Back

      Буро-красный.       Если спросить Джиневру Уизли, какого цвета её судьба, она ответит - буро-красное.       Как её волосы.       Как её кровь.       То ли чистая, то ли грязная настолько, что хоть оттирай.       Да и вся судьба у неё такая, куда не глянь, что не возьми - всё одно и то же, красное, коралловое, кровавое, бурое, что хотите - вся жизнь её такая: полотно, штопанное-перетрёпанное, и не её вина в этом даже - уж не знает она, родилась ли она такой, или сама выстроила себя так. Это полотно - перешитое грубыми нитями местами, но ветерок подует чуть сильнее - всё расходится по швам.       И непонятно, кого уж винить в этой ситуации.       - Ты же не думала, что я заботился о тебе по-настоящему?       Мягкие ресницы поднимаются, в груди что-то рвётся, колотится - больно-больно, страшно-страшно, и мальчик, тот мальчик, её мальчик стоит перед ней в тумане старого Хогвартса - не её Хогвартса, ведь нельзя, нельзя змеям доверять. Говорили часто.       Змеи ядом отпаивают, не давая трезво взглянуть на реальность.       И лучше бы убил он её быстро, чем попытался развратить, поменять, по кусочкам перестроить.       Он смеётся - плечи трясутся, глаза щурятся, и в них тьма сплошная - льётся потоком из двух-сплошных зрачков: тьма Джинни Уизли обволакивает, когда неокрепшие ножки совсем ещё девочки подкашиваются, оседая на пол - одна только груда одежд и скрюченное тельце до судорог груди.       Слёз не было.       Насколько она помнила.       И лучше бы забыла.       Лучше бы вырезала.       Том, её лучший друг Томми - уходит, даже не взглянув на неё.       Ведь она - как та самая картина на стене - один лишь декор.       Оболочка без души.       Это же всегда так, да? Человеку свойственно верить во всё хорошее, правда? Вот и он был. Был таким хорошим, он давал ей всё, и главное - внимание. Папа в реальности - на работе, мама - вечно в домашних делах, и винить её нельзя тоже - а вот Том всегда свободен для неё. Том, покорно выслушивающий все её жалобы, подсказывающий, объясняющий что-то по темам учёбы.       Твердящий о том, что пока она с ним - её ничего не угрожает.       Любви не существует. Только сила и власть.       Ты же так говорил, да, Том?       Эта гарь... эта грязь в её волосах, копоть, вымазанная на лице - щека припечатана к земле, и боль, боль страшная - война, которая шла изнутри - раскол, близившийся к кульминации, перед глазами её рябит от света - но всё потухло.       Не было никого.       Лишь она сама, столкнувшаяся со своим боггортом в физическом обличии.       Во плоти.       Ты думаешь, я бессмертна, правда, Том?       Ну так смотри... смотри на меня.       Ведь всё... всё что я могу - это пытаться быть смелее.       Время поджимает, Джиневра.       Ореховые глаза поднимаются по его одеждам - всё так же, как она помнила - потрёпанная, местами зашитая - всё, что можно было купить за смехотворную сумму, выделенную Министерством простой сироте. Не смотри в глаза - останавливайся на шее, но какая же дрань - ведь даже без глаз она замечает мраморную кожу, тонкие пальцы рук, мягко вплетающиеся в её космы.       Всё, что она может - это быть сильнее.       Ты была вне этого плана, Джин.       - Скажи мне. - голос хрустит, как тот пергамент в дневнике - Джинни пугается сама, вспоминает, как она, в тех припадочных состояниях глотала прописанные таблетки, лишь бы голос его ушёл - лишь бы из памяти, сознания изжечь под корень - будто и не было его, как сама же - упала на пол, ощущая ускользающее сознание из-под закрытых век.       "- Я забыл.       - Поздравляю."       - Что мне делать, Том, скажи мне!       - Спасай себя. Как смогла сделать это раньше.       Выживи, Джиневра. Потому что есть кое-что хуже смерти. Под названием жизнь.       - Не уходи, стой, Том, погоди!       - Время, Джин.       - Не уходи!       Ноги её тогда - изранены о острые камни, и она бежала - бежала со всех ног, будто видя перед собой ускользающую чёрную мантию, всё пытаясь уцепиться, потянуть на себя.       Его не было.       Её Тома не было.       Не было, когда сшибающая волна ярко-зелёного цвета не озарила всё вокруг, заставляя кожу медленно плавиться под изжигающем пламенем, а крику - слететь с обледеневших губ.       - Ты до сих пор в Комнате. - чудится ей шёпот - тихий, почти ласковый, почти - да всё почти, шёпот - голос её кошмара, и холод прижимается к её губ, запечатляя лёгкое прикосновение касанием.       Вставай, Джин.       Где же твоя расхваленная Гриффиндорская храбрость, принцесса?       Вставай!       Пальцы тянутся за палочкой. Тис. Что-то стороннее - между добром и злом, какая та середина - грань, зайдёшь раз - зайдёшь навсегда. Кто же решил её судьбу - она сама, может, судьба, а может - вообще эта палочка?       Рука хватается за хвост слизеренки, потянув на себя, когда Паркинсон перед ней хрюкает от боли в затылке, словно свинья, возмущённо разворачиваясь.       Джинни лишь улыбается, сдавливая каблуком туфли её запястья, смеясь, когда черноволосая стеснённо, умоляюще стоит перед рыжеволосой на коленях, склонив голову.       Любви же.... нет, правда, Том?       Смех отражается от стен.       Ведь Джинни всё ещё там.       Джиневра Уизли всё ещё в комнате.       И раз за разом бьётся в закрытую печатями Салазара дверь под насмешливо-томный взгляд карих глаз.       И парселтанг ей уже не поможет.              Ведь она там.       Джинни - Джиневра - Уизли всё ещё в комнате.