Береги меня

Декабрь пришел с холодными ветрами и первым снегом, укрывшим ферму Коренов белым покрывалом. Работа на полях прекратилась, но забот не стало меньше — скот нуждался в уходе, дрова нужно было рубить, дом поддерживать в тепле. Эндрю стоял во дворе, разрубая поленья для печи. Его дыхание превращалось в облачка пара в морозном воздухе, а руки, несмотря на перчатки, начинали замерзать. Но он продолжал работать, находя в физическом труде способ отвлечься от мыслей, которые преследовали его последние недели. После той ночи, когда он подарил Ноа медальон и книгу, их отношения изменились. Они стали осторожнее, но в то же время ближе. Каждую ночь, когда отец засыпал, один из них тихо перебирался в кровать другого, и они засыпали в объятиях друг друга, просыпаясь до рассвета, чтобы вернуться в свою постель до того, как отец проснется. Но с каждым днем Эндрю все больше осознавал опасность их положения. Слова отца о женитьбе не давали ему покоя. Он знал, что рано или поздно ему придется сделать выбор — либо подчиниться ожиданиям общества и жениться на женщине, которую он не любит, либо рискнуть всем ради любви к брату. — Эндрю! Голос Ноа вырвал его из задумчивости. Он обернулся и увидел брата, идущего к нему через заснеженный двор, с шарфом, обмотанным вокруг шеи, и румянцем на щеках от холода. — Отец поехал в город, — сказал Ноа, подходя ближе. — Сказал, что вернется только к ужину. Эндрю опустил топор, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. Они редко оставались одни на целый день. — Что-то случилось? — спросил он, вытирая пот со лба. Ноа покачал головой. — Нет, просто дела в городе. Что-то связанное с налогами на землю. Эндрю кивнул, затем посмотрел на небо. Серые облака нависали низко, обещая еще больше снега. — Нам нужно закончить с дровами до того, как начнется метель, — сказал он. — Поможешь мне? Ноа улыбнулся, и эта улыбка осветила его лицо, делая его еще красивее. — Конечно, — сказал он. — Я могу складывать поленья, пока ты рубишь. Они работали вместе, в комфортной тишине, изредка обмениваясь взглядами или случайными прикосновениями. Эндрю любил эти моменты, когда они могли просто быть вместе, без страха и притворства. Когда последнее полено было разрублено и сложено, они вернулись в дом, замерзшие, но довольные выполненной работой. Ноа разжег огонь в печи, а Эндрю приготовил горячий чай. — Я закончил читать "Великие ожидания", — сказал Ноа, когда они сели за стол с дымящимися чашками. — Это удивительная книга. Спасибо, что купил ее для меня. Эндрю улыбнулся, наблюдая, как свет от огня играет на лице брата, подчеркивая его скулы и делая его глаза еще зеленее. — Я рад, что тебе понравилось, — сказал он. — О чем она? Ноа оживился, как всегда, когда говорил о книгах. — О мальчике по имени Пип, который влюбляется в девушку из высшего общества, Эстеллу. Она недоступна для него, и он страдает от неразделенной любви. Но потом у него появляется таинственный благодетель, который дает ему деньги, чтобы он мог стать джентльменом и, возможно, завоевать Эстеллу. Эндрю слушал, наслаждаясь энтузиазмом брата, любуясь тем, как он жестикулирует, рассказывая историю. — И что происходит в конце? — спросил он. — Они остаются вместе? Ноа задумался, его лицо стало серьезным. — В оригинальной концовке — нет, — сказал он. — Пип встречает Эстеллу много лет спустя, и они расстаются навсегда. Но Диккенс написал и другую концовку, более счастливую, где есть намек на то, что они могут быть вместе. Эндрю кивнул, думая о параллелях с их собственной ситуацией. — Какая концовка тебе нравится больше? — спросил он. Ноа посмотрел на него долгим взглядом, и Эндрю увидел в его глазах отражение своих собственных мыслей и чувств. — Я хочу верить в счастливый конец, — сказал Ноа тихо. — Хочу верить, что любовь может преодолеть все препятствия. Эндрю протянул руку через стол и взял руку брата в свою. — Я тоже хочу в это верить, — сказал он. Они сидели так, держась за руки, глядя друг на друга через стол, и в этот момент весь мир, казалось, сузился до этой кухни, до этого момента, до них двоих. Снег начал падать за окном, большие хлопья кружились в воздухе, прежде чем опуститься на землю. Ноа посмотрел на окно, затем снова на Эндрю. — Метель начинается, — сказал он. — Отец может задержаться в городе. В его голосе была надежда, которую Эндрю разделял. Ночь без отца в доме означала ночь, когда они могли быть вместе без страха быть обнаруженными. — Возможно, — сказал Эндрю, сжимая руку брата. — Но мы не должны на это рассчитывать. Ноа кивнул, но его глаза все еще блестели от надежды. — Я написал новую историю, — сказал он, меняя тему. — Хочешь послушать? Эндрю улыбнулся, отпуская руку брата и откидываясь на спинку стула. — Конечно, — сказал он. — Я всегда хочу слышать твои истории. Ноа встал и пошел в их комнату, возвращаясь с тетрадью в руках. Он сел рядом с Эндрю, открывая тетрадь на нужной странице. — Это... это немного отличается от того, что я обычно пишу, — сказал он, и Эндрю заметил легкий румянец на его щеках. — Это более... личное. Эндрю почувствовал, как его сердце забилось быстрее от этих слов. — Я хочу услышать, — сказал он мягко. Ноа глубоко вздохнул и начал читать. История была о двух душах, связанных вместе через множество жизней, всегда находящих друг друга, несмотря на все препятствия. В одной жизни они были братьями, в другой — друзьями, в третьей — врагами, но всегда, всегда они любили друг друга, даже когда не должны были. Голос Ноа был мягким и мелодичным, слова текли, как река, унося Эндрю в мир, созданный его братом, мир, где их любовь не была грехом, а была предопределена судьбой, была частью космического плана. Когда Ноа закончил читать, в комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием огня в печи и завыванием ветра за окном. — Это прекрасно, Ноа, — сказал Эндрю наконец, его голос был хриплым от эмоций. — Это... это о нас, не так ли? Ноа кивнул, не поднимая глаз от тетради. — Да, — сказал он тихо. — Я хотел... я хотел верить, что то, что мы чувствуем, не случайно. Что это часть чего-то большего. Эндрю протянул руку и осторожно поднял подбородок брата, заставляя его посмотреть в глаза. — Я верю в это, — сказал он. — Я верю, что мы были созданы друг для друга, в этой жизни и во всех других. Он наклонился вперед и поцеловал Ноа, нежно и осторожно, как будто боялся, что он может разбиться от прикосновения. Ноа ответил на поцелуй, его руки обвились вокруг шеи Эндрю, притягивая его ближе. Они целовались долго, забыв о времени, о снеге за окном, о мире за пределами этой кухни. Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали, их глаза блестели от желания и любви. — Пойдем в нашу комнату, — прошептал Ноа, его голос был низким и хриплым. Эндрю кивнул, не доверяя своему голосу. Они встали и, держась за руки, пошли в свою комнату, закрывая за собой дверь. В комнате было холодно, но они не замечали этого, слишком поглощенные друг другом, слишком потерянные в своих чувствах. Они снова начали целоваться, на этот раз более страстно, более отчаянно, как будто боялись, что этот момент может закончиться в любую секунду. Руки Эндрю скользнули под рубашку Ноа, чувствуя тепло его кожи, контуры его ребер, биение его сердца. Ноа вздрогнул от прикосновения, но не отстранился, вместо этого прижимаясь ближе, как будто хотел раствориться в объятиях брата. — Я люблю тебя, — прошептал Эндрю между поцелуями. — Я люблю тебя так сильно, что иногда это причиняет боль. Ноа посмотрел на него, его глаза были полны такой любви, такой преданности, что Эндрю почувствовал, как его сердце сжимается. — Я тоже люблю тебя, — сказал Ноа. — Больше всего на свете. Они медленно разделись, помогая друг другу с пуговицами и завязками, их пальцы дрожали от нервозности и возбуждения. Когда они наконец стояли обнаженные друг перед другом, Эндрю почувствовал, как его горло сжимается от эмоций. Ноа был прекрасен, его кожа была бледной и гладкой, его тело стройным и изящным, несмотря на годы работы на ферме. Эндрю протянул руку и осторожно провел пальцами по груди брата, чувствуя, как его сердце бьется под ладонью. — Ты уверен? — спросил он тихо. — Мы можем остановиться, если ты не готов. Ноа покачал головой, его глаза были ясными и решительными. — Я никогда не был более уверен ни в чем в своей жизни, — сказал он. — Я хочу этого. Я хочу тебя. Они легли на кровать, их тела переплелись, как ветви деревьев, их дыхание смешалось, их сердца бились в унисон. Они исследовали друг друга медленно, осторожно, открывая новые ощущения, новые способы выразить свою любовь. Когда они наконец соединились полностью, Эндрю почувствовал, как слезы наворачиваются на его глаза от интенсивности эмоций, от чистой, необузданной любви, которую он чувствовал к брату. Ноа смотрел на него, его глаза были широко открыты, полны доверия и любви, и Эндрю поклялся себе, что никогда не предаст это доверие, никогда не причинит боль этому прекрасному существу в его руках. Они двигались вместе, их тела нашли свой ритм, их души соединились в танце, таком же древнем, как сама жизнь. И когда они достигли пика вместе, Эндрю почувствовал, как будто весь мир исчез, оставив только их двоих, связанных вместе не только телами, но и душами, сердцами, судьбами. После они лежали в объятиях друг друга, их тела были покрыты тонким слоем пота, их дыхание постепенно возвращалось к норме. Эндрю гладил волосы Ноа, наслаждаясь их шелковистостью, их золотистым цветом в тусклом свете. — Ты в порядке? — спросил он тихо, беспокоясь, что мог причинить боль брату. Ноа поднял голову, его глаза были ясными и спокойными. — Я более чем в порядке, — сказал он с мягкой улыбкой. — Я счастлив. По-настоящему счастлив. Эндрю улыбнулся в ответ, целуя брата в лоб. — Я тоже, — сказал он. — Я никогда не думал, что можно быть таким счастливым. Они лежали так, разговаривая тихими голосами, делясь мечтами и страхами, планами и надеждами. Снег продолжал падать за окном, метель усиливалась, но внутри было тепло и уютно, и они чувствовали себя защищенными от всего мира. Когда солнце начало садиться, окрашивая снег в оранжевые и розовые тона, они неохотно встали и оделись. Отец мог вернуться в любой момент, и они не могли рисковать быть обнаруженными. — Я приготовлю ужин, — сказал Ноа, застегивая рубашку дрожащими пальцами. Его лицо все еще хранило румянец, а в глазах светилось то особое сияние, которое бывает только у по-настоящему счастливых людей. Эндрю подошел к нему сзади и обнял за талию, уткнувшись носом в изгиб его шеи. — Я помогу тебе, — прошептал он, вдыхая знакомый запах брата, теперь смешанный с ароматом их близости.

***

Они спустились на кухню, то и дело бросая друг на друга взгляды, полные нежности и тайного понимания. Ноа достал из кладовой картофель и начал его чистить, а Эндрю занялся растопкой печи. Снаружи метель усиливалась, ветер завывал в дымоходе, а снег бился о стекла окон, словно пытаясь проникнуть внутрь. — Думаешь, отец вернется сегодня? — спросил Ноа, бросив взгляд на окно, за которым уже почти ничего не было видно из-за снежной пелены. Эндрю нахмурился, подкладывая дрова в печь. — Если он умен, то останется в городе до утра, — ответил он. — В такую метель только безумец поедет по дороге. Ноа улыбнулся, и в его улыбке была надежда. — Значит, у нас может быть еще одна ночь, — сказал он тихо. Эндрю выпрямился и посмотрел на брата. В свете керосиновой лампы Ноа казался почти неземным существом — золотистые волосы, зеленые глаза, тонкие черты лица. Эндрю подошел к нему и осторожно коснулся его щеки. — Еще одна ночь, — повторил он. — Я бы хотел, чтобы у нас были все ночи мира. Ноа прильнул к его ладони, закрывая глаза. — Однажды, — прошептал он. — Однажды так и будет. Они продолжили готовить ужин, работая бок о бок, их движения были синхронными, как у танцоров, исполняющих давно отрепетированный танец. Когда картофельное рагу было почти готово, а хлеб подрумянивался в печи, они услышали звук, заставивший их обоих замереть. Скрип снега под тяжелыми шагами. Эндрю быстро отошел от Ноа, создавая между ними приличное расстояние. Ноа вернулся к плите, его плечи напряглись, а лицо приобрело то нейтральное выражение, которое он всегда надевал в присутствии отца. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и в дом ворвался холодный воздух вместе с снежными хлопьями и фигурой Эдварда Корена. Он стоял в дверном проеме, покрытый снегом, его лицо было красным от холода и алкоголя, а глаза блестели нездоровым блеском. — Отец, — Эндрю сделал шаг вперед. — Мы не ожидали тебя в такую метель. Эдвард стряхнул снег с пальто и шляпы, его движения были неуклюжими и резкими. — Не ожидали, да? — его голос был хриплым и слишком громким. — Наверное, надеялись, что я останусь в городе, чтобы вы могли бездельничать весь день. — Мы не бездельничали, отец, — сказал Ноа, не оборачиваясь от плиты. — Эндрю наколол дров на неделю вперед, а я починил протекающую крышу в курятнике. Эдвард хмыкнул, снимая пальто и бросая его на стул. — Конечно, конечно, — пробормотал он. — Всегда найдете, что сказать. Он прошел к столу и тяжело опустился на стул. Эндрю заметил, как он поморщился, словно от боли. — Ты в порядке, отец? — спросил он, подходя ближе. — Ты выглядишь... — Я в полном порядке, — огрызнулся Эдвард. — Просто чертовски холодно и этот проклятый снег... Налей мне виски. Эндрю послушно достал бутылку из шкафа и налил отцу стакан. Эдвард схватил его и выпил залпом, затем протянул стакан для добавки. — Ужин почти готов, — сказал Ноа, ставя на стол тарелки. — Картофельное рагу и свежий хлеб. Эдвард посмотрел на него с выражением, которое Эндрю не мог расшифровать — что-то между презрением и... чем-то еще, чем-то более тревожным. — Картофельное рагу, — повторил он. — Как твоя мать готовила. Ноа замер, его руки, держащие тарелку, слегка задрожали. Их мать была запретной темой в доме. Эдвард никогда не говорил о ней, никогда не упоминал ее имя. Единственное, что у них было — это старая фотография, которую Эндрю хранил в своем ящике, завернутую в ткань. — Да, — сказал Ноа тихо. — Я нашел ее рецепт в старой книге. Эдвард смотрел на него долгим взглядом, затем снова выпил виски, который Эндрю ему налил. — Ты похож на нее, — сказал он неожиданно. — Оба похожи, но ты... ты больше. Те же глаза. Тот же рот. Ноа не знал, что ответить. Он посмотрел на Эндрю, ища поддержки. — Давайте ужинать, — сказал Эндрю, пытаясь разрядить напряжение. — Рагу остынет. Они сели за стол, и Ноа начал разливать рагу по тарелкам. Эдвард продолжал пить, наливая себе уже четвертый стакан виски. Его взгляд не отрывался от Ноа, и Эндрю чувствовал, как тревога нарастает в его груди. — Как прошла поездка в город, отец? — спросил он, пытаясь отвлечь внимание Эдварда от брата. — Ты уладил дела с налогами? Эдвард перевел взгляд на старшего сына, и его лицо исказилось гримасой. — Налоги, — сказал он с горечью. — Они повышают налоги каждый год. Скоро нам нечего будет есть, потому что все деньги уйдут на эти проклятые налоги. Он сделал еще один глоток виски, затем неожиданно ударил кулаком по столу, заставив тарелки подпрыгнуть. — Двадцать лет я работаю на этой земле! — воскликнул он. — Двадцать лет я проливаю пот и кровь, чтобы сделать эту ферму процветающей, и что я получаю? Налоги, долги и двух сыновей, один из которых слишком занят своими звездами, чтобы по-настоящему работать, а другой... — он посмотрел на Ноа с выражением, от которого у Эндрю похолодело в груди, — другой слишком похож на свою мать. Ноа опустил глаза, его лицо побледнело. Эндрю видел, как его руки дрожат под столом. — Отец, — сказал Эндрю твердо. — Ты пьян. Тебе нужно поесть и лечь спать. Эдвард рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Пьян? — повторил он. — Да, я пьян. И что с того? Разве мужчина не имеет права напиться в своем собственном доме? Он снова посмотрел на Ноа, и его взгляд стал жестким. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? — спросил он. — С тем же осуждением, с каким смотрела она. Как будто я недостаточно хорош. Как будто я разочаровал тебя. Ноа поднял голову, его глаза были широко открыты от удивления и страха. — Нет, отец, — сказал он. — Я не... — Не лги мне! — закричал Эдвард, снова ударяя по столу. — Я вижу это в твоих глазах! Я всегда видел это! Эндрю встал, готовый вмешаться, если отец станет агрессивным. — Отец, пожалуйста, — сказал он. — Ноа не имел в виду ничего такого. Давай просто поужинаем и... — Заткнись! — Эдвард повернулся к нему, его глаза горели гневом. — Ты всегда защищаешь его! Всегда становишься между нами! Как будто я монстр, от которого нужно защищать твоего драгоценного брата! Он встал, пошатываясь, и сделал шаг к Ноа, который все еще сидел за столом, замерев от страха. — Встань, — приказал Эдвард. — Встань и посмотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю. Ноа медленно поднялся, его лицо было бледным, но спокойным. Он встретил взгляд отца без страха, хотя Эндрю видел, как напряжены его плечи. — Да, отец? — сказал он тихо. Эдвард смотрел на него долгим взглядом, и на мгновение Эндрю показалось, что гнев в его глазах сменился чем-то другим — печалью, возможно, или сожалением. Но затем его лицо снова исказилось от ярости. — Ты думаешь, что ты лучше меня, — сказал он, его голос был низким и опасным. — С твоими книгами и историями. Думаешь, что ты особенный. Ноа покачал головой. — Нет, отец, — сказал он. — Я не думаю, что я лучше тебя. Я просто... Он не успел закончить предложение. Рука Эдварда взметнулась с неожиданной скоростью для пьяного человека, и его кулак врезался в лицо Ноа с такой силой, что тот отлетел назад, ударившись о стену. — Ноа! — Эндрю бросился к брату, но Эдвард схватил его за руку, удерживая на месте. — Не вмешивайся, — прорычал он. — Это между мной и ним. Ноа поднялся на ноги, прижимая руку к лицу. Кровь текла из его разбитой губы, но в его глазах не было страха, только глубокая, бесконечная печаль. — Почему ты так ненавидишь меня, отец? — спросил он тихо. — Что я сделал, чтобы заслужить твою ненависть? Эдвард замер, его рука, все еще сжимающая предплечье Эндрю, напряглась. — Ты родился, — сказал он с горечью. — Ты родился, и она умерла. Она умерла, рожая вас обоих, но это ты... это ты был вторым. Это ты убил ее. Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Ноа смотрел на отца, и Эндрю видел, как эти слова ранят его брата глубже, чем любой физический удар. — Это не его вина, — сказал Эндрю, вырываясь из хватки отца. — Это никогда не было его виной. Это был несчастный случай, трагедия, но не вина Ноа. Эдвард повернулся к нему, его глаза были полны слез и ярости. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты не можешь понять. Она была всем для меня. Всем. И он забрал ее. Он снова повернулся к Ноа, делая шаг вперед. — Я смотрю на тебя, и я вижу ее, — сказал он, его голос дрожал. — Я вижу ее глаза, ее улыбку, и это... это разрывает меня на части каждый день. Ноа стоял неподвижно, кровь капала с его подбородка на рубашку, но он не делал попытки вытереть ее. — Мне жаль, отец, — сказал он тихо. — Мне жаль, что я напоминаю тебе о ней. Мне жаль, что она умерла. Но я не просил родиться. Я не просил быть причиной ее смерти. Эдвард смотрел на него долгим взглядом, затем неожиданно его плечи опустились, и он выглядел просто старым, усталым человеком. — Уйди с глаз моих, — сказал он тихо. — Оба. Уйдите. Эндрю подошел к Ноа и обнял его за плечи, поддерживая. — Пойдем, — сказал он тихо. — Пойдем в нашу комнату. Они вышли из кухни, оставив Эдварда стоять посреди комнаты, окруженного осколками своей жизни и своей боли. В их комнате Эндрю усадил Ноа на кровать и осторожно осмотрел его лицо. Губа была разбита, и на скуле начинал формироваться синяк, но, к счастью, ничего не было сломано. — Я принесу воды и тряпку, — сказал Эндрю, направляясь к двери. Ноа схватил его за руку, останавливая. — Не уходи, — сказал он, и в его голосе была такая боль, что сердце Эндрю сжалось. — Пожалуйста, не оставляй меня одного. Эндрю сел рядом с ним и обнял его, прижимая к себе. — Я никогда не оставлю тебя, — прошептал он. — Никогда. Ноа уткнулся лицом в плечо брата, и его тело начало дрожать от беззвучных рыданий. Эндрю держал его крепко, гладя по спине, шепча слова утешения. — Это не твоя вина, — говорил он снова и снова. — Ты не виноват в том, что случилось с мамой. Отец просто пьян и зол, он не имел в виду то, что сказал. Но они оба знали, что это ложь. Эдвард Корен имел в виду каждое слово. Он винил Ноа в смерти своей жены восемнадцать лет, и эта вина, эта ненависть отравляла их семью, их жизнь, их дом. Когда Ноа наконец успокоился, Эндрю осторожно вытер его слезы и кровь с лица краем своей рубашки. — Нам нужно уехать, — сказал он тихо. — Мы не можем больше здесь оставаться. Ноа посмотрел на него, его глаза были красными от слез, но в них появилась искра надежды. — Ты серьезно? — спросил он. — Ты действительно хочешь уехать? Эндрю кивнул, его решимость крепла с каждой секундой. — Да, — сказал он. — Мы уедем, как только метель закончится. У меня есть немного денег, которые я откладывал. Этого должно хватить, чтобы добраться до Денвера. Там мы найдем работу, снимем комнату... Он остановился, видя выражение лица Ноа. — Что? — спросил он. — Ты не хочешь уезжать? Ноа покачал головой. — Нет, я хочу, — сказал он. — Больше всего на свете. Просто... я не думал, что ты когда-нибудь согласишься. Ты всегда говорил, что мы не можем просто взять и уехать, что у нас нет денег, нет образования... Эндрю взял его за руки, сжимая их в своих. — Я был неправ, — сказал он. — Мы найдем способ выжить. Вместе. Главное, что мы будем свободны от этого дома, от отца, от всего этого. Ноа улыбнулся, несмотря на боль в разбитой губе. — Свободны, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Это звучит... это звучит как мечта. Эндрю наклонился и осторожно поцеловал его, стараясь не задеть рану. — Это будет реальность, — сказал он. — Обещаю. Они легли на кровать, обнявшись, слушая, как ветер воет за окном, как снег бьется о стекла. Но впервые за долгое время они чувствовали не страх, а надежду. Надежду на будущее, на жизнь вдали от этой фермы, от этого дома, полного боли и горечи. — Я люблю тебя, — прошептал Ноа, уже засыпая. — Больше всего на свете. Эндрю крепче обнял его, целуя в макушку. — И я люблю тебя, — ответил он. — И я всегда буду рядом, чтобы защитить тебя. Всегда. С этими словами они заснули, держась друг за друга, как будто боялись, что если отпустят, то потеряют навсегда.