пустыми глазами и бледными улыбками.       Их появление не осталось незамеченным. Дверь распахнулась, и в проёме возникли они. Дмитрий, генерал. Высокий, прямой как клинок, в идеально сидящем мундире из чёрного бархата с серебряными застёжками, напоминающими когти. Его плащ был оторочен мехом, а лицо — бледной, отточенной маской без единой эмоции. Его холодные глаза, цвета зимнего неба, медленно скользнули по залу, оценивая, калькулируя, внушая почти животный ужас. Сила исходила от него волнами — тихая, сдерживаемая, но ощутимая, как давление перед грозой.        Наоми, его правая рука. Шла на полшага сзади, как и полагалось. Её платье было не кричащим, глубокого тёмно-синего цвета. Волосы были убраны в строгую, безупречную причёску, открывая шею и лицо, на котором застыло выражение спокойной, почти скучающей компетентности. Но в её глазах, тёмных и невероятно живых, искрилась опасная, хищная энергия. Она была любимицей Волан-де-Морта. Её боялись не меньше, чем его.       Они вошли, и на секунду гул голосов стих. Десятки пар глаз устремились на них — с восхищением, страхом, завистью. Они были идеальной парой — не в романтическом смысле, а в смысле оружия. Остро отточенный клинок и рукоять из самой твёрдой стали. К ним немедленно устремился хозяин вечера. — Дмитрий! Мисс Морана! Какая честь! — Розье расшаркивался, его улыбка была натянутой и нервной. — Повелитель будет рад вашему прибытию. Он упоминал, что ждёт вашего отчёта. — Он будет получен в своё время, — холодно парировал Драко, едва кивнув головой.       Они двинулись вглубь зала, и толпа расступалась перед ними, как перед ледоколом. Гермиона чувствовала на себе эти взгляды — колющие, оценивающие. Она уловила шёпоток: «…говорят, он в одиночку уничтожил весь отряд мракоборцев в Кенте…», «…а она, слышала, читает мысли? Сам Тёмный Лорд ничего от неё не скрывает…».       Они заняли позицию у огромного камина, изображая из себя неприступную скалу. К ним подходили, кланялись, пытались завести светскую беседу. Драко отвечал односложно, его взгляд постоянно блуждал по залу, отмечая каждую деталь, каждую потенциальную угрозу. Гермиона парировала более изощрённые атаки — комплименты, намёки, попытки выведать информацию — с убийственной вежливостью и лёгкой, ядовитой иронией, от которой самые наглые отступали, почувствовав ожог.       Они были идеальны в своих ролях. Холодный, молчаливый воин и его острая, ядовитая тень. Но под маской было иное.       Когда Драко подносил к губам бокал, его мизинец на секунду касался её руки, спрятанной в складках юбки. Мимолётное, невидимое ни для кого прикосновение. Когда какой-то слишком самоуверенный пожиратель попытался задержать на Гермионе оценивающий взгляд подольше, Драко не сказал ни слова. Он просто медленно перевёл на него свой ледяной взгляд. И мужчина побледнел и поспешно ретировался. Защита. Мгновенная, безмолвная, смертоносная.       А когда в зал вошёл сам Волан-де-Морт, и его змеиный взгляд скользнул по ним, они оба синхронно склонили головы в почтительном поклоне — два идеальных инструмента, готовых к работе. И в груди Гермионы защемило от ненависти и страха, но рядом стоял он. Его плечо почти касалось её плеча. И это давало силы дышать.       Вечер тянулся мучительно долго. Они кружились в вальсе — её рука лежала на его плече, его ладонь едва касалась её талии, дистанция, предписанная протоколом. Их тела двигались в идеальной синхронности, но взгляды были обращены вовне, анализируя, запоминая. — Слева, у колонны, — едва слышно прошептала Гермиона, улыбаясь так, словно делала ему комплимент. — Макнаир. Слишком нервен. — Вижу, — так же тихо ответил Драко, его губы едва шевелились. — Рядом с ним жена Роквуда. Смотрит на тебя с ненавистью. Ревнует к твоему положению. Это был танец внутри танца. Игра внутри игры.       И когда они наконец смогли откланяться и вышли на холодный ночной воздух, где их ждала карета, запряжённая фестралами, маска на лице Драко на мгновение сползла. Он провёл рукой по лицу, и в его глазах читалась такая глубокая, изматывающая усталость, что Гермионе захотелось обнять его прямо здесь, на ступенях, невзирая на смотрящих вслед слуг.       Он помог ей войти в карету, его пальцы сжали её локоть на секунду крепче, чем было нужно. Дверь закрылась, погрузив их в темноту и тишину, нарушаемую лишь стуком колёс по булыжнику.       Карета тронулась, увозя их от ослепительного света и давящей фальши особняка Розье. Внутри царила густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком колёс и их собственным дыханием. Снег за окном кружился в призрачном танце, подсвеченный тусклыми уличными фонарями.       Драко сидел, откинув голову на бархатную обивку, его глаза были закрыты. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь шторки, его лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным и безжизненным. Но Гермиона видела, как напряжена его челюсть, как подрагивает веко. Маска генерала треснула, обнажив измождённую пустоту.       Он не открывал глаз, когда заговорил. Его голос был низким, хриплым от напряжения и тишины. — Иногда мне кажется, что я сойду с ума. От этого… этого вечного спектакля.       Гермиона не ответила. Она знала, что он не ждёт ответа. Ему нужно было просто выговориться, сбросить хоть часть того адского давления, что копилось в нём весь вечер. — Я смотрю на них, — продолжил он, и в его голосе зазвучала горечь, — на этих подхалимов и убийц, и я должен кивать. Улыбаться. Делать вид, что я один из них. Что их восхищение моей «силой» не вызывает у меня рвоты. — Он с силой сжал кулаки, и его безупречные перчатки затрещали по швам. — А потом я смотрю на тебя… и я должен делать вид, что ты всего лишь мой солдат.       Он наконец открыл глаза и посмотрел на неё. В темноте они казались бездонными колодцами, полными боли и ярости. — Он смотрел на тебя сегодня, Грейнджер. Волан-де-Морт. Смотрел так, словно пытался придумать следующий ход. Как на ценную, но опасную шахматную фигуру. И я должен был стоять рядом и делать вид, что это меня не беспокоит. Что я не готов был сжечь весь этот зал дотла только за то, что он посмотрел на тебя таким взглядом. Он выдохнул, и его дыхание сбилось. — Я ненавижу это. Я ненавижу каждую секунду этой лжи.       Гермиона молча слушала, чувствуя, как каждое его слово отзывается эхом в её собственной душе. Она протянула руку через темноту и накрыла его сжатый кулак своей ладонью. Он вздрогнул, но не отдернул руку. Наоборот, его пальцы разжались и сомкнулись вокруг её пальцев с такой силой, что кости затрещали. Это не было объятием. Это было прикосновением двух тонущих людей. — Мы выживаем, Драко, — тихо сказала она. — Это единственное, что мы можем делать. — Выживать? — он горько усмехнулся. — Иногда мне кажется, что мы просто медленно умираем, по кусочку, на каждом из этих раутов.       Он замолчал, снова закрыв глаза, но теперь уже не отпуская её руку. Карета летела сквозь снег, увозя их прочь от мира лжи и страха, в их временное, хрупкое убежище. — Когда это закончится… — он начал и замолк, словно боясь сглазить. — Когда это закончится, — тихо продолжила за него Гермиона, — мы уедем. Далеко отсюда. Где никто не будет знать ни Дмитрия, ни Наоми, ни Драко Малфоя, ни Гермиону Грейнджер. Только мы. Он повернулся к ней, и в темноте его глаза блестели. — Ты веришь в это? — Это единственное, во что я позволяю себе верить, — ответила она просто.       Он не сказал больше ни слова. Просто притянул её руку к своим губам и прижал к ним так сильно, словно это был единственный якорь в бушующем море его реальности.       Карета приземлилась и свернула на знакомую дорогу, ведущую к манору Малфоев. К их крепости. К их единственному месту, где маски, пусть и ненадолго, можно было снять.       И когда они вышли на подъездную аллею, засыпанную свежим снегом, Драко, прежде чем войти в свет парадной двери, на секунду задержал её руку в своей. — Только мы, — тихо повторил он её слова, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не ярость и не отчаяние, а смутная, почти неслышная надежда.

***

      Предрождественская неделя в маноре Малфоев тянулась в странном, двойном ритме. С одной стороны — призрачная, натянутая праздничная суета: эльфы-домовики украшали залы омелой и падубом с алыми ягодами, на кухне пахло имбирным печеньем и глинтвейном, который никто не пил. С другой — леденящая тишина, нависавшая над всем этим, как грозовая туча.       Призрак не праздника, а обещания Волан-де-Морта витал в каждом углу.       Оно висело между ними невысказанным вопросом, тяжёлым взглядом, которым они обменивались через стол, уставленный изысканными, но нетронутыми блюдами. Оно звучало в слишком громких паузах в их редких, осторожных разговорах.       Однажды вечером Гермиона застала Драко в библиотеке. Он не читал. Он стоял у огромного окна, глядя на заснеженные сады, и в его руке был бокал виски, почти полный. Он не обернулся, когда она вошла, но его плечи напряглись. — Он прислал напоминание сегодня, — произнёс он, не отрывая взгляда от тьмы за стеклом. Его голос был плоским, безжизненным. Гермиона замерла у порога. Сердце ушло в пятки. — И что? — Церемония состоится на Йоль. В его новом поместье. Он считает это… символичным. — Драко с силой сжал бокал, и стекло жалобно хрустнуло. — «Величайшая честь для столь преданной и полезной слуги».       Он наконец повернулся к ней. Его лицо было серым от бессонницы и напряжения, а в глазах бушевала немая ярость. — Он хочет отметить тебя. Как скот. Своим клеймом. Сделать тебя своей официальной собственностью.       Гермиона чувствовала, как по её спине бегут мурашки. Страх был холодным и липким. Но сильнее страха была ярость. Такая же, как в его глазах. — Я знаю, — тихо сказала она. — Нет, ты не знаешь! — он резко поставил бокал на подоконник, и виски расплескалось. — Ты не знаешь, каково это! Чувствовать, как эта дрянь впивается в тебя, выжигает плоть и душу! Как она кричит внутри тебя, напоминая, кому ты принадлежишь! — Его голос сорвался на шёпот, полный отвращения и боли. — Я не позволю ему сделать это с тобой.       Он говорил не как генерал. Он говорил как человек, приговорённый смотреть за казнью самого дорогого, что у него есть.       Гермиона подошла к нему. Она не стала его утешать. Не стала говорить, что всё будет хорошо. Она взяла его лицо в свои ладони, заставив посмотреть на себя. Его кожа была холодной. — Слушай меня, — сказала она твёрдо, глядя прямо в его глаза, полные мрака. — Это всего лишь ещё одна метка. Как шрам. Как все остальные. Она не сделает меня его собственностью. Я принадлежу только себе. И тебе. — Она сделала паузу, давая словам проникнуть в него. — А он… он просто поставит печать на том, что думает давно знает. Но я — его самый страшный кошмар. Прямо у него под носом.       Драко закрыл глаза, и его веки задрожали. Он обхватил её запястья, прижимая её ладони к своим щекам. — Я не могу… Я не вынесу, если он причинит т тебе боль. — Он уже причиняет нам боль каждый день, — парировала она. — Эта боль будет просто… более осязаемой. Но это не изменит ничего. Ни меня. Ни нас. Она чувствовала, как он дрожит. Эта мысль терзала его куда сильнее, чем её. — У нас есть время, — прошептала он, проводя большим пальцем по ее ладоням. — До Йоля. Мы что-нибудь придумаем. Катарина… она не позволит этому случиться просто так. Это испортит её планы. Она покачал головой, не отрывая от него глаз. — Ты слишком многого от неё ждёшь, Драко. Для неё мы — разменная монета. Если придётся выбирать между нашим удобством и её прикрытием, она без раздумий принесёт нас в жертву. — Тогда мы придумаем что-нибудь сами, — его голос не дрогнул. — Как всегда. Он наконец открыл глаза. В них всё ещё бушевала буря, но теперь к ней добавилась знакомая, острая решимость. — Ни за что, — прошипел он. — Я убью его своими руками, но он не прикоснётся к тебе.       Он сказал это не как угрозу, а как констатацию факта. Как единственно возможный исход. Они стояли так несколько минут, в тихой библиотеке, залитой лунным светом, пока часы на камине отбивали время, неумолимо приближая их к Йолю. К обещанной «чести». К новой боли.       И когда Драко наклонился и прижал лоб к её плечу, ища утешения, которого не мог попросить словами, Гермиона понимала, что Рождество в этом году будет отмечено не подарками и весельем, а страхом и необходимостью готовиться к битве. Битве за её кожу. За её душу. За их будущее, которое висело на волоске, и этот волосок с каждым днём истончался, грозя оборваться под тяжестью Тёмной метки.

***

      Ночь опустилась над манором, плотная и беззвёздная. В кабинете Драко царил полумрак, освещённый лишь дрожащим пламенем камина. Тени плясали на стенах, цепляясь за корешки старинных фолиантов и придавая комнате вид древнего склепа. Гермиона сидела в кресле, закутавшись в плед, но холод, который она чувствовала, шёл изнутри.       Драко стоял перед камином, спиной к ней, его фигура была напряжённым силуэтом против огня. Он молчал так долго, что она уже подумала, что он не скажет больше ничего. Но когда он заговорил, его голос был тихим, низким и наэлектризованным, словно перед грозой. — Нет, — сказал он. Просто одно слово, отчеканенное в тишине. Он повернулся к ней. Огонь освещал одну половину его лица, делая резкие черты ещё острее, а другую погружая в тень. — Я не позволю ему это сделать. И я не позволю тебе продать свою душу окончательно за тех, кто даже не заслуживает её.       Гермиона вздохнула, устало потирая виски. — Драко, мы обсуждали это. Неприложный обет… — К чёрту обет! — его голос сорвался, прорвав плотину сдержанности. Он сделал шаг вперёд, и его глаза горели в полумраке лихорадочным блеском. — Они взяли с тебя клятву быть их шпионкой, их оружием, их разменной монетой. А что они дали тебе взамен? Что дал тебе Кингсли? Право умереть за его дело? Право носить на себе клеймо монстра? Он опустился перед её креслом на колени, схватив её руки. — Я видел это, Грейнджер. Я видел, как они смотрят на тебя. Не как на героя. Как на инструмент. Удобный, острый, но одноразовый. И когда ты затупишься или сломаешься… — он сжал её руки сильнее, — …они найдут себе новый. — Это не… — попыталась она возразить, но он не дал ей договорить. — Это правда! — его шёпот был яростным, обжигающим. — И ты знаешь это. Ты всегда это знала. Ты просто слишком благородна, чтобы признаться в этом самой себе. Он прижал её ладони к своей груди, и она почувствовала бешеный стук его сердца. — Я не требую, чтобы ты предала их. Я не прошу тебя нарушить твою клятву. — Он посмотрел на неё с такой искренностью, что у неё перехватило дыхание. — Я прошу тебя довериться мне. Всего один раз. Без вопросов. Гермиона замерла, глядя в его глаза — полные отчаяния, надежды и какой-то тёмной, непоколебимой решимости. — Что ты задумал, Драко? — У меня есть план, — признался он, и его голос стал тише, интимнее, почти ласковым. — Я не могу рассказать тебе всё. Не сейчас. Слишком рискованно. Но я прошу тебя… умоляю тебя… просто согласись попробовать. Дай мне шанс вытащить нас обоих из этой ямы. По-настоящему. Он приблизил своё лицо к её, и его дыхание смешалось с её дыханием. — Я не буду убивать Кингсли. Я не буду убивать Тонкс или кого-либо ещё из твоих дорогих членов Ордена. Я даю тебе слово. Но я не позволю им убить тебя. Медленно или быстро. Я не позволю им забрать тебя у меня.       Его слова висели в воздухе, густые и тяжёлые, как обещание и как угроза. Это была не просьба солдата к солдату. Это была мольба мужчины к женщине. — Просто скажи «да», — прошептал он, и его губы почти коснулись её. — Скажи, что ты доверишься мне. Как я доверился тебе, когда пошёл за тобой в самое пекло.       Гермиона смотрела на него, и её сердце разрывалось на части. Разум кричал об опасности, о риске, о безрассудстве слепого доверия. Но её душа, израненная, уставшая от бесконечной войны и предательств, слышала только его боль. Его страх за неё. Его яростную, всепоглощающую потребность защитить её, даже ценой всего.       Она медленно кивнула, не в силах вымолвить слово.       Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога облегчения. Он прижал её ладони к своим губам, и его поцелуй был горячим, почти жгучим. — Спасибо, — он выдохнул ей в пальцы.       Он не стал говорить больше. Он просто поднялся, помог ей подняться и, не отпуская её руки, повёл из кабинета. Их пальцы были сплетены так крепко, словно это была единственная нить, связывающая их с реальностью.       Он не рассказал ей план. Он дал ей нечто большее — свою боль, свой страх и свою абсолютную, безумную веру в то, что он сможет её спасти. И в тот момент, в густой тишине рождественской ночи, этого было достаточно.