Береги меня

Метель продолжалась три дня, превратив ферму Коренов в остров, отрезанный от остального мира белым морем снега. Эдвард почти не выходил из своей комнаты, появляясь только для того, чтобы взять еду и бутылку виски, затем снова исчезая за дверью. Он не говорил с сыновьями, не смотрел на них, как будто они были призраками, невидимыми для его глаз. Эндрю и Ноа использовали это время, чтобы подготовиться к отъезду. Они собирали вещи, которые могли понадобиться им в пути — теплую одежду, немного еды, которую можно было взять с собой, несколько личных вещей, которые они не могли оставить. Тетради Ноа с его историями, медальон, который Эндрю подарил ему, старая фотография их матери. — Как думаешь, когда мы сможем уехать? — спросил Ноа, складывая свои рубашки в небольшой мешок. Эндрю посмотрел в окно, где снег наконец перестал падать, и небо начало проясняться. — Скоро, — сказал он. — Как только дороги станут проходимыми. Может быть, через день или два. Ноа кивнул, его лицо было серьезным. Синяк на его скуле начал желтеть, а разбитая губа почти зажила, но следы удара отца все еще были видны. — Куда мы поедем? — спросил он. — В Денвер? Эндрю задумался. Денвер был ближайшим крупным городом, но там их могли найти, если отец решит искать. — Может быть, дальше, — сказал он. — Может быть, Сан-Франциско или даже Нью-Йорк. Где-нибудь, где никто не знает нас, где мы можем начать все заново. Ноа улыбнулся, его глаза загорелись от этой мысли. — Нью-Йорк, — повторил он мечтательно. — Я читал о нем. Огромные здания, тысячи людей, театры, библиотеки... Эндрю улыбнулся, видя энтузиазм брата. — Тогда Нью-Йорк, — сказал он. — Мы поедем в Нью-Йорк. Они продолжили собираться, говоря шепотом, чтобы отец не услышал их планы. Они решили уехать на рассвете через два дня, когда снег достаточно утрамбуется, чтобы можно было проехать на лошадях до ближайшей железнодорожной станции. Вечером второго дня, когда они уже почти закончили приготовления, дверь в их комнату неожиданно открылась, и на пороге появился Эдвард. Он был трезв, его глаза были ясными и холодными, и он смотрел на них с выражением, которое Эндрю не мог расшифровать. — Отец, — сказал Эндрю, инстинктивно вставая между Эдвардом и Ноа. — Ты что-то хотел? Эдвард окинул взглядом комнату, замечая собранные мешки, сложенную одежду, все признаки готовящегося отъезда. — Вы уезжаете, — сказал он. Это был не вопрос, а утверждение. Эндрю выпрямился, готовый защищать их решение. — Да, — сказал он твердо. — Мы уезжаем. Завтра на рассвете. Он ожидал гнева, криков, возможно, даже насилия. Но Эдвард просто кивнул, как будто это было именно то, что он ожидал услышать. — Хорошо, — сказал он. — Может быть, так будет лучше. Для всех нас. Эндрю обменялся удивленным взглядом с Ноа. Они не ожидали такой реакции. — Ты... ты не против? — спросил Ноа осторожно. Эдвард посмотрел на него, и на мгновение его лицо смягчилось, в его глазах промелькнуло что-то похожее на сожаление. — Я не был хорошим отцом, — сказал он тихо. — Я знаю это. Я был слишком занят своей болью, своей потерей, чтобы видеть... чтобы видеть, что я делаю с вами. Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями. — То, что я сказал тебе, Ноа, — продолжил он. — О твоей матери. Это было неправильно. Это не твоя вина. Это никогда не было твоей виной. Это была... это была просто трагедия. Несчастный случай. Ноа смотрел на отца широко открытыми глазами, не веря тому, что слышит. — Почему ты говоришь это сейчас? — спросил он. — После всех этих лет? Эдвард вздохнул, и в этом вздохе была вся усталость мира. — Потому что вы уезжаете, — сказал он. — И я не хочу, чтобы вы уехали, думая... думая, что я ненавижу вас. Я не ненавижу. Я просто... я не знаю, как любить. Не после того, как она умерла. Он посмотрел на них обоих, и в его глазах была такая глубокая печаль, что Эндрю почувствовал, как его сердце сжимается, несмотря на все годы обид и боли. — Я оставлю ферму вам, — сказал Эдвард неожиданно. — Когда я умру, она будет ваша. Вы можете продать ее, если захотите, или вернуться и жить здесь. Это будет ваш выбор. Эндрю не знал, что сказать. Это было так далеко от того, что он ожидал услышать от отца. — Спасибо, — сказал он наконец. — Но мы не уезжаем навсегда. Мы просто... нам нужно время. Пространство. Эдвард кивнул, как будто понимая. — Конечно, — сказал он. — Время и пространство. Это то, что нужно молодым людям. Он повернулся, чтобы уйти, но остановился в дверях. — Будьте осторожны, — сказал он, не оборачиваясь. — Мир не всегда добр к тем, кто отличается. С этими словами он вышел, закрыв за собой дверь, оставив Эндрю и Ноа в состоянии шока и замешательства. — Что это было? — прошептал Ноа, когда шаги отца затихли в коридоре. — Он никогда... он никогда так не говорил. Эндрю покачал головой, не менее удивленный. — Я не знаю, — сказал он. — Может быть, он действительно сожалеет. Может быть, он наконец понял, что теряет нас. Ноа подошел к окну, глядя на заснеженные поля, на горы вдалеке, на единственный дом, который он когда-либо знал. — Ты все еще хочешь уехать? — спросил он тихо. — После того, что он сказал? Эндрю подошел к нему и обнял за плечи. — Да, — сказал он твердо. — Одно извинение не стирает восемнадцать лет боли. Кроме того, — он повернул Ноа к себе, глядя ему в глаза, — мы не можем быть вместе здесь. Не так, как мы хотим. Не открыто. Ноа кивнул, понимая. Даже если бы Эдвард полностью изменился, даже если бы он принял их такими, какие они есть, остальной мир не был бы так снисходителен. В маленьком городке, где все знали друг друга...

Эпилог: Нью-Йорк, три года спустя

Нью-Йорк встретил их весенним дождем. Капли барабанили по крыше их небольшого дома в Бруклине, создавая уютную мелодию, под которую Ноа любил писать. Он сидел у окна, наблюдая, как дождь размывает очертания соседних зданий, превращая город в акварельную картину. Его пальцы, испачканные типографской краской, которую он так и не смог полностью отмыть после работы, держали перо, а рядом лежала стопка исписанных листов — его новый роман, который он надеялся однажды опубликовать. Пэти, их лохматый пес неопределенной породы, подобранный на улицах Нью-Йорка в первую зиму, лежал у его ног, изредка вздыхая во сне. Ноа улыбнулся, глядя на собаку. Пэти был первым, кто сделал их маленький дом настоящим домом, кто принес в их жизнь что-то, о чем можно было заботиться вместе. Звук открывающейся двери заставил его поднять голову. Эндрю вошел, стряхивая капли дождя с пальто и шляпы. Его лицо было усталым после долгого дня на стройке, но глаза загорелись, когда он увидел Ноа. — Ты все еще работаешь? — спросил Эндрю, вешая пальто на крючок у двери. — Уже поздно. Ноа отложил перо и потянулся, разминая затекшие плечи. — Я потерял счет времени, — признался он. — История захватила меня. Эндрю подошел к нему и наклонился, чтобы поцеловать в макушку, вдыхая знакомый запах чернил и бумаги, который всегда окружал Ноа. — Ты должен отдыхать, — сказал он с нежным упреком. — Завтра рано вставать. Ноа улыбнулся, поворачиваясь, чтобы поймать губы брата в настоящем поцелуе. — Как прошел день? — спросил он, когда они отстранились друг от друга. Эндрю вздохнул, опускаясь на стул рядом с Ноа. — Тяжело, — признался он. — Но интересно. Мистер Фейнман позволил мне присутствовать на его лекции в Колумбийском университете после работы. Он говорил о квантовой механике. Глаза Эндрю загорелись, когда он начал рассказывать о лекции, о теориях и идеях, которые захватили его воображение. Ноа слушал, улыбаясь. Он не всегда понимал сложные научные концепции, о которых говорил Эндрю, но он любил видеть эту страсть, эту жажду знаний, которая всегда была частью его брата. Три года назад, когда они приехали в Нью-Йорк, у них не было ничего, кроме небольшой суммы денег, которую Эндрю откладывал годами, и мечты о новой жизни. Первые месяцы были трудными — они жили в крошечной комнате в пансионе, работали на любых работах, которые могли найти, экономили каждый цент. Но постепенно, шаг за шагом, они строили свою жизнь. Ноа нашел работу в типографии, где его любовь к словам и историям нашла применение. Эндрю, всегда увлеченный звездами и наукой, начал посещать вечерние курсы в Колумбийском университете, работая днем на стройке, чтобы оплачивать их скромные расходы. Они экономили, откладывали, и в конце концов смогли снять этот маленький дом — не роскошный, но их собственный, их убежище. — Я получил письмо от отца, — сказал Ноа, когда Эндрю закончил свой рассказ о лекции. Эндрю замолчал, его лицо стало серьезным. — Что он пишет? Ноа встал и подошел к комоду, достав из ящика конверт. — Он благодарит за деньги, которые мы отправили, — сказал он, возвращаясь к столу. — Говорит, что ферма в порядке, хотя урожай в этом году не очень хороший из-за засухи. Эндрю кивнул, принимая письмо и пробегая глазами по неровным строчкам, написанным рукой их отца. Несмотря на все, что произошло, они не могли полностью оборвать связь с Эдвардом Кореном. Каждый месяц они отправляли ему небольшую сумму денег и письмо, рассказывая о своей жизни в Нью-Йорке, о работе, о погоде — обо всем, кроме истинной природы их отношений. — Он пишет, что его здоровье ухудшается, — сказал Эндрю, хмурясь. — Возможно, нам стоит отправить больше денег в следующий раз, чтобы он мог обратиться к врачу. Ноа кивнул, глядя на письмо с смешанными чувствами. Их отношения с отцом всегда были сложными, полными боли и недопонимания. Но в последние годы, с расстоянием между ними, казалось, что старые раны начали заживать, хотя шрамы всегда будут оставаться. — Я напишу ему завтра, — сказал Ноа. — Расскажу о новой книге, которую я читаю. Ему нравится, когда я пишу о книгах. Эндрю улыбнулся, складывая письмо и возвращая его в конверт. — Он гордится тобой, знаешь, — сказал он. — Даже если не умеет это показать. Ноа пожал плечами, не уверенный, что может полностью поверить в это. Но он ценил попытку Эндрю найти что-то положительное в их сложных отношениях с отцом. — Ты голоден? — спросил он, меняя тему. — Я приготовил рагу. Эндрю кивнул, и они перешли на кухню, маленькую, но уютную, с окном, выходящим на задний двор, где Ноа выращивал небольшой огород. Пэти последовал за ними, надеясь на свою долю ужина. Они ели в комфортной тишине, изредка обмениваясь взглядами или случайными прикосновениями. Это была их обычная вечерняя рутина, простая и домашняя, но для них она была драгоценной после всех лет, проведенных в страхе и притворстве. — Я встретил сегодня Джеймса и Томаса, — сказал Эндрю, когда они закончили ужин и перешли в гостиную. — Они приглашают нас на ужин в субботу. Ноа улыбнулся, вспоминая пару, которую они встретили несколько месяцев назад на одном из тайных собраний, которые проводились в подвале книжного магазина на окраине города. Джеймс и Томас были вместе уже десять лет, живя под видом "двоюродных братьев, делящих жилье из экономии". Они были первыми, кто показал Эндрю и Ноа, что они не одни, что есть и другие, подобные им, скрывающиеся, но находящие способы быть вместе. — С удовольствием, — сказал Ноа. — Я скучал по ним. Эндрю кивнул, устраиваясь на диване и притягивая Ноа к себе. — Они хорошие люди, — сказал он. — И они понимают... они понимают нас. Ноа прильнул к нему, наслаждаясь теплом и близостью. В Нью-Йорке они все еще должны были быть осторожными, все еще должны были притворяться просто братьями на публике. Но здесь, в их маленьком доме, за закрытыми дверями и задернутыми шторами, они могли быть собой, могли любить друг друга открыто и свободно. — Ты счастлив? — спросил Ноа тихо, глядя на профиль Эндрю, освещенный мягким светом лампы. Эндрю повернулся к нему, его глаза были серьезными и искренними. — Да, — сказал он без колебаний. — С тобой я всегда счастлив. Ноа улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается в его груди от этих слов. — Даже если мы должны скрываться? — спросил он. — Даже если мы никогда не сможем быть вместе открыто? Эндрю взял его за руку, переплетая их пальцы. — Даже так, — сказал он. — Потому что быть с тобой, даже в тайне, лучше, чем быть без тебя открыто. Ноа наклонился и поцеловал его, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, всю свою благодарность за то, что Эндрю всегда был рядом, всегда поддерживал его, всегда любил его, несмотря ни на что. Когда они отстранились друг от друга, Эндрю улыбнулся, его глаза блестели в полумраке комнаты. — Кроме того, — сказал он, — мир меняется. Может быть, не так быстро, как мы хотели бы, но он меняется. Может быть, однажды... Он не закончил предложение, но Ноа понял. Может быть, однажды они смогут жить открыто, без страха и притворства. Может быть, однажды их любовь не будет считаться грехом или преступлением. Может быть, однажды они смогут просто быть вместе, как любая другая пара. — Может быть, — согласился Ноа, хотя часть его сомневалась, что они доживут до такого дня. Но сама мысль, сама надежда была утешением. Они сидели так, обнявшись, слушая, как дождь барабанит по крыше, как Пэти тихо похрапывает у их ног, как часы на стене отсчитывают секунды их общей жизни. И в этот момент, несмотря на все трудности, несмотря на все препятствия, они были счастливы. Они были вместе. Они были дома. Путь, который привел их из маленькой фермы в Колорадо в этот дом в Бруклине, был долгим и трудным. Они потеряли многое — свою прежнюю жизнь, свою невинность, свою веру в простые истины, которым их учили с детства. Но они нашли нечто более ценное — свободу быть собой, свободу любить, свободу строить жизнь по своим правилам. И если эта свобода приходила с ценой — с необходимостью скрываться, с постоянным страхом быть обнаруженными, с болью от того, что их любовь считалась грехом и преступлением, — они были готовы платить эту цену. Потому что альтернатива — жизнь врозь, жизнь в притворстве, жизнь без любви — была для них невыносима. — Я люблю тебя, — прошептал Ноа, уже засыпая в объятиях Эндрю. — Всегда любил. Всегда буду любить. Эндрю крепче обнял его, целуя в макушку. — И я люблю тебя, — ответил он. — Больше всего на свете. И в этот момент, в этом маленьком доме в Бруклине, под шум дождя и тихое дыхание их собаки, они были счастливы. Они были вместе. Они были дома. И это было все, что имело значение.

***

В типографии, где работал Ноа, всегда пахло чернилами и бумагой — запах, который он полюбил с первого дня. Он стоял у печатного станка, наблюдая, как страницы новой книги выходят одна за другой, аккуратные ряды букв, складывающиеся в слова, предложения, истории. — Корен! — голос мистера Голдштейна, владельца типографии, вырвал его из задумчивости. — У меня для тебя новость. Ноа повернулся, вытирая руки о фартук. Мистер Голдштейн, невысокий пожилой мужчина с густой седой бородой и проницательными глазами, подошел к нему, держа в руках конверт. — Что такое, сэр? — спросил Ноа, чувствуя легкое беспокойство. Мистер Голдштейн был хорошим работодателем, но строгим, и его "новости" не всегда были приятными. — Я отправил твой рассказ в "Атлантик", — сказал мистер Голдштейн, протягивая конверт. — И они хотят его опубликовать. Ноа замер, не веря своим ушам. "Атлантик" был одним из самых престижных литературных журналов в стране. Быть опубликованным там было мечтой любого начинающего писателя. — Мой рассказ? — переспросил он, его голос дрожал. — Вы отправили мой рассказ? Мистер Голдштейн кивнул, его обычно суровое лицо смягчилось в редкой улыбке. — Я читал его, когда ты оставил его на столе, — признался он. — Он хорош, Корен. Очень хорош. Я подумал, что миру стоит его увидеть. Ноа взял конверт дрожащими руками и открыл его. Внутри было письмо от редактора "Атлантика", подтверждающее, что его рассказ "Звездный свет" будет опубликован в следующем номере журнала. Там также упоминался гонорар — сумма, которая заставила Ноа широко раскрыть глаза. — Это... это невероятно, — прошептал он, перечитывая письмо, чтобы убедиться, что это не ошибка, не сон. — Я не знаю, как вас благодарить, мистер Голдштейн. Мистер Голдштейн махнул рукой, отметая его благодарность. — Не благодари меня, — сказал он. — Я просто отправил рассказ. Это твой талант заставил их принять его. — Он сделал паузу, глядя на Ноа с серьезным выражением. — У тебя есть дар, Корен. Не зарывай его в землю. С этими словами он повернулся и ушел, оставив Ноа стоять с письмом в руках, все еще не веря в свою удачу. Весь оставшийся день Ноа работал как в тумане, его мысли постоянно возвращались к письму, к факту, что его рассказ будет опубликован, что люди по всей стране будут читать его слова. Он едва мог дождаться конца рабочего дня, чтобы рассказать Эндрю. Когда он наконец вернулся домой, Эндрю еще не было — его занятия в университете часто затягивались до позднего вечера. Ноа приготовил ужин, накормил Пэти, затем сел у окна с книгой, но не мог сосредоточиться на чтении. Его мысли были слишком заняты новостью, которую он не мог дождаться, чтобы поделиться. Когда дверь наконец открылась, и Эндрю вошел, Ноа вскочил на ноги, не в силах сдержать свое волнение. — Эндрю! — воскликнул он, бросаясь к брату. — У меня новости! Эндрю улыбнулся, видя его энтузиазм. — Какие новости? — спросил он, снимая пальто. Ноа протянул ему письмо, не в силах произнести слова. Эндрю взял его и начал читать, его глаза расширялись с каждой строчкой. — Ноа, — сказал он, когда закончил читать, его голос был полон гордости и радости. — Это... это потрясающе! Твой рассказ в "Атлантике"! Ноа кивнул, его лицо сияло от счастья. — Мистер Голдштейн отправил его без моего ведома, — сказал он. — Я даже не знал, пока он не показал мне письмо сегодня. Эндрю отложил письмо и обнял Ноа, поднимая его и кружа по комнате. — Я так горжусь тобой, — сказал он, когда поставил Ноа обратно на ноги. — Я всегда знал, что ты талантлив. Всегда знал, что твои истории заслуживают быть услышанными. Ноа улыбнулся, чувствуя, как слезы счастья наворачиваются на его глаза. — Это всего лишь один рассказ, — сказал он, пытаясь быть скромным. — Это не значит, что я стану известным писателем или что-то в этом роде. Эндрю покачал головой, его глаза были серьезными и уверенными. — Это только начало, — сказал он. — Я верю в тебя, Ноа. Я всегда верил. Они сели за ужин, и Ноа рассказал все подробности своего разговора с мистером Голдштейном, о своих чувствах, когда он прочитал письмо, о своих надеждах и страхах. — Я использовал псевдоним, — сказал он, когда они закончили ужин и перешли в гостиную. — Н. Э. Стар. Н для Ноа, Э для Эндрю. И Стар, потому что... — Потому что я всегда любил звезды, — закончил Эндрю с улыбкой. — Это прекрасный псевдоним. Ноа кивнул, довольный, что Эндрю понял его выбор. — Я подумал, что будет лучше не использовать наше настоящее имя, — сказал он. — На всякий случай. Эндрю понимающе кивнул. Они всегда должны были быть осторожными, всегда должны были помнить о риске быть обнаруженными, о последствиях, если мир узнает правду о их отношениях. — Это мудро, — сказал он. — И, кроме того, многие писатели используют псевдонимы. Это часть традиции. Ноа улыбнулся, благодарный за поддержку Эндрю, за его способность всегда находить положительную сторону в их ситуации. — Я думаю, мы должны отпраздновать, — сказал Эндрю, вставая. — У нас есть бутылка вина, которую мы берегли для особого случая. Я думаю, это определенно особый случай. Он пошел на кухню и вернулся с бутылкой вина и двумя бокалами. Они сели на диван, и Эндрю разлил вино, поднимая свой бокал в тосте. — За Н. Э. Стара, — сказал он с улыбкой. — Будущую литературную звезду Америки. Ноа рассмеялся, но поднял свой бокал, чокаясь с Эндрю. — За нас, — сказал он. — За то, что мы здесь, вместе, свободные. Они пили вино, разговаривали, смеялись, и Ноа чувствовал, как его сердце переполняется счастьем. В этот момент все их жертвы, все их страхи и трудности казались стоящими того. Они были вместе, они были счастливы, они строили жизнь, о которой мечтали. Позже, когда они лежали в постели, Эндрю держал Ноа в своих объятиях, его пальцы нежно перебирали золотистые локоны брата. — Я всегда знал, что ты особенный, — прошептал он. — С самого детства. Ты всегда видел мир иначе, всегда находил красоту там, где другие видели только обыденность. Ноа улыбнулся, прижимаясь ближе к Эндрю. — Ты тоже особенный, — сказал он. — Ты всегда смотрел на звезды, всегда мечтал о большем, всегда верил, что мы можем быть больше, чем просто фермерские мальчики из Колорадо. Эндрю поцеловал его, нежно и медленно, и Ноа ответил на поцелуй, чувствуя, как тепло разливается по его телу. Даже после трех лет вместе, каждое прикосновение Эндрю, каждый поцелуй все еще заставлял его сердце биться быстрее, все еще заставлял его чувствовать себя так, как будто он падает и летит одновременно. Они занимались любовью медленно, нежно, их тела двигались в знакомом ритме, их дыхание смешивалось, их сердца бились в унисон. И когда они достигли пика вместе, Ноа почувствовал, как слезы счастья текут по его щекам, как его сердце переполняется любовью, такой сильной, такой чистой, что она почти причиняла боль. — Я люблю тебя, — прошептал он, когда они лежали после, обнявшись, их тела все еще переплетены, их дыхание все еще неровное. — Я всегда буду любить тебя. Эндрю поцеловал его в лоб, его глаза были полны такой нежности, такой преданности, что Ноа почувствовал, как его сердце сжимается. — И я люблю тебя, — ответил он. — Больше всего на свете. Они заснули так, в объятиях друг друга, их сердца полны надежды и любви, их будущее, несмотря на все трудности, казалось ярким и полным возможностей.